Первые ряды подавались в стороны, понуждаемые к этому грозными окриками целителя в набедренной повязке. Мэтью и Рейчел двинулись следом за ним, сопровождаемые индейцами, чьи вопли, смех и возбужденные завывания вновь набирали силу.

Мэтью никогда до этой минуты — даже окунись он с головой в бочку рома и нахлебайся вдоволь — не смог бы вообразить себя в подобной ситуации: чтобы нагишом среди бела дня брести при поддержке Рейчел через толпу горланящих и ухмыляющихся индейцев. Его зрение понемногу восстанавливалось после ослепления ярким светом. Он узрел два десятка круглых деревянных хижин с обмазанными глиной или обросшими мхом стенами; на их торфяных крышах росла густая, как на лугу, трава. Меж домами просматривалось поле с частоколом сочных кукурузных стеблей, при одном виде которых могли бы пасть ниц горемычные фермеры Фаунт-Ройала. Две собаки — серая и темно-бурая — начали обнюхивать ноги Мэтью, но лекарь криком прогнал их прочь. То же повторилось и с четверкой голых коричневых ребятишек, с любопытством подступивших к светлокожему пациенту, а затем, визжа и подпрыгивая, пустившихся наутек.

Под стать лекарю, почти все здешние мужчины (такие же узколицые, сухощавые, с бритыми головами и пучком волос на затылке) практически не пользовались одеждой, тогда как на женщинах были накидки из оленьих шкур либо яркие платья, сотканные из чего-то вроде хлопка. Впрочем, иные из женщин оставляли грудь открытой, каковое зрелище повергло бы в обморок добропорядочных колонистов. Ходили они кто босиком, а кто в мокасинах из оленьей кожи. Многие мужчины щеголяли весьма изощренными синими татуировками, какие можно было заметить и у некоторых женщин постарше. Зачастую татуированы были не только лица, но также грудь, руки, бедра и, надо полагать, все прочие места на их телах.

Настроение было праздничное. Взрослые ликовали и веселились как дети, а неисчислимая детвора оголтело скакала тут и там подобно разыгравшимся бельчатам. Домашняя живность также присутствовала в избытке: свиньи, куры и целая свора лающих собак. Наконец лекарь подвел Мэтью и Рейчел к хижине, расположенной в самом центре поселения, отодвинул украшенный орнаментом полог из оленьей шкуры и впустил чужаков в прохладное, слабо освещенное помещение.

Источниками света служили расставленные по кругу глиняные плошки с горящим маслом. Лицом к этому кругу — на устланном звериными шкурами помосте с трехфутовыми опорными столбиками — восседал, скрестив ноги, мужчина.

При первом же взгляде на него Мэтью замер как вкопанный. От внезапного потрясения его челюсть отвисла так сильно, что едва не упала на пол.

Этот человек — явно местный вождь, правитель, староста, или как он там именовался у дикарей, — носил крошечную набедренную повязку, прикрывавшую только срамное место. Но здесь это было в порядке вещей. А потрясло Мэтью то, что голову вождя венчал длинный белый судейский парик с мелкими кудряшками, а его грудь прикрывал…

Это сон, подумал Мэтью. Чтобы вообразилось такое, надо впасть в сомнамбулический транс.

Ибо грудь вождя прикрывал раззолоченный камзол судьи Вудворда.

— Пата не, — произнес лекарь, подталкивая Мэтью и Рейчел к центру круга, а потом знаками велел им сесть. — Оха! Оха!

Рейчел повиновалась, но попытка Мэтью присесть отозвалась острой болью в ребрах. Скривив лицо, он ухватился за свой обмазанный глиной бок.

— Уг! — подал голос вождь. У него было узкое вытянутое лицо с татуировками в виде колец на обеих щеках. По рукам от плеч до кистей также тянулись татуировки, похожие на синие вьющиеся лозы. Кончики его пальцев были выкрашены в красный цвет. — Се на оха! Пах ке не су на оха саупапа!

Его повелительный голос немедля привел в движение лекаря — тот схватил оседающего на пол Мэтью за правую руку и вернул его в вертикальное положение. Заметив это, Рейчел подумала, что вождь приказывает им обоим стоять, и начала подниматься, но лекарь довольно жестким толчком усадил ее снова.

Вождь встал во весь рост на своем помосте. Его ноги от коленей до босых ступней также были татуированы. Он упер руки в боки и устремил на Мэтью взгляд глубоко посаженных черных глаз. Вид у него был серьезный и внушительный, как и полагалось лицу, облеченному властью.

— Те те вейя, — произнес он; лекарь попятился и покинул хижину. Следующая фраза была обращена к Мэтью. — Урн та ка па пе не?

Мэтью покачал головой. Драгоценный камзол Вудворда был расстегнут на груди вождя, и Мэтью разглядел там фрагменты еще нескольких татуировок. Хотя точный возраст этих туземцев было сложно определить по их внешности, Мэтью пришел к выводу, что вождь еще молод — возможно, всего пятью-шестью годами старше его самого.

— Оум? — спросил вождь, наморщив лоб. — Ка тайнай калмет?

И вновь Мэтью мог лишь непонимающе покачать головой.

Вождь на минуту опустил взгляд и со вздохом скрестил на груди руки, как будто углубившись в размышления. Мэтью со страхом предположил, что он обдумывает наилучший способ умерщвления своих пленников.

Затем вождь поднял глаза и произнес:

— Quel chapeau portez vous?

На сей раз Мэтью чуть не рухнул наземь. Этот индеец обращался к нему на французском языке. Сам по себе вопрос был странным, но прозвучал он несомненно по-французски. Смысл был таков: «Какую шляпу ты носишь?»

Мэтью постарался сосредоточиться, хотя сама мысль о том, что татуированный дикарь может правильно изъясняться на одном из европейских языков, никак не укладывалась у него в голове. От изумления он даже на пару секунд забыл о своей постыдной наготе.

— Je ne porte pas de chapeau, — ответил он, что означало: «Я не ношу шляпы».

— Аш аш! — Вождь искренне, открыто улыбнулся, что сразу добавило этому помещению света и теплоты. Затем он хлопнул в ладоши, как будто в равной степени удивленный и обрадованный тем, что Мэтью понимает его речь. — Tous les hommes portent des chapeaux. Mon chapeau est Nawpawpay. Quel chapeau portez vous?

Теперь Мэтью догадался, что речь идет об именах. Дословно вождь сказал: «Все люди носят шляпы. Моя шляпа Наупаупэ. Какую шляпу носишь ты?»

— О! — сказал Мэтью, кивая. — Mon chapeau est Mathieu.

— Матье, — повторил Наупаупэ, словно взвешивая это имя на языке. — Матье… Мэтью, — продолжил он все так же по-французски. — Очень странная шляпа.

— Пусть так, но эту шляпу мне подарили при рождении.

— А! Но теперь ты родился заново, так что тебе потребуется новая шляпа. И я лично дарю ее тебе: Сразивший Демона.

— Сразивший Демона? Не понимаю. — Он взглянул на Рейчел, которая — не зная ни слова по-французски — оставалась в полном неведении о сути разговора.

— А разве не ты сразил демона, чуть не забравшего твою жизнь? Демона, который бродил по этим землям с тех… о… с каких давних пор, ведают лишь души мертвых, включая душу моего отца. Не счесть наших братьев и сестер, погибших от его клыков и когтей. Мы пытались убить этого зверя. Да, мы пытались. — Он кивнул, снова мрачнея лицом. — Но после каждой попытки демон насылал на нас злые чары. На каждую стрелу, вонзенную в его тело, он отвечал десятком проклятий. Умирали наши младенцы, чахли наши посевы, переставала ловиться рыба, а нашим провидцам являлись картины конца времен. И мы перестали пытаться, чтобы спасти свои жизни. Тогда стало полегче, однако зверь вечно был голоден. Понимаешь? Никто из нас не смел его убить. Лесные демоны все заодно и всегда мстят за своих.

— Но зверь все еще жив, — сказал Мэтью.

— Нет! Наши охотники заметили вас в лесу и пошли следом. Потом на тебя напал зверь! Они рассказали мне, как ты встал перед ним с громким боевым кличем. Жаль, я не видел этого сам! Они сказали, что зверь был ранен. Я послал нескольких человек, которые нашли его мертвым в берлоге.

— А, вот оно что. Хотя… он был старым и больным. Я думаю, он и так уже умирал.

Наупаупэ пожал плечами:

— Очень может быть, Мэтью, но кто нанес ему последний удар? Они нашли твой нож, застрявший у него здесь. — Он ткнул себе пальцем снизу в подбородок. — А если тебя страшит гнев лесных демонов, то можешь не беспокоиться: они мстят лишь моему народу. Твоего народа они боятся.

— В этом я не сомневаюсь, — сказал Мэтью.

Рейчел больше не могла выносить неведения.

— Мэтью, что он говорит?

— Они нашли мертвого медведя и считают, что его убил я. И он дал мне новое имя: Сразивший Демона.

— Вы с ним говорили по-французски?

— Да. Но я понятия не имею, откуда он мог…

— Простите, что прерываю, — сказал Наупаупэ. — Но откуда ты знаешь язык Короля Ла-Пьера?

Мэтью снова перестроился с английского на французский.

— Короля Ла-Пьера?

— Да, из королевства Франз-Эвропэ. Ты принадлежишь к его племени?

— Нет.

— Но у тебя есть от него известия? — спросил он с надеждой. — Когда он вернется в наши края?

— Э-э… ну… я точно не знаю, — растерялся Мэтью. — А когда он был тут в последний раз?

— О, это было еще при жизни отца моего деда. Он научил своему языку моих предков и сказал, что это язык королей. Я хорошо на нем говорю?

— Да, очень хорошо.

— Ах! — Наупаупэ просиял, как мальчишка. — Я часто говорю на нем сам с собой, чтобы не утратить его вкус. Король Ла-Пьер показал нам извергающие пламя палки, он ловил наши лица в твердой лужице, которую доставал из сумки. И еще… у него была маленькая поющая луна. Все это вырезано на табличке для памяти. — Он озадаченно нахмурился. — Очень надеюсь, что он вернется, и тогда я смогу сам увидеть чудеса, которые видел отец моего деда. Такое чувство, словно мне чего-то не хватает. А ты не из его семьи? Тогда как ты научился говорить на королевском языке?

— Меня научил один человек из племени Короля Ла-Пьера, — нашелся Мэтью.

— Теперь понятно! Когда-нибудь… когда-нибудь… — он поднял палец в знак важности следующих слов, — я на облачной лодке поплыву через большую воду во Франз-Эвропэ. Я пройду по их деревне и увижу своими глазами хижину Короля Ла-Пьера. Это должно быть великое и богатое место, и при нем не меньше ста свиней!

— Мэтью! — вмешалась Рейчел, не в силах далее слушать этот непонятный ей разговор. — Что он сказал?

— Твоя женщина, к сожалению, не такая цивилизованная, как мы с тобой, — заметил Наупаупэ. — Она говорит грязными словами, как та бледная рыбина, что мы недавно поймали.

— Бледная рыбина? — заинтересовался Мэтью и знаком попросил Рейчел хранить молчание. — Что за бледная рыбина?

— О, это просто ничтожество. Даже меньше чем ничтожество, поскольку он вор и убийца. Наименее цивилизованная тварь из всех, какие я имел несчастье видеть. А сейчас расскажи мне, что ты знаешь о великой деревне Франз-Эвропэ.

— Я расскажу все, что мне известно об этом месте, — ответил Мэтью, — если ты сначала расскажешь мне о бледной рыбине. Вот эта… одежда на тебе… и украшение на голове… их нашли в его хижине?

— Эти? Да. Они чудесны, не так ли?

Он развел руки в стороны, демонстрируя шитый золотом камзол.

— Могу я узнать, что еще было там найдено?

— Много других вещей. У них должно быть какое-то применение, но я просто ими любуюсь. И еще… конечно… я нашел там мою женщину.

— Твою женщину?

— Да, мою невесту. Мою принцессу. — Его улыбка растянулась от уха до уха, так что лицо показалось разрезанным надвое. — Молчаливая и прекрасная. О, я разделю с ней все мои сокровища, а она наполнит мою хижину сыновьями! Только первым делом ее надо откормить, чтобы стала пожирнее.

— А что стало с бледной рыбиной? Где он сейчас?

— Недалеко отсюда. Были еще две рыбины — совсем старые, — но теперь их здесь нет.

— Нет? А где они теперь?

— Повсюду, — сказал Наупаупэ, вновь широко раскинул руки. — В земле, ветре, деревьях, небе. Сам понимаешь.

Мэтью, кажется, понял, и это его напугало.

— Но ты сказал, что бледная рыбина еще здесь?

— Да, еще здесь. — Наупаупэ поскреб подбородок. — Ты весь полон вопросов, да?

— Дело в том… возможно, я его знаю.

— С ним могут знаться только нецивилизованные твари и падальщики. Он нечист.

— Да, я согласен, но… почему ты назвал его вором и убийцей?

— Потому что он таков и есть! — Наупаупэ сложил руки за спиной и начал совсем по-детски качаться с носков на пятки. — Он убил моего соплеменника и украл у него солнце мужества. Другой человек из моего племени это видел. И мы его схватили. Мы схватили их всех. Они все виновны. Все, кроме моей принцессы. Она невинна. Знаешь, как я это выяснил? Потому что только она пошла с нами по своей воле.

— Солнце мужества? — Мэтью уже догадался, что речь идет о золотой монете. — Что это?

— Это то, что нам дарит дух воды. — Его качания прекратились. — Можешь взглянуть на бледную рыбину, если хочешь. Проверь, знаком ли он тебе, и спроси, какие преступления он совершил.

— А где мне его найти?

— В той стороне. — Наупаупэ указал влево от Мэтью. — В хижине рядом с кучей дров. Не перепутаешь.

— На что он указывает, Мэтью? — спросила Рейчел. — Он куда-то нас посылает?

Она начала подниматься с пола.

— О, нет, нет! — быстро произнес Наупаупэ. — Женщинам не дозволено стоять передо мной в этом месте.

— Рейчел, не вставай, пожалуйста. — Мэтью положил руку ей на плечо. — Очевидно, у вождя так принято. — Затем он повернулся к Наупаупэ. — Можно ей пойти вместе со мной к бледной рыбине?

— Нет. В ту хижину не допускают женщин. Сходи туда и потом возвращайся.

— Сейчас я ненадолго отлучусь, чтобы кое с кем повидаться, — объяснил ей Мэтью. — А ты должна оставаться здесь. Хорошо?

— Куда ты идешь? — Она схватила его за руку.

— У них есть еще один белый пленник, и я хочу его увидеть. Это не займет много времени.

Он пожал руку Рейчел и попытался ободряюще улыбнуться. Рейчел кивнула и неохотно отпустила его ладонь.

— И еще одно, — обратился Мэтью к вождю. — Можно мне какую-нибудь одежду?

— А зачем? Разве тебе холодно в такой жаркий день?

— Не холодно. Просто я не привык, чтобы это болталось на открытом воздухе. — Он указал на свое мужское достоинство.

— А, понимаю! Хорошо, я сделаю тебе подарок.

Наупаупэ сошел с помоста, снял свою крошечную набедренную повязку и протянул ее Мэтью. Последнему пришлось повозиться, надевая повязку, поскольку он мог действовать лишь одной здоровой рукой.

— Я скоро вернусь, — пообещал он Рейчел и вышел из полумрака на яркое солнце.

Хижина с кучей дров по соседству обнаружилась в полусотне шагов от жилища вождя. Стайка галдящих и смеющихся ребятишек наступала на его тень, а парочка самых бойких носилась вокруг, явно насмехаясь над болезненно-медленной походкой Мэтью. Но с приближением к хижине дети поняли, куда он идет, и тотчас испуганно дали стрекача.

Наупаупэ был прав, когда сказал, что Мэтью ни с чем не перепутает это место.

Кровавые мазки на стенах образовывали странные узоры, которые навели бы христианина на мысль о сатанинской природе индейцев. Сонмы мух пировали на засохшей крови и жужжали перед входом, закрытым черной медвежьей шкурой.

Мэтью постоял снаружи, собираясь с духом. Выглядело все это прескверно. Трясущейся рукой он сдвинул в сторону медвежий полог. Навстречу потянуло едким синим дымом. Слабый красноватый свет внутри хижины мог исходить от еще не погасших углей.

— Шоукомб? — позвал Мэтью; никто не ответил. — Шоукомб, ты меня слышишь?

Ничего.

Сквозь дым виднелись только какие-то смутные контуры.

— Шоукомб? — попытался он еще раз и, не услышав ответа, понял, что придется перешагнуть этот жуткий порог.

Набрав в легкие воздуха пополам с дымной горечью, он вошел внутрь. Медвежий полог опустился за его спиной. С минуту он постоял на месте, пока глаза привыкали к темноте. От ужасного, удушающего жара все его тело покрылось потом. Справа от себя он заметил большой глиняный горшок, полный тлеющих углей, которые и были источником дыма и жара.

Что-то пошевелилось — медленное вялое движение — слева от него.

— Шоукомб? — спросил Мэтью, чувствуя сильное жжение в глазах. Он двинулся влево сквозь дымные завихрения.

Наконец, напрягая глаза, он сумел разглядеть некий объект. Более всего это походило на ободранную, кровавую часть говяжьей туши, которую подвесили в коптильне. Объект и впрямь висел на веревках, привязанных к стропилам.

Мэтью подошел ближе, слыша стук собственного сердца.

На первый взгляд, это был просто огромный кусок освежеванного туловища без конечностей. Мэтью замер; перед его лицом извивались щупальца дыма. Дальше он идти не решился, ибо уже все понял.

Возможно, Мэтью издал какой-то звук — стон, вздох или что-то еще. И тогда — медленно, как тянутся пытки в нижних кругах Ада — пришла в движение оскальпированная, покрытая кровавой коростой голова над этим куском мяса. Она склонилась набок, а затем подбородок приподнялся.

Его глаза были на месте, выпирая из глазниц на чудовищно распухшем, сплошь покрытом синяками и черными пятнами крови лице. Век у него не было. Также были отрезаны нос, губы и уши. Измочаленный торс покрывали тысячи мелких порезов, гениталии были выжжены, а рана на их месте затянулась блестящей черной коркой. Таким же сильным пламенем были прижжены обрубки его рук и ног. Вдобавок ко всему эта зверски обработанная топором туша была вдоль и поперек оплетена веревками.

Если и существовали слова, подходящие для описания того первобытного ужаса, который обрушился на Мэтью, то они были ведомы только сквернейшему из всех демонов или святейшему из всех ангелов.

Поднятия подбородка оказалось достаточно для того, чтобы тело слегка качнусь на веревках, которые заскрипели под стропилами, и это напомнило Мэтью крысиные писки в трактире Шоукомба.

Вперед-назад, вперед-назад.

Безгубый рот приоткрылся. Ему не отрезали язык, чтобы он мог молить о пощаде при каждом уколе ножа, при каждом ударе топора, при каждом поцелуе пламени.

Он заговорил сухим дребезжащим шепотом, почти невыносимым для слуха.

— Папаня? — Звучание этого слова было таким же уродливым, как и рот, его произнесший. — Это не я котейку замучил, это Джейми…

Его грудь содрогнулась, и оттуда вырвался душераздирающий всхлип. Выпученные глаза смотрели в пустоту. А потом он захныкал — тихо и жалобно, как перепуганный ребенок.

— Папаня, молю… не дубась меня больше…

И люто изувеченный душегуб зашелся в рыданиях.

Мэтью отвернулся (глаза саднило от дыма и от этого зрелища) и поспешил выйти наружу, пока его рассудок не раскололся на части, как блюдо Лукреции Воган.

И вновь он был ослеплен и дезориентирован ярким светом. Пошатываясь, он вдруг обнаружил себя в окружении голых детишек, которые прыгали, лопотали и радостно улыбались, невзирая на то, что все эти пляски происходили совсем рядом с пыточной хижиной. Прибавив шагу, дабы скорее удалиться от этого места, Мэтью чуть не упал, а его неловкие движения и взмахи одной рукой в попытке сохранить равновесие вызвали у детей взрыв смеха — возможно, им показалось, что он пляшет с ними за компанию. Обливаясь холодным потом, он ощутил рвотные позывы, согнулся пополам и изверг на землю содержимое желудка, отчего ребятня вновь рассмеялась и заскакала вокруг с удвоенной энергией.

Он побрел дальше, а компания юных весельчаков меж тем пополнилась темно-рыжим одноухим псом. Мутная пелена перед глазами мешала выбрать верное направление среди одинаковых с виду хижин. Это шествие вызвало интерес и у взрослых туземцев, перебиравших зерно или вязавших корзины. Они отложили свои занятия и примкнули к его ликующей свите, словно он был каким-то властителем или знатным вельможей, чья слава блистала вровень с блеском солнца. Галдеж и хохот нарастали одновременно с ростом числа его последователей, что лишь усугубляло ужас Мэтью. Собаки гавкали у него за спиной, дети сновали под ногами. Вдобавок его буквально убивала боль в ребрах — но что такое боль, если подумать? В своем полуобморочном состоянии он вдруг понял, что никогда не испытывал настоящей боли, хотя бы отдаленно сравнимой с тем, что довелось претерпеть Шоукомбу. За мельтешением улыбающихся коричневых лиц он разглядел солнечные блики, а затем и водную поверхность. Он упал на колени и погрузил лицо в воду, не обращая внимания на жестокую ломоту в костях.

Он всасывал воду на звериный манер и по-звериному дрожал всем телом. Поперхнулся и начал кашлять, брызгая водой из ноздрей. Потом сел на корточки. С его лица стекали капли, а толпа позади знай себе веселилась.

Оказалось, что он сидит на берегу маленького водоема — вдвое меньше источника в Фаунт-Ройале, но с такой же голубой водой. Поблизости две женщины наполняли бурдюки. Золотые лучи на водной глади вызвали в памяти Мэтью тот день, когда он увидел похожую игру солнечного света на озерце близ особняка Бидвелла.

Он зачерпнул воду ладонью и прижал ее к лицу; струйки побежали по горлу и далее по груди. Разгоряченное сознание понемногу остывало; зрение начало проясняться.

Он подумал, что эту деревню можно было бы счесть зеркальным отражением Фаунт-Ройала. Как Бидвелл выбрал то место для своего города, так и эти индейцы обосновались именно здесь — неведомо с каких давних пор — из-за наличия рядом источника чистой воды.

Тут до Мэтью дошло, что шум толпы стих. На него упала тень, и рядом раздался голос:

— На унхух пах ке не!

Двое мужчин — осторожно, чтобы не бередить раны, — помогли Мэтью встать на ноги. Потом он повернулся к говорившему, еще ранее сообразив, кто отдал этот приказ.

Наупаупэ был четырьмя дюймами ниже Мэтью, но высокий судейский парик давал ему преимущество. Золотое шитье камзола сияло под ярким солнцем. С добавлением к этому вычурных татуировок, Наупаупэ являл собой весьма эффектное зрелище — ни дать ни взять важная птица. В паре шагов позади него стояла Рейчел, цветом глаз также подобная чистому золоту.

— Прости мой народ за любопытство, — произнес Наупаупэ на «королевском языке» и с улыбкой пожал плечами. — Мы не часто принимаем гостей.

Мэтью все еще мутило. Он медленно моргнул и поднес руку к лицу.

— А то, что вы сделали с Шоукомбом… с бледной рыбиной… тоже часть вашего развлечения?

Наупаупэ откровенно изумился:

— О нет! Конечно нет! Ты все неправильно понял, Сразивший Демона! Ты и твоя женщина — наши почетные гости! Ты оказал большую услугу моему народу! А бледная рыбина — гнусный злодей!

— Так вы наказали его за убийство и воровство? Почему бы вам его не прикончить, проявив хоть немного милосердия?

Наупаупэ задумался над его словами.

— Милосердие? — переспросил он, морща лоб. — А что такое милосердие?

Очевидно, французский путешественник, выдававший себя за короля, не разъяснил туземцам это понятие.

— Милосердие, — сказал Мэтью, — это способность… — он помедлил, подбирая правильные слова, — вовремя избавить жертву от излишних страданий.

Морщины на лбу Наупаупэ углубились.

— Страдания? А это что такое?

— Это то, что ты чувствовал, когда умер твой отец, — сказал Мэтью.

— А, вот оно что! То есть ты предлагаешь вспороть белой рыбине брюхо и скормить его кишки собакам?

— Я думаю… ножом в сердце будет быстрее.

— Но нам не нужно, чтобы было быстрее, Сразивший Демона. Нам нужно показать всем, как караются подобные преступления. Детям и старикам особенно нравится его пение в ночи. — Наупаупэ уставился на воду, продолжая размышлять. — Насчет этого милосердия. Именно так поступают во Франз-Эвропэ?

— Да.

— Тогда другое дело. Мы должны брать с них пример. Хотя… нам будет его не хватать. — Он повернулся к стоявшему рядом воину со сплошь татуированным лицом. — Се ока па неха! Ну се кэйдо на кай ичиси!

Последний шипящий звук он сопроводил колющим движением, дополнив его поворотом невидимого лезвия и жестокими рассекающими ударами крест-накрест, что покоробило Мэтью. Воин тотчас умчался прочь, пронзительно вопя и завывая на бегу, а за ним с аналогичными звуками последовало большинство зрителей — мужчин, женщин и детей.

Мэтью должен был бы испытать некоторое облегчение, однако этого не произошло. Тогда он вернулся к другой, более важной для него теме.

— Что такое «солнце мужества»? — повторно спросил он.

— Это дар, приносимый духом воды, — ответил Наупаупэ. — А также лунами и звездами от великих богов.

— Духом воды?

— Да. — Наупаупэ указал на озерцо. — Дух воды живет здесь.

— Мэтью, о чем он говорит? — спросила, приблизившись, Рейчел.

— Я и сам еще не разобрался, — сказал он. — Но я пытаюсь…

— Аш аш! — Наупаупэ погрозил ему пальцем. — Дух воды может обидеться, услышав грязные слова!

— Прошу прощения. Могу я узнать — если это не возбраняется, — каким образом дух воды доставляет вам солнца мужества?

Вместо ответа Наупаупэ шагнул с берега в озеро и продолжил идти, пока вода не достигла его бедер. Тут он остановился и, придерживая одной рукой парик на голове, начал шарить другой рукой по дну. Раз за разом он извлекал оттуда пригоршню ила и просеивал его между пальцами.

— Что он там ищет? — тихо спросила Рейчел. — Ракушки?

— Не думаю.

Его так и подмывало рассказать Рейчел о Шоукомбе в надежде, что после этого ему самому станет легче, но было бы неправильным переносить на нее бремя этого ужаса. Он наблюдал за тем, как Наупаупэ переместился на другое место, чуть поглубже, наклонился и продолжил поиск. Камзол Вудворда уже насквозь промок спереди.

Через минуту вождь еще раз сменил позицию. Рейчел вложила свою ладонь в руку Мэтью.

— Никогда не видела подобного места. Вокруг всего селения стоит сплошная стена деревьев.

Мэтью хмыкнул, продолжая следить за Наупаупэ. Защитная стена деревьев была еще одной деталью, роднившей это место с Фаунт-Ройалом. Как будто два поселения, разделенные множеством миль, в то же время были связаны между собой каким-то самым неожиданным образом.

Близость Рейчел и тепло ее ладони напомнили ему об их недавнем соитии. Впрочем, этот эпизод и так не выходил у него из головы с момента пробуждения. Но ведь это была лишь иллюзия, не так ли? Разумеется, так. Рейчел ни за что не полезла бы на ложе к умирающему, чтобы с ним совокупиться. Пусть даже он был ее спасителем. Пусть даже она думала, что ему осталось недолго жить на этом свете.

Но… просто предположение… вдруг на тот момент уже было понятно, что он идет на поправку? Что, если… сам лекарь подтолкнул ее к такому физическому и эмоциональному контакту, — может, у индейцев это считается лечебной процедурой сродни… сродни кровопусканию?

Если это было так, то доктор Шилдс мог бы у них многому поучиться.

— Рейчел, — произнес Мэтью, легонько поглаживая пальцами ее руку, — ты…

Он запнулся, не зная, как к этому подступиться. И выбрал кружной путь.

— Тебе давали носить другую одежду? Ну, то есть… индейскую одежду?

Она встретилась с ним глазами.

— Да. Это молчаливая девушка принесла мне одежду в обмен на синее платье, которое было в твоей сумке.

Мэтью помедлил, пытаясь прочесть правду в ее глазах. Если они с Рейчел действительно занимались любовью, признаваться в этом она не спешила. И выражение ее лица не давало даже намека на что-либо подобное. Вот в чем заключалась суть проблемы: она могла отдаться ему как в искреннем порыве чувств, так и в порядке своеобразного лечения по совету индейского знахаря, который казался Мэтью вылепленным из одного теста с Исходом Иерусалимом. С другой стороны, это могло быть всего лишь его фантазией, порожденной смесью желания, лихорадки и дурманящего действия дыма.

Где же здесь правда? А правда, подумал он, в том, что Рейчел все еще любила своего мужа. Или, по крайней мере, память о нем. Мэтью понял это хотя бы по тому, как она старалась о нем не говорить. Если это вообще могло быть предметом разговора. Возможно, она хранит чувство к нему, как букетик розовых гвоздик. Но уж точно не красных роз, в том-то все и дело.

Он мог бы спросить, какого цвета было полученное ею индейское платье. Он мог бы описать его во всех деталях. И вполне мог уже в самом начале описания нарваться на ответ, что ничего подобного она никогда не носила.

Быть может, ему и не надо знать. Может, на самом деле он и не хочет знать. Может, лучше оставить все это невысказанным, и пусть граница между реальностью и фантазией остается ненарушенной.

Он прокашлялся и вновь посмотрел в сторону озера.

— Ты говорила, что вместе с индейцами мы добирались до этой деревни около часа. Не помнишь, в каком направлении?

— Солнце сначала было слева, а потом светило в спину.

Он кивнул. Получается, они примерно час шли обратно, в сторону Фаунт-Ройала.

Наупаупэ еще раз сменил место поиска и сказал:

— Дух воды не прочь пошалить! Иногда он дарит их сразу помногу, а иногда приходится долго искать, чтобы найти хоть одно!

И он с ребяческой улыбкой вернулся к своему занятию.

— Это невероятно! — сказала Рейчел, качая головой. — Просто невероятно!

— Что именно?

— То, что он говорит по-французски и ты его понимаешь! Я бы не смогла удивиться сильнее, если бы он знал латынь!

— Да, он на удивление… — Речь Мэтью оборвалась так внезапно, словно на него рухнула каменная стена.

— Боже мой, — прошептал он. — Вот в чем дело!

— Что?

— «Не знать латыни»… — Лицо Мэтью раскраснелось от волнения. — Миссис Неттлз слышала, как эти слова бормотал преподобный Гроув в гостиной Бидвелла. «Не знать латыни». Вот он, ключ!

— Ключ? К чему?

Он посмотрел на Рейчел, теперь и сам улыбаясь, как ребенок.

— Ключ к доказательству твоей невиновности! То, чего мне так не хватало, Рейчел! А он был на самом виду, подобно… — В поисках подходящего сравнения он потрогал свой щетинистый подбородок. — Подобно усам на лисьей морде! Этот хитрый лис не может…

— Ага! — Наупаупэ взметнул руку, по запястье покрытую илом. — Я нашел!

Мэтью шагнул в воду ему навстречу. Вождь раскрыл ладонь и продемонстрировал серебристую жемчужину. Не так уж много, но вкупе с осколком блюда Лукреции Воган этого было уже достаточно. Дабы проверить свою догадку, Мэтью прошел мимо вождя и по грудь углубился в озеро.

Так и есть! Догадка подтвердилась: он явственно ощутил течение, огибающее его колени.

— Вода движется, — сказал он.

— Верно, — согласился Наупаупэ. — Это дыхание духа. Порой оно сильнее, порой слабее. Но оно есть всегда, это дыхание. Тебя интересует дух воды?

— Да, очень интересует.

— Хм… — Наупаупэ кивнул. — Не знал, что ваш народ религиозен. Поскольку ты почетный гость, я покажу тебе Дом Духов.

И он повел Мэтью и Рейчел в сторону ближайшей к озерцу хижины. Ее стены были окрашены в синий цвет, а вход закрывал полог, затейливо скомпонованный из индюшачьих и голубиных перьев, кроличьего меха, лисьих шкурок вместе с головами, а также шкур других животных.

— Однако, — сказал Наупаупэ, — твоей женщине туда входить нельзя. Духи удостаивают беседой только мужчин, а говорить с женщиной могут лишь через посредство мужчины. Кроме, конечно, тех женщин, которые рождаются с отметинами духа и становятся провидицами.

Мэтью кивнул, сообразив, что «отметины духа» в одной культуре — это те же «метки Дьявола» в другой. Он сказал Рейчел, что, согласно местным обычаям, ей следует остаться снаружи, после чего вместе с вождем вошел в хижину.

Внутри стоял густой полумрак, рассеиваемый единственным светильником — маленьким глиняным горшочком с горящим маслом. Но здесь хотя бы не было разъедающего глаза дыма. Дом Духов казался пустым, насколько мог разглядеть Мэтью.

— Здесь надо говорить уважительно, — сказал Наупаупэ. — Этот дом построил мой отец много лет назад. Я часто прихожу сюда с ним посоветоваться.

— И он дает тебе советы?

— Ну… это не то чтобы советы. Однако он мне отвечает. Выслушивает все, что я говорю, а потом отвечает одно и то же: «Сын мой, поступай как знаешь».

Наупаупэ взял в руки глиняный горшочек.

— Сейчас ты увидишь дары духа воды.

Он направился вглубь хижины, светя дрожащим масляным огоньком, и Мэтью последовал за ним.

Но и здесь ничего не было. Кроме одной вещи. На полу стояла чаша побольше, наполненная мутной жижей. Наупаупэ опустил туда руку, в которой держал жемчужину, и вынул ее уже вместе с зачерпнутой грязью.

— Это знак почтения духу воды, — пояснил он и подошел к дальней стене. В отличие от других стен из неотесанных сосновых бревен, эта была покрыта толстым слоем засохшего ила из озера.

Наупаупэ приложил к этой стене грязную ладонь вместе с жемчужиной и загладил это место.

— Теперь я должен обратиться к духу, — сказал он и продолжил на своем языке, тихо и нараспев: — Па не са нехра каи ке пану. Ке на пе пе кайру.

Напевая, он водил огоньком вдоль стены.

Сначала вспыхнул красный отблеск, потом синий.

Затем… снова красный… золотой… еще золотой, еще с дюжину золотых… серебряный… пурпурный и…

…беззвучный взрыв красок расплеснулся по всей стене вместе с качающимся туда-сюда пламенем: изумрудно-зеленые, рубиново-красные, сапфирово-синие… и золотые, золотые, тысячу раз золотые отблески…

Мэтью охнул, чувствуя, как встают дыбом волосы на загривке.

Эта стена была настоящей сокровищницей.

Пиратский клад. Сотни драгоценных камней — небесно-голубых, темно-зеленых, светло-янтарных, прозрачно-бесцветных, — а также золотых и серебряных монет в количестве, способном вскружить голову и вызвать обильное слюнотечение даже у настоящего короля Франз-Эвропэ. И это при том, что Мэтью увидел только верхний слой. В целом же наслоение ила было не менее четырех дюймов в толщину при ширине и высоте в четыре и шесть футов соответственно.

Так вот куда все это кануло. В грязевую стену этой хижины в этой деревушке среди этого дремучего леса. То ли ему померещилось, то ли он вправду услышал голоса Бога и Дьявола, хохочущие в унисон.

Теперь все стало ясно. Любые предметы, попадавшие в источник Фаунт-Ройала, уносились течением подземной реки. Конечно, они далеко не сразу попадали сюда. На все нужно время. Возможно, вход в эту реку — где-то в глубинах бидвелловского источника — был диаметром всего лишь с блюдо Лукреции Воган. Если какой-нибудь пират промерял водоем перед затоплением драгоценностей и монет, он обнаружил дно в сорока футах, но его лот не наткнулся на небольшое отверстие, через которое воды источника вливались в подземный поток. Возможно, сила течения варьировалась в зависимости от сезонов или была подвержена влиянию луны, как океанские приливы. В любом случае этот пират — может статься, большой дока по части ограбления всего, что плавает на водной поверхности, но не мастак по части затопления награбленного под ней, — умудрился выбрать хранилище с капитально прохудившимся дном.

Мэтью, как зачарованный, приблизился к этой стене.

— Се на кайра па па кэйру, — напевал Наупаупэ, плавно поводя светильником вдоль стены, отвечавшей на эти движения вспышками отраженного света.

Чуть погодя Мэтью заметил, что в слое засохшего ила попадаются и осколки посуды, а также золотые цепочки, серебряные ложки и тому подобное. В одном месте из стены выпирала золоченая рукоять кинжала, в другом — треснувший циферблат часов.

Вполне логично, что блюдо Лукреции Воган было передано лекарю — как некая волшебная целительная принадлежность, посланная духом воды. По крайней мере, оно было украшено росписью, в которой туземцы вполне могли распознать изображение человеческого органа.

— На пе гуида на пе кайда, — пропел Наупаупэ и, похоже, на этом завершил свой обряд, теперь уже поднеся светильник к лицу Мэтью.

— Это солнце… — начал Мэтью, но у него вдруг пропал голос, и пришлось начать снова. — Это солнце мужества — ты сказал, что бледная рыбина украл одно из них?

— Да, и убил человека, которому оно было даровано.

— Могу я узнать, почему оно было ему даровано?

— Как награда, — сказал Наупаупэ, — за мужественный поступок. Он спас другого человека, раненного большим клыкастым пекари, а потом убил пекари. Традицию таких награждений начал мой отец. А с бледной рыбой у нас были счеты задолго до этого. Он сманивал моих людей на дурные пути, ослаблял их разум крепким питьем и заставлял служить ему, как обычно служат собаки. Ему давно пора было сгинуть.

— Понятно, — сказал Мэтью, вспоминая рассказ Шоукомба о том, как он использовал труд индейцев при строительстве своего дома.

И понял он не только это. Он увидел общую картину в завершенном виде, где все частички мозаики заняли правильные места.

— Наупаупэ, — сказал Мэтью, — я и моя… э-э… женщина должны уйти отсюда. Сегодня же. Нам надо вернуться туда, откуда мы пришли. Ты знаешь деревню на берегу моря?

— Конечно знаю. Мы наблюдаем за ней все время. — На лице вождя появилось озабоченное выражение. — Но, Сразивший Демона, ты никак не можешь уйти сегодня! Ты еще слишком слаб для такого дальнего похода. И ты еще должен рассказать мне все, что знаешь про Франз-Эвропэ, а я этим вечером устраиваю праздник в твою честь. С плясками и пиршеством. Мы уже отрезали голову демона, чтобы ты взял ее с собой.

— Все это хорошо… но я…

— Завтра утром ты сможешь уйти, если не передумаешь. Но сегодня мы празднуем, прославляя твое мужество и радуясь смерти этого зверя. — Он снова направил свет на стену. — Вот, Сразивший Демона! Здесь есть дар для тебя, как положено. Выбери то, что сияет достаточно сильно, чтобы притянуть твою руку.

«Ну и дела!» — подумал Мэтью. Наупаупэ даже не подозревал — и не дай ему Бог когда-нибудь это заподозрить, — что во внешнем, цивилизованном мире нашлось бы немало людей, готовых продраться сквозь любую чащу до их селения и стереть его с лица земли всего лишь за один квадратный фут грязи с этой стены.

Но сейчас ему был предложен дар фантастической ценности, и рука Мэтью сама потянулась к этой вещи.