Тут Мэтью и остальные стали свидетелями преображения.

Вместо того чтобы испуганно съежиться под этим грозным окриком или пасть под ударом железного кулака правды, Алан Джонстон медленно выпрямил спину. За секунду-другую он как будто подрос на пару дюймов. Одновременно расправились плечи, натягивая материю темно-синего сюртука, словно этот человек до сих пор скрывал не только свою истинную сущность, но и свои реальные габариты.

Когда он снова повернулся к Мэтью, это движение было неторопливым и плавным. Джонстон улыбался, хотя нанесенный удар не прошел бесследно: его лицо блестело от испарины, а глубоко запавшие глаза потускнели.

— Господа, — произнес он, — дражайшие сэры! Я должен сознаться в том… что не учился в Оксфорде. Мне стыдно за этот обман. Очень стыдно. На самом деле я получил образование в маленькой школе в Уэльсе. Будучи… сыном простого шахтера, я уже в юном возрасте понял, что на пути к успеху определенные двери всегда будут захлопываться перед моим носом, если только я не постараюсь скрыть… э-э… малопочтенные и неприглядные подробности своего происхождения. Потому я и сочинил…

— …Ложь вроде той, какую вы сочиняете прямо сейчас, — оборвал его Мэтью. — Или вы уже просто не способны говорить правду?

Рот Джонстона, готовый выдать очередную порцию вранья, медленно закрылся. Улыбка исчезла, лицо сделалось мрачным, как серый гранит.

— Видимо, этот человек так долго жил во лжи, что ложь стала для него привычной, как одежда, а без нее он почувствует себя оголенным перед всем миром, — сказал Мэтью. — Интересно, откуда вы так много знаете об Оксфорде? Может, вы действительно там побывали во время последней поездки в Англию — на всякий случай, чтобы иметь живое представление об этом месте? Всегда полезно дополнить текст пьесы несколькими живыми деталями, верно? А эта история с вашим клубом! — Мэтью покачал головой и прищелкнул языком. — Эти «Рёскины» вообще когда-нибудь существовали или вы сами придумали название? Знаете, а ведь я мог бы вас разоблачить еще тем вечером. Когда судья говорил о девизе своего клуба, он произнес его на латыни, полагая, что его оксфордский собрат не нуждается в переводе. Но вы произнесли девиз этих ваших «Рёскиных» по-английски. Вам известно хоть одно студенческое братство, у которого девиз был бы на английском вместо латыни? Скажите, этот девиз вы придумали с ходу?

Джонстон рассмеялся. Однако смех этот прорывался сквозь крепко стиснутые зубы и потому вышел скорее зловещим, нежели веселым.

— А эта женщина, сыгравшая роль вашей супруги, — кто она? Какая-нибудь полоумная дамочка из Чарльз-Тауна? Нет-нет, вам нужна была женщина, которую вы могли бы — или хотя бы рассчитывали — держать в узде. Может, это была простая шлюха, которой вы посулили щедрое вознаграждение?

Смех начал угасать и наконец прекратился, но Джонстон продолжал ухмыляться. При этом его лицо, — на котором кожа туго обтянула кости, а глаза тлели угольками в глубине глазниц, — выглядело как настоящая сатанинская маска.

— Думаю, вы быстренько разделались с этой женщиной, как только выехали за пределы города, — предположил Мэтью. — Она и впрямь поверила, что вы собираетесь вернуть ее в уютное голубиное гнездышко?

Джонстон вдруг развернулся и поспешно захромал к выходу, тем самым подтверждая, что коленный бандаж действительно сковывал движения и способствовал имитации хромоты.

— Мистер Грин, — позвал Мэтью, не напрягая голоса.

И тотчас дверной проем перекрыла фигура рыжебородого великана с пистолетом в опущенной руке.

— Этот пистолет заряжен, будьте уверены, сэр, — сказал Мэтью. — Я ни секунды не сомневался в вашей готовности прибегнуть к насилию и убийству и принял необходимые меры предосторожности. Будьте любезны сесть на свое место.

Джонстон не ответил. Тогда заговорил Грин:

— Вам лучше бы послушаться мистера Корбетта.

Он говорил с присвистом из-за дырки на месте выбитого переднего зуба.

— Что ж, хорошо! — Джонстон с театральной эффектностью (и все с той же ухмылкой, похожей на оскал черепа) повернулся к своему истязателю. — Раз уж я под арестом, так и быть, присяду и послушаю эти бредни! Только знайте, что вы все околдованы! Каждый из вас!

Он подошел к расставленным полукругом стульям и занял позицию перед ними, как бы выйдя на авансцену.

— Господи, помоги нашему рассудку противиться столь демонической силе! Неужели вы не видите? — Он указал на Мэтью, который с удовлетворением отметил дрожание его руки. — Этот юнец вступил в сговор с темнейшим злом из всех, когда-либо выползавших из адской бездны! Спаси нас Бог пред этим злом!

Теперь Джонстон держал поднятую руку ладонью вверх, просительно-умоляющим жестом.

— Я взываю к вашему здравому смыслу, достойные сэры! К вашей порядочности и к вашему человеколюбию! Видит Бог, это первейшее, что всякий демон стремится разру…

«Шмяк!» — с этим смачным звуком на подставленную ладонь оратора опустилась книга. Покачнувшись, Джонстон уставился на сборник английских пьес, недавно дочитанный Мэтью и после того возвращенный экономкой на книжную полку.

— Это дурачества Бедного Тома в вольном пересказе?[29] — уточнил Мэтью. — Там есть очень похожая речь — кажется, на сто семнадцатой странице. Можете свериться, если хотите быть ближе к тексту оригинала.

В этот миг новое выражение промелькнуло на лице Джонстона, когда он встретился глазами с Мэтью. Нечто воистину лисье и при этом глубоко порочное, как сам грех. Словно зверя выманили из логова и заставили показать себя в истинном виде, но уже мгновения спустя он исчез. И вновь лицо Джонстона окаменело. Он пренебрежительно перевернул ладонь, и книга упала на пол.

— Извольте сесть, — жестко приказал Мэтью, а мистер Грин надежно перекрыл выход из комнаты.

С нарочитой медлительностью, дабы не потерять остатки достоинства, Джонстон уселся на свой стул.

Мэтью переместился к висевшей позади него «перспективной карте» Фаунт-Ройала и постучал указательным пальцем по изображению источника.

— Вот где, джентльмены, кроется первопричина всех этих интриг и обманов. В сравнительно недавнем прошлом — думаю, за несколько лет до того, как в эти края прибыли изыскатели мистера Бидвелла, — этот источник облюбовали пираты в качестве хранилища своей добычи. Речь не только об испанских золотых и серебряных монетах, но и о драгоценных камнях, столовом серебре… обо всем, что они сумели награбить. Вероятно, некий пиратский вожак и ранее запасался здесь пресной водой, а потом решил использовать источник по другому назначению. Мистер Джонстон, вам известно имя этого пирата?

Ответа не прозвучало.

— Я могу лишь предположить, — сказал Мэтью, — что этот человек был англичанином, ибо — судя по содержанию клада — он предпочитал нападать на испанские торговые суда. Или на испанских каперов и контрабандистов, также разбогатевших неправедными способами. Как бы то ни было, он сколотил сказочное состояние… но, разумеется, он и сам всегда был под угрозой нападения и решил припрятать свою добычу в надежном месте. Поправьте меня, мистер Джонстон, если я в чем-нибудь ошибусь.

Мистер Джонстон молча прожигал взглядом воздух.

— Увы, должен сообщить вам, сэр, — сказал Мэтью, — что бо́льшая часть сокровищ, на которые вы надеялись наложить руку, уже протекла у вас между пальцами. Исследовав источник, я обнаружил течение подземных вод. Это озерцо связано с общим потоком лишь небольшим отверстием, но его, увы, достаточно для переноса донных отложений. Конечно, какие-то вещицы — несколько монет или осколки керамики — еще завалялись на дне, но бо́льшая часть была изъята их истинным владельцем: Матерью Природой.

Теперь он заметил, как болезненно перекосилось лицо Джонстона — удар пришелся в самую болевую точку.

— Думаю, вам удалось найти кое-что из того клада, когда вы изображали из себя землемера, и этого хватило на учительскую экипировку. И на фургон с парой лошадей, да? И на наряды для вашей фальшивой жены? Помимо того, вам еще нужно было оплатить переезды туда-обратно через океан и авансировать Ланкастера кое-какими подарками и щедрыми посулами. А как насчет лезвия, впоследствии рассекшего горло Ланкастеру, — его вы, наверно, забыли продемонстрировать в числе авансов?

— Боже правый! — ошеломленно промолвил доктор Шилдс. — Я… был уверен, что Алан из богатой семьи! Я видел у него перстень… с большим рубином! И золотые часы с его инициалами!

— Ну и что? Перстень мог быть одной из его находок в источнике, а часы он вполне мог купить в Чарльз-Тауне еще до приезда сюда и сделать гравировку у тамошнего мастера для подтверждения своей фальшивой личности. — Мэтью поднял брови. — А может, эти часы достались вам как трофей после одного из прошлых убийств и вы использовали инициалы при выборе очередного фальшивого имени?

— Ты… — промолвил, кривя губы, Джонстон, — …всего лишь никчемный дурак.

— Вы не первый, кто называет меня таковым, сэр, однако никто до сих пор не смог меня одурачить. Разве что совсем ненадолго. Уж вам-то ума не занимать, сэр, спору нет. Допустим, я попрошу мистера Грина взять вас в охапку и не отпускать, а тем временем мы с мистером Бидвеллом и мистером Уинстоном обыщем ваш дом — найдем ли мы там сапфировую брошь? Или книгу о Древнем Египте? Или пятилезвийный наконечник с остроги крысолова? Вы все провернули мастерски, что и говорить. Чего стоят одни только следы когтей! Такая хитрость могла прийти в голову лишь очень талантливому лицедею! А сделать грязного крысолова из аккуратиста Ланкастера, — видно, на вас снизошло вдохновение. Вы знали, что у него был цирковой номер с дрессированными крысами? Вы видели его представления? Вы были в курсе, что Фаунт-Ройал заполонили крысы? Одно это уже гарантировало теплый прием любому крысолову. Кто из вас мастерил колдовских куклол — вы или Ланкастер? Надо признать, весьма убедительно. Примитивные поделки, какими они и должны быть.

— Так недолго и свихнуться, слушая вашу болтовню, — сказал Джонстон, на секунду опустив веки. — Свихнуться… напрочь.

— Вы решили, что Рейчел идеально подходит на роль ведьмы. Всем — и вам в том числе — известно, что случилось в Салеме. Хорошо умея манипулировать настроениями публики, вы использовали массовую панику, чтобы разыграть свою пьесу акт за актом. Но одного умения влиять на толпу вам было мало; еще нужен был человек, способный проникать в сознание конкретных людей. Задачей было посеять ужас в Фаунт-Ройале, воздействуя на нескольких легко поддающихся внушению людей, следствием чего должно было стать бегство жителей из города. После чего вы — вместе с Ланкастером, как тот надеялся, — могли бы без помех завладеть кладом.

Джонстон поднял руку и дотронулся до своего лба, слегка раскачиваясь вперед-назад на стуле.

— Теперь что касается убийства Дэниела Ховарта, — сказал Мэтью. — Думаю, в ту ночь вы выманили его из дома на заранее назначенную встречу под предлогом разговора, о котором якобы не следовало знать Рейчел. Она сказала мне, что накануне вечером Дэниел вдруг спросил, любит ли она его. По ее словам, для мужа была совсем не характерна… гм… настойчивость в таких вопросах. У него и ранее были опасения касательно Николаса Пейна, который проявлял интерес к Рейчел. А вы, должно быть, постарались раздуть это пламя намеками на ее ответное чувство к Пейну. Какими сведениями вы обещали с ним поделиться, приглашая на встречу там, где вас не смогут подслушать? Разумеется, он не мог знать о ваших планах. Не сомневаюсь, что с вашим даром убеждения вы могли направить Дэниела куда угодно в любое время по вашему выбору. А кто перерезал ему горло? Вы или Ланкастер?

Не дождавшись ответа, Мэтью продолжил:

— Я думаю, это сделали вы. И потом вы располосовали тело мертвого либо умирающего Дэниела острогой с пятью лезвиями. Уверен, Ланкастер не мог даже представить, что его самого ждет аналогичный конец. А когда его случайно опознали, он запаниковал, да? Он хотел уехать из города? — Мэтью мрачно улыбнулся. — Но вы же не могли этого допустить, да? Он слишком много знал, чтобы позволить ему уехать. Скажите, вы ведь изначально собирались его убить — правда, лишь после того, как он поможет вам завладеть сокровищами, а Фаунт-Ройал превратится в вашу частную крепость?

— Будь ты проклят! — обратился к Джонстону побагровевший Бидвелл. — Будь прокляты твои глаза, твое сердце и твоя душа! Чтоб ты умер медленно и мучительно за то, что чуть не превратил в убийцу и меня!

— Успокойтесь, — посоветовал ему Мэтью. — Проклятие его не минует, а колониальная тюрьма лишь немногим лучше адской бездны или навозной кучи. Именно там он проведет несколько дней перед повешением, если я хоть немного этому поспособствую.

— Все это, — вяло промолвил Джонстон, — может, и так…

Мэтью понял, что теперь он готов говорить.

— Однако, — продолжил Джонстон, — я сумел выжить в Ньюгейтской тюрьме[30], потому сомневаюсь, что меня смутят здешние тюремные условия.

— А-а-а! — Мэтью кивнул и прислонился спиной к стене напротив Джонстона. — Выпускник не Оксфорда, а Ньюгейта! И как вас угораздило попасть в этот университет жизни?

— Долги. Политические интриги. А также друзья, — сказал он, глядя в пол. — Дружки с ножом за пазухой. Моей карьере пришел конец. А ведь я делал неплохую карьеру. Не то чтобы я был большим светилом, но светлые мысли посещали мою голову. Я надеялся… когда-нибудь… накопить достаточно денег для того, чтобы основать собственную театральную труппу. — Он тяжело вздохнул. — Однако завистливые коллеги задули мою свечу. Скажите, разве я не был… убедителен в разыгранной здесь роли?

Он поднял влажное от пота лицо, чтобы взглянуть на Мэтью, и слабо улыбнулся.

— Вы заслуживаете аплодисментов. По крайней мере, от палача.

— Я приму это за сомнительный комплимент.

— Эта пакость… — Джонстон накрыл рукой вздутие на ноге, — меня уже замучила. Посему я буду рад от нее избавиться.

Он расстегнул пуговицу под коленом штанины, спустил чулок и начал развязывать кожаный шнурок бандажа. Через несколько секунд все присутствующие увидели совершенно нормальную, круглую коленную чашечку.

— Вы правы. Я использовал свечной воск. В тот раз весь вечер провозился, чтобы придать этой чертовой штуковине правдоподобный вид. Вот, получайте трофей.

Он бросил наколенник к ногам Мэтью, который не удержался от мысленного сравнения этого трофея с другим, куда более отвратного вида: отсеченной и жутко воняющей головой медведя, которую ему вручили на празднике в индейской деревне. А ценность данного трофея была для него несравнимо выше.

Джонстон поморщился, распрямляя ногу, и помассировал колено.

— Позапрошлым вечером у меня из-за нее случились мышечные судороги, чуть не свалился на пол. Я уже носил похожую штуковину на сцене где-то… лет десять назад. В одной из моих последних ролей с труппой «Парадигма». Комическая роль, если быть точным. Вот только смешного в ней было мало, если не считать смешным, когда публика закидывает тебя гнилыми помидорами и конским навозом.

— Клянусь Богом, я придушу тебя собственноручно! — взревел Бидвелл. — И палач сэкономит на пеньковой веревке!

— Удавитесь сами, раз уж на то пошло, — сказал Джонстон. — Кто, как не вы, настаивал на скорейшем сожжении этой женщины?

Это заявление, сделанное как бы между прочим, стало последней соломинкой, сломавшей спину верблюду. Хозяин уже почти мертвого Фаунт-Ройала, изрыгая брань, вскочил со стула, бросился на актера и обеими руками схватил его за горло.

Сцепившись, оба упали на пол. Уинстон и Мэтью тотчас кинулись их разнимать, Грин смотрел на них со своей позиции стража двери, а Шилдс как будто прирос к своему стулу. Наконец Бидвелла удалось оторвать от Джонстона, но не ранее, чем он нанес тому два удара и расквасил нос.

— Сядьте, — сказал Мэтью Бидвеллу, который сердито вырвался из его захвата.

Уинстон поднял упавший стул актера и помог ему сесть, после чего быстро отошел в угол комнаты, словно боялся заразиться, прикоснувшись к этому человеку. Джонстон рукавом вытер кровоточащий нос и подобрал с пола свою трость.

— Я сам тебя убью! — кричал Бидвелл, вздувшиеся жилы на шее которого грозились лопнуть. — На куски разорву за все, что ты натворил!

— Им займется закон, — сказал Мэтью. — А сейчас, пожалуйста… присядьте и сохраняйте достоинство.

Бидвелл неохотно вернулся к своему стулу, плюхнулся на него всей массой и стал смотреть прямо перед собой, хотя мысли о мести еще вспыхивали язычками пламени в его глазах.

— Надо полагать, вы сейчас очень довольны собой, — обратился Джонстон к Мэтью и, запрокинув голову, шмыгнул носом. — Герой дня и все такое. А я стану для вас первым шагом к судейской мантии?

Мэтью сообразил, что этот манипулятор вновь взялся за свое и старается перевести его в положение оправдывающегося.

— Теперь о кладе, — сказал он, игнорируя замечание актера. — Каким образом вы о нем узнали?

— Кажется, у меня сломан нос.

— Клад, — стоял на своем Мэтью. — И не пытайтесь продолжать свою игру.

— Ах да, клад! — Он закрыл глаза и снова втянул носом кровь. — Скажите, Мэтью, вам случалось бывать в Ньюгейтской тюрьме?

— Нет.

— И молите Бога, чтобы туда не попасть. — Джонстон открыл глаза. — Я провел там один год, три месяца и двадцать восемь дней, отбывая срок за долги. Там правят бал сами заключенные. Да, на входах есть охранники, но внутрь они не суются из опасения за собственные глотки. И все они — должники, воры, пьянчуги, сумасшедшие, убийцы, растлители детей и насильники над собственными матерями… согнаны в кучу, как животные на скотобойне, и… поверьте… чего там только не сделаешь просто ради выживания. Знаете почему?

Он вернул голову в нормальное положение и ухмыльнулся Мэтью, а из его ноздрей потекли алые капли.

— Потому что никому… никому… кроме тебя самого, нет дела до того, будешь ты жить или умрешь. Каждый сам за себя, — прошипел он, и вновь какая-то лисья, жестокая тень промелькнула на его лице. Он кивнул и кончиком языка слизнул с губы кровь, блеснувшую при свете свечей. — Когда на тебя набрасываются и хватают сразу трое или четверо, ничего хорошего тебя не ждет, можешь быть уверен. Я видел, как людей избивали так, что их внутренности превращались в месиво. И даже умершего человека они продолжали бить, пока не остынет тело. Били уже мертвеца. И ты вынужден — да, вынужден — опускаться до этого уровня и присоединяться к убийцам, если хочешь прожить еще один день. Ты должен вместе с ними орать и завывать по-звериному, должен бить и толкать… и жаждать убийства… потому что при малейшем проявлении слабости они набросятся уже на тебя и это твой измочаленный труп будет на рассвете сброшен в мусорную яму.

Он наклонился вперед, уже не обращая внимания на капающую из носа кровь.

— Сточная канава там проходит прямо через общий зал. Мы узнавали, что на улице идет дождь и насколько он силен, когда сточные воды начинали заливать нам ноги. Я видел, как двое мужчин дрались до смерти из-за колоды карт. Драка закончилась, когда один из них утопил другого в этой омерзительной жиже. Вам бы понравился такой способ кончины, Мэтью? Утопление в человеческом дерьме?

— Есть ли какая-то мораль в этих ваших излияниях, сэр?

— О, безусловно, есть! — Джонстон широко ухмыльнулся. Окровавленные губы и блеск в глазах придавали ему безумный вид. — Нет слов, достаточно грубых, и выражений, достаточно извращенных, чтобы описать Ньюгейтскую тюрьму, но я хочу дать вам понятие об обстоятельствах, в которых я очутился. Тамошние дни были ужасными… но потом наступали ночи! О, это благостное погружение во тьму! Я чувствую это даже сейчас! Прислушайтесь! — прошептал он. — Вы их слышите? Они зашевелились. Они сползают со своих тюфяков и крадутся в кромешном мраке. Слышите? Скрип лежака вон там — а теперь там, и где-то еще! Слушайте… кто-то зарыдал? Кто-то взывает к Господу… но отвечает всегда Дьявол.

Дикая ухмылка Джонстона исчезла.

— Пусть это место было ужасным, — сказал Мэтью, — но вы там все-таки выжили.

— В самом деле? — спросил Джонстон, и этот вопрос повис в воздухе. Он встал и скривился, перенося вес на только что избавленную от бандажа ногу. — Эти фокусы с коленом мне даром не прошли, увы… Да, я выжил в Ньюгейте, потому что догадался предложить собранному там зверью новое развлечение, помимо кровавых расправ. Я начал развлекать их пьесами. Точнее, сценами из пьес. Я играл все роли, меняя голоса и диалекты. То, что не мог вспомнить, домысливал по ходу представления. Они никогда не замечали подмены текста, — впрочем, им было все равно. Особенно их веселили сцены, в которых выставлялись в смешном или глупом виде судейские чиновники, но таких сцен в нашем репертуаре было всего ничего, и тогда я начал сам их выдумывать или просто импровизировать. И неожиданно я сделался очень популярным. Стал этакой жемчужиной среди отбросов.

Джонстон стоял, обеими руками опираясь на трость. Было ясно, что он — в своем амплуа — вновь занял авансцену и завладел вниманием публики.

— Мне удалось добиться покровительства одного очень сильного и очень злобного типа по прозвищу Мясоруб, поскольку он… э-э… избавился от тела своей жены, покромсав его на фарш мясорубочным ножом. И вот — представьте только! — он оказался завзятым театралом! Мой статус разом повысился до «главного лицедея при тюремном короле», и уже никто не смел причинить мне вред.

Теперь, как и следовало ожидать, Джонстон сделал полуоборот на месте, чтобы видеть лица всех присутствующих. Или, скорее, чтобы они могли видеть смену выражений на лице актера.

— Незадолго до окончания моего срока, — продолжил он, — я свел знакомство с одним человеком. Он был примерно моих лет, хотя выглядел намного старше. К тому же он был болен. Кашлял кровью. Стоит ли говорить, что больной человек в Ньюгейте — это все равно что еще теплые потроха для голодных волков. Впрочем, зрелище было по-своему поучительным. Его избивали не только потому, что он был легкой добычей, но и ради предосторожности: они хотели прикончить его до того, как заразятся и заболеют сами. Уверяю вас, в Ньюгейте вы очень многое сможете узнать о человеческой природе, если проведете там хотя бы одну ночь, просто из интереса.

— А я уверен, что такие вещи можно постичь и в менее опасных университетах, — сказал Мэтью.

— Да, но нигде вы не познаете это так быстро, как в Ньюгейте. — На его лице мелькнула улыбка. — И эти уроки усваиваются накрепко. Но вернемся к этому больному человеку. Он понимал, какую власть имеет Мясоруб в нашей маленькой тюремной общине, однако Мясоруб… да ему было проще убить человека, чтобы не слушать его жалобы. И вот этот забитый бедолага обратился ко мне, как к джентльмену, с просьбой о заступничестве. Он и сам был достаточно образованным человеком — когда-то давно занимался антиквариатом в Лондоне. Он попросил у меня защиты от дальнейших избиений и прочих издевательств… в обмен на очень ценную информацию об одном источнике по ту сторону Атлантики.

— Ага, — сказал Мэтью, — он знал о кладе.

— Не только знал, но и помогал его спрятать. Он был в команде того пиратского корабля. Да, он рассказал мне все, с увлекательными подробностями. По его словам, ранее он ни единой душе об этом не обмолвился, надеясь когда-нибудь вернуться туда за кладом. Когда-нибудь, сказал он. А мне предложил стать его партнером и разделить с ним добычу, если я спасу его жизнь в тюрьме. Он рассказал, что глубина источника достигает сорока футов и что сокровища были спущены на дно в плетеных корзинах и джутовых мешках… Короче, он рассказал достаточно, чтобы заронить идею морского путешествия в сознание голодного бывшего актера, не имеющего ни перспектив, ни родни, ни веры в то соломенное чучело, которое вы называете Богом.

Джонстон вновь продемонстрировал тонкую, как лезвие ножа, улыбку.

— Этот человек… этот моряк… рассказал о сильном шторме и крушении их корабля. Вместе с ним спаслись и добрались до ближайшего острова только пять или шесть человек. Пираты есть пираты, и — за отсутствием ножей и пистолетов — в ход, я думаю, пошли камни или кокосовые орехи. В конце концов последний выживший подал сигнал дымом костра проходившему мимо английскому фрегату. — Джонстон пожал плечами. — Что я терял, если бы прибыл сюда и все проверил на месте? Ах да… он еще подарил мне золотые карманные часы, которые прятал в тюфяке. На часах было выгравировано его имя: Алан Джонстон.

— А как тебя зовут на самом деле? — спросил Бидвелл.

— Юлий Цезарь. Уильям Шекспир. Лорд Фигли-Мигли. Выбирайте любое из этих имен, какая разница?

— А что произошло с настоящим Аланом Джонстоном? — спросил Мэтью, хотя уже догадывался о его судьбе. Одновременно ему пришло в голову, что плетеные корзины и джутовые мешки вполне могли прийтись по вкусу водным черепахам, питающимся тростником.

— Избиения прекратились. Мне нужно было доказать ему свою полезность. Так что он прожил еще какое-то время. Однако болезнь его не отпускала. Так и так он был не жилец на этом свете. Я сумел вытянуть из него широту и долготу этого источника… на что ушло около месяца, поскольку я не хотел отпугнуть его слишком настойчивыми расспросами. И в ту же самую ночь кто-то донес Мясорубу… кто-то проскользнувший маленькой тенью… донес, что больной кашляет кровью в углу… а это было уже опасно для каждого из нас. Такая зараза могла выкосить всю нашу теплую и дружную компанию. И вот поутру мой партнер отправился в последний путь, одинокий и никем не оплаканный.

— Клянусь Богом, — тихо произнес Мэтью, которого мутило от отвращения, — теперь я не удивляюсь тому, что вы придумали эту ведьмовскую интригу. Вы с Сатаной на короткой ноге, не так ли?

Джонстон — то есть человек, так себя именовавший, — выдал негромкий смешок. Потом запрокинул голову, сверкнув глазами, и расхохотался громче.

За этим последовал едва слышный щелчок.

Внезапно — с быстротой, которая изобличила его ложь насчет затекшей ноги, — Джонстон ринулся вперед и приставил к горлу Мэтью острие пятидюймового клинка, до того скрытого внутри трости.

— Ни с места! — прошипел Джонстон, впиваясь взглядом в глаза Мэтью. Бидвелл еще ранее поднялся со стула, а теперь также встали Уинстон и доктор Шилдс. — Замрите все!

Грин с пистолетом в руке шагнул через порог. Джонстон схватил Мэтью за ворот рубашки и развернул его так, чтобы самому оказаться спиной к стене, прикрываясь его телом от пули, если Грин погорячится и выстрелит.

— Даже не пытайся! — предупредил Джонстон таким тоном, словно урезонивал маленького шалуна. — Стой где стоишь, Грин!

Рыжебородый великан остановился. Острие упиралось в кожу, грозя в любой момент вонзиться глубже. Хотя Мэтью порядком струхнул, ему удалось сохранить внешнее спокойствие.

— Это вам никак не поможет, — сказал он.

— Можно подумать, мне больше помогут тюремное заключение и растяжка шеи в петле!

Его лицо покрылось потом, на виске быстро пульсировала вена, ноздри и верхняя губа все еще были в крови.

— Нет, этого я допустить не могу. Только не тюрьма. — Он категорически покачал головой. — Мне хватило одного сезона в аду.

— У вас нет выбора, сэр. Как я сказал, это вам не…

— Бидвелл! — рявкнул Джонстон. — Подготовьте фургон! Сейчас же! Грин, возьми пистолет за ствол. Теперь иди сюда… медленно… и протяни его мне.

— Джентльмены, — сказал Мэтью, — не слушайтесь его.

— Я держу нож у твоего горла. Чувствуешь? — Он слегка усилил нажим. — Ну и как? Хочешь более острых ощущений?

— Мистер Грин, — сказал Мэтью, глядя в бешеные лисьи глаза. — Пожалуйста, займите удобную позицию и прицельтесь в голову мистера Джонстона.

— Господи, парень! — заорал Бидвелл. — Нет! Грин, он сошел с ума!

— Хватит корчить из себя героя, — жестко произнес Джонстон. — Ты расправил перышки, попетушился и задал мне взбучку. А теперь поберегись, потому что я намерен выйти отсюда через эту дверь! Никакая сила на земле не заставит меня вернуться в проклятущую тюрягу!

— Мне понятно ваше стремление избежать правосудия, сэр. Но у входной двери стоят на страже еще двое с топорами.

— Какие еще двое? Ты лжешь!

— Видите лампу на подоконнике? Мистер Бидвелл поместил ее туда в качестве сигнала, чтобы эти люди заняли условленную позицию.

— Назови их имена!

— Один — Хайрам Аберкромби, — сказал Бидвелл. — Второй — Малькольм Дженнингс.

— Ни один из этих болванов не попадет топором даже по голове лошади! Грин, я сказал, дай сюда пистолет!

— Оставайтесь на месте, мистер Грин, — сказал Мэтью.

— Мэтью! — подал голос Уинстон. — Не глупи!

— Пистолет в руке этого человека будет означать чью-то смерть. — Мэтью не сводил глаз с Джонстона. Между ищейкой и лисой завязался поединок характеров. — Одна пуля — одна смерть, поверьте.

— Дай мне пистолет! Я больше не буду это повторять и просто начну резать!

— Так это и есть орудие недавних убийств? — спросил Мэтью. — Оно самое? Вы раздобыли его в Чарльз-Тауне?

— Кончай свой сраный треп!

Джонстон вонзил кончик ножа сбоку в шею Мэтью. От боли тот чуть не рухнул на колени; к глазам подступили слезы. Мэтью сжал зубы, да и все его тело как будто сжалось в комок. Однако он не вскрикнул и вообще ничем не показал, что ему больно. Клинок вошел в тело лишь на долю дюйма, но этого было достаточно, чтобы по шее потекла теплая кровь. Впрочем, артерия задета не была. Мэтью понимал, что Джонстон просто повышает ставки в их игре.

— Всадить еще глубже? — спросил Джонстон.

Тем временем Бидвелл сместился немного в сторону и с этого места разглядел бегущую кровь.

— Боже правый! — взревел он. — Грин, отдай ему пистолет!

Не успел Мэтью запротестовать, как позади него послышались тяжелые шаги Грина, и пистолет рукоятью вперед был протянут Джонстону. Последний поспешил завладеть этим оружием, однако лезвие осталось в ранке, продолжая пить кровь.

— Фургон, Бидвелл! — потребовал Джонстон, направляя пистолет в грудь Мэтью. — Запрягайте фургон!

— Да, запрягайте, — с усилием выговорил Мэтью (не каждый день приходится разговаривать с воткнутым в шею ножом). — И не забудьте ослабить крепление колес, чтобы они отвалились через пару часов езды. А почему бы вам не взять верховую лошадь, Джонстон? Она может оступиться во тьме, вы свалитесь, сломаете себе шею, и со всей этой историей будет благополучно покончено. Или… погодите! Почему бы вам не двинуть пешком через болото? Я знаю там несколько чудесных чавкающих окон в трясине, которые охотно избавят вас от сапог.

— Заткнись! Мне нужен фургон! Мне нужен именно фургон, потому что ты поедешь со мной!

— О нет! — Сделав еще большее усилие над собой, Мэтью смог ухмыльнуться. — Сэр, вы и вправду первоклассный комедиант!

— Тебе это кажется смешным? — Лицо Джонстона исказилось от ярости, а изо рта полетели брызги слюны. — Может, ты будешь смеяться еще громче через разрез в горле или через дыру в кишках?

— Вопрос надо поставить иначе: до смеха ли будет вам, когда ваш заложник свалится на пол с пулей в животе, а пистолет окажется разряженным?

Джонстон открыл рот, но не издал ни звука; только серебристая ниточка слюны сорвалась с его губ и плавно, как обрывок паутины, полетела вниз.

Мэтью осторожно шагнул назад. Острие клинка отделилось от его шеи.

— Проблема с вами в том, сэр, — сказал он, зажимая пальцами ранку, — что все ваши друзья и сообщники, как правило, живут очень недолго. И если мне придется составить вам компанию в фургоне, я тоже долго не протяну. Мне не нравится — совсем не нравится — мысль о смерти, но поскольку, подчинившись вашим настояниям, я лишь обреку себя на скорую кончину где-нибудь неподалеку отсюда, то не проще ли будет умереть прямо сейчас? Тогда, по крайней мере, присутствующие здесь достойные джентльмены смогут без промедления выбить из вас дух и положить конец вздорным фантазиям о бегстве, за которые вы все еще цепляетесь. Так что лучший вариант для вас: попытаться уйти немедленно. Я обещаю хранить молчание. Разумеется, я не могу поручиться, что мистер Бидвелл, мистер Грин — или даже миссис Неттлз, которую я вижу на пороге, — не закричат, предупреждая людей с топорами. Дайте-ка подумать. — Мэтью наморщил лоб. — Двое с топорами против ножа и пистолета с одной пулей. Да, у вас будет шанс проскочить мимо них. А потом вы сможете убежать… гм… а куда вы сможете убежать потом, мистер Джонстон? Вот в чем загвоздка: куда вы сможете убежать?

Джонстон ничего ему не ответил. Он все еще держал клинок и нож нацеленными на Мэтью, однако глаза его помутнели, как заиндевевший лед на озере в середине зимы.

— А! — Мэтью кивком подтвердил свою догадку. — Попытаетесь уйти через лес, да? Я уверен, что индейцы пропустят вас беспрепятственно. Но взгляните, в каком я сейчас состоянии. К несчастью, я повстречал в лесу медведя и только чудом остался жив. Впрочем, у вас есть нож и пистолет с одной пулей. Но… как вы будете добывать пропитание? Да-да, у вас есть нож и пистолет с одной пулей. Неплохо бы еще прихватить огниво и фонарь. А еще лучше: забежать к себе домой и основательно собраться в дорогу, пока мы будем ждать у ворот, чтобы устроить вам теплые проводы. Так что бегите, бегите!

Джонстон не шелохнулся.

— Вот ведь незадача, — тихо произнес Мэтью, поочередно глядя то на лезвие, то на пистолет. — Вы сейчас как дурак с помытой шеей, которому некуда пойти в гости.

— Еще… не… — Джонстон помотал головой из стороны в сторону на манер раненого зверя. — Еще не все… для меня… кончено.

Мэтью хмыкнул:

— Представьте себе театр, сэр. Аплодисменты отзвучали, актеры раскланялись. Зрители разошлись по домам. Медленно гаснут огни рампы. Это красивое зрелище — словно сам свет отходит ко сну, не правда ли? Декорации разобраны, костюмы возвращены в сундуки или на вешалки. Уборщик подметает сцену, заодно вычищая и вчерашнюю пыль.

Он прислушался к учащенному и хриплому дыханию Джонстона.

— Спектакль окончен, — сказал Мэтью.

Воцарилось тревожное молчание, и никто не посмел его нарушить.

Наконец Мэтью решил, что пора сделать ход. Он еще ранее заметил, что лезвие ножа было зубчатым, а это позволяло одним-двумя быстрыми движениями рассечь артерии и голосовые связки. Особенно если подойти к жертве сзади, зажать ладонью рот и оттянуть назад голову, чтобы удобнее было добраться до горла. Возможно, в первый раз Джонстон прибыл в Фаунт-Ройал с обычной тростью, а этой обзавелся позднее — в Чарльз-Тауне или в Англии, — когда придумал, как совершить эти убийства.

Мэтью выставил вперед ладонь с риском напороться на клинок.

— Будьте добры отдать мне пистолет.

Черты лица Джонстона утратили жесткость и как будто раздулись от кипевших внутри его эмоций. Он уставился в пространство, казалось не понимая Мэтью.

— Сэр, — вновь обратился к нему Мэтью, — пистолет вам не понадобится.

— Э-э… — промычал Джонстон. — Э-э…

Он открыл рот, закрыл его и снова открыл, как выброшенная на берег рыба. А еще миг спустя глаза его сверкнули яростной решимостью. Он сделал пару шагов назад, почти упершись спиной в стену, на которой непосредственно за ним висела карта бидвелловского города-мечты — с идеально распланированными улицами и четкими рядами домов, с лоскутным одеялом фермерских полей и огромных садовых плантаций, с тщательно прорисованными судоверфями и причалами и с жизнетворящим источником посреди всего этого.

— Так не пойдет, — сказал Джонстон.

— Да послушай ты! — призвал его Бидвелл. — В этом просто нет смысла! Мэтью прав, тебе некуда бежать!

— Так не пойдет, — повторил Джонстон. — В тюрягу я не вернусь. Нет уж. Никогда.

— Увы, — сказал Мэтью, — выбора у вас нет.

— Наконец-то! — Джонстон жутко улыбнулся, как ощеренный череп. — Наконец-то умник дал промашку! Все же ты предусмотрел не все ходы.

— Прошу прощения?

— У меня есть еще один вариант, — глухо произнес Джонстон. — Вот скажи: пусть… придуманный мною спектакль был и не без изъяна… но разве я не выдержал свою роль?

— В этом вы преуспели, сэр. Особенно в ту ночь, когда сгорела школа. Меня глубоко проняли ваши горестные стенания.

Джонстон утробно, язвительно хохотнул, даже со слезой в голосе.

— Юноша, это была единственная сцена, в которой я сыграл самого себя! У меня душа разрывалась в клочья при виде горящей школы!

— Что? Разве для вас школа что-то значит?

— Много ты понимаешь! На самом деле… мне нравилось преподавать. Это сродни актерской игре, если уж на то пошло. Но… в этом было куда больше смысла, и публика была более восприимчива. И однажды я сказал себе: «Если не найду новые свидетельства запрятанных сокровищ… я ведь могу просто остаться здесь в качестве учителя Алана Джонстона. До конца моих дней».

Он взглянул на пистолет в своей руке.

— Но вскоре после того я нашел перстень с рубином. И загорелся по новой… вспомнил, зачем я сюда прибыл.

Он поднял голову и посмотрел в лицо Мэтью. А затем поочередно оглядел лица Уинстона, Шилдса и Бидвелла.

— Опустите пистолет, прошу вас, — сказал Мэтью. — Пока не поздно.

— Поздно. Да, — повторил, кивнув, Джонстон. — Уже поздно. В тюрьму я не вернусь ни за что. Вы это понимаете?

— Сэр! — Теперь Мэтью понял, что́ собирается сделать этот человек. — Не надо!

— Это надо мне. — Джонстон уронил на пол нож и придавил его ногой. — Кое в чем ты был прав, Мэтью. Если мне дать пистолет, кто-нибудь непременно умрет…

Он замолчал и покачнулся. Казалось, он на грани обморока.

— Кое-кому сегодня придется умереть, — сказал он.

И Джонстон направил дуло пистолета себе в лицо, что вызвало потрясенный вздох Бидвелла.

— Выбор у меня еще есть, как вы видите, — сказал Джонстон, на щеках которого играли красные отблески свечей. — До встречи в Аду, где я буду ждать вас всех с распростертыми объятиями.

— И вот сейчас, — объявил он после паузы, — спектакль действительно окончен.

Открыв рот, он вставил в него дуло пистолета, зажмурился и нажал на спуск.

С громким металлическим звуком сработал колесцовый замок. Шипящий сноп искр маленькими кометами полетел в лицо Джонстону.

Однако пистолет не выстрелил.

Джонстон открыл глаза, и в них был такой ужас, какого Мэтью ранее не видывал и не хотел бы увидеть вновь. Актер вынул изо рта дуло пистолета, который продолжал издавать стрекочущие звуки, как сверчок. Щупальца голубого дыма обвивали лицо Джонстона, растерянно заглядывавшего в ствол. Вспыхнула еще одна искра — яркая, как золотая монета.

Пистолет разродился звуком, похожим на удар деревянного молота по доске.

Голова Джонстона откинулась назад. В его широко открытых, влажно блестящих глазах застыло изумление. Мэтью увидел кровь и красно-серые ошметки на стене позади черепа Джонстона. Бидвелловская карта вымышленного Фаунт-Ройала вмиг покрылась кроваво-мозговой пленкой.

Колени Джонстона подломились, и он рухнул на пол, напоследок согнувшись так, словно отдавал прощальный, высокомерный поклон.

Мгновение спустя его голова ударилась о половицы, и из жуткой дыры на затылке — напротив лишь немногим менее аккуратной дырки на лбу — потекла материальная смесь из лицедейских воспоминаний, хитрых планов, сценического таланта, ума, гордости, страха тюрьмы, мечтаний, злобы и…

И его тяги к преподаванию в том числе. Даже это размазалось жижей по полу и стене.