Первым ощущением Мэтью при спуске в адскую бездну оказался запах. Резкий, как потная вонь демона, только намного противнее. Он вонзился в ноздри, подобно раскаленным спицам, и проник до задней стенки горла. Мэтью вдруг обнаружил, что все его тело сотрясается от приступа кашля, вероятно продолжавшегося уже долгое время.

Когда запах несколько ослаб, а кашель стих, он попытался открыть глаза. Веки были тяжелыми, словно на них давили монеты, предназначенные для Харона за перевозку через Стикс. Поднять веки так и не удалось. Зато вернулся слух, и он услышал голос, то взлетавший, то падавший, — без сомнения, это была первая из неисчислимого множества душ, оплакивающих свою скорбную участь. По звучанию это имело некоторое сходство с латинским, однако латынь — это ведь Божий язык. Скорее, это мог быть греческий — он все-таки ближе к мирской суете.

А еще через несколько вздохов Мэтью познакомился и с адскими пытками в дополнение к запаху. Яростная, пронизывающая, раскаленная добела боль начала терзать его левое плечо и руку. Следом боль перекинулась на левые ребра. Болел и лоб, но все же терпимо по сравнению с прочим. Он вновь попытался открыть глаза — и вновь неудачно.

Он не мог пошевелиться, как будто скованный вечным проклятием. Хотя сделал ли он хоть одну попытку шевельнуться? В этом Мэтью не был уверен.

Боль усиливалась с каждой секундой, и он предпочел оставаться неподвижным, сохраняя энергию, которая наверняка еще понадобится, когда настанет время идти долиной адских мук. Он услышал характерное потрескивание огня — ну как же без этого! — и ощутил ужасный, всеохватный жар, словно его уже распластали на адской сковороде.

Но постепенно в нем брало верх иное чувство — гнев, уже готовый вспыхнуть и переродиться в пламенную ярость, более чем уместную в данной обстановке.

Он всегда считал себя христианином и старался, как мог, следовать путем Господним. Но то, что он без всякого разбирательства и объяснений был низвергнут в адское пекло, указывало на наличие за ним неоспоримого и непростительного греха. Отсюда и нарастающий гнев при попытке понять, что же он такого натворил, чтобы сюда попасть? Якшался с беспризорными сорванцами в манхэттенской гавани? Запустил «конским яблоком» в затылок торгашу? Стянул несколько монеток из грязного кармана спящего пьянчуги? Или это какой-то из недавних проступков — например, когда он забрался в сарай Сета Хэзелтона и раскроил рожу последнего жестяным фонарем? Да, это грех посерьезнее. В таком случае он обязательно дождется здесь этого любителя кобылок, а ко времени его прибытия попробует подняться в иерархии здешних крючкотворов и казуистов.

Теперь боль стала уже нестерпимой. Мэтью крепко сжал зубы, чувствуя, что из пересохшей глотки вот-вот вырвется крик. Сдерживать его дальше он не мог. Но если он закричит, что подумает вся эта дьявольская братия о его стойкости?

Рот открылся, однако наружу вышел не крик, а лишь какой-то сухой скрежет. Впрочем, и этого хватило, чтобы исчерпать запас его сил. Одновременно умолк бормотавший поблизости голос.

Рука — настолько загрубелая, что на ощупь ее можно было бы спутать с древесной корой, — коснулась лица Мэтью и прошлась от подбородка по правой щеке. Возобновилось напевное бормотание на все том же неизвестном языке. Что-то жесткое — должно быть, кончики большого и указательного пальцев — добралось до его правого глаза и попробовало поднять веко. Мэтью эта слепота уже осточертела. Застонав от усилия, он сам заставил свои глаза открыться.

И сразу же об этом пожалел. В пляшущем красном свете и клубах адского дыма ему явилось воистину демоническое создание. У того было узкое коричневое лицо с вытянутым подбородком, маленькие черные глаза и морщинистая, как кора столетнего дерева, кожа. На впалых щеках синели узоры в виде спиралей, а на лбу был намалеван третий глаз — ярко-желтый, как солнце. С продетых сквозь мочки ушей крючков свисали желуди и раковины улиток. Голова была гладко выбрита — за исключением пучка седых волос на затылке — и украшена зелеными листьями и косточками мелких животных.

Дабы еще более устрашить Мэтью, адское отродье раскрыло пасть, демонстрируя два ряда острых зубов, похожих на зубья пилы.

— Айо покапа, — сказало оно, качнув головой.

Во всяком случае, так послышалось Мэтью.

— Айо покапа, — повторило существо и поднесло к своим губам половинку разбитого глиняного блюда, над которым вился густой дым. Оно быстро вдохнуло дым и тотчас извергло его смрадной струей — той самой вонью потного демона — прямо в ноздри Мэтью.

При попытке отвернуться Мэтью понял, что его голова каким-то образом привязана к жесткому ложу под ним. Уклониться от дыма не было никакой возможности.

— Йанте те напха те… — забормотал демон. — Саба йанте напха те.

При этом он медленно покачивался, полузакрыв глаза. Сквозь клубы плывшего над Мэтью дыма пробивался красноватый свет от одного или нескольких адских огней. Из-за спины бормочущего и качающегося демона донесся треск, как от подкинутых в пламя смолистых веток, за которым последовал шипяще-дребезжащий звук, словно комнату заполонили гремучие змеи. Едкий дым вверху сгущался, грозя отравить последний пригодный для дыхания воздух.

— Йанте те напха те, саба йанте напха те, — не унимался, взлетая и падая, все тот же голос.

Затем повторился ритуал с разбитым блюдом и вдуванием дыма в ноздри Мэтью. Воистину Ад был ужасен, если только подумать, что здесь придется целую вечность нюхать столь мерзкую вонь!

Не имея возможности двигаться, Мэтью предположил, что не только его голова, но также запястья и лодыжки были привязаны к ложу. Он старался держаться, как подобает мужчине, но к глазам подступили слезы.

— Айи! — сказал демон и потрепал его по щеке. — Моук такани соба се ха ха.

Бормотание и покачивание возобновились, а за ними последовало вдувание дыма в ноздри.

Когда эта процедура повторилась полдюжины раз, Мэтью перестал чувствовать боль. Система шестеренок в его внутренних часах совершенно разладилась: одно качание демона происходило со скоростью улиток, чьи раковины висели на крючках под ушами, а уже следующее проскакивало в мгновение ока. Мэтью как будто плыл в огненно-красной, дымной пустоте, хотя при этом не переставал чувствовать под спиной жесткую поверхность ложа.

А потом он заметил еще нечто странное и окончательно убедился в собственном безумии. Эта странность касалась обломка блюда, с которого втягивало дым демоническое создание.

Блюдо было белым. А по краю его украшала роспись из алых сердечек.

Да, он определенно сошел с ума. Готовый пациент для адского Бедлама. Ибо это было то самое блюдо, которое Лукреция Воган выбросила в источник; только тогда оно было еще целым и на нем лежал аппетитный пирог со сладким картофелем.

— Йанте те напха те, — напевал демон, — саба йанте напха те.

Мэтью снова терял себя, растворяясь в набухающей тьме. Реальность — каковой бы она ни была в этом Мире Хаоса — распадалась на части и исчезала, словно тьма была живым существом, пожиравшим сперва звуки, затем свет и напоследок запахи.

Если в стране мертвых вообще можно умереть, то Мэтью это удалось сполна.

Однако вскоре он убедился, что такая смерть мимолетна и несет в себе очень мало покоя. Вновь усилилась, а затем схлынула боль. Он открыл глаза, но при виде движущихся размытых фигур либо теней поспешил их закрыть, устрашившись того, что к нему явилось. Он то ли снова умер, то ли спал и видел кошмар, в котором за ним по кровавой поляне гонялся Одноглаз, а на спине медведя сидел крысолов, норовя пронзить беглеца пятизубой острогой. Он просыпался, залитый летним потопом собственного пота, и засыпал уже сухим, как зимний лист.

Вернулся демон, извергающий дым, и пытка возобновилась. Мэтью опять заметил сломанное белое блюдо с алыми сердечками. На сей раз он решился заговорить с демоном.

— Кто ты такой? — произнес он слабым, дрожащим от ужаса голосом и вместо ответа услышал все то же напевное бормотание. — Что ты такое? — спросил Мэтью.

Никакого ответа.

Он засыпал и просыпался, засыпал и просыпался. Время утратило смысл. За ним присматривали еще два демонических существа, эти вроде как женского обличия: с длинными черными волосами, также украшенными листьями и косточками животных. Они поднимали подобие циновки — сплетенной из трав, мха, перьев и еще невесть чего, — которая покрывала его наготу, чистили раны по мере необходимости, пичкали его какой-то серой кашицей с сильным рыбным привкусом и подносили к его губам деревянный ковшик с водой.

Огонь и дым. Движение теней в полумраке. Все то же напевное бормотание. Да, это точно был Ад.

А потом настал момент, когда он открыл глаза и увидел Рейчел, стоявшую рядом с его постелью в этом царстве пламени и мглы.

— Рейчел! — прошептал он. — И ты здесь? О… Боже… медведь…

Она ничего не сказала и только поднесла палец к губам. Даже у мертвой Рейчел глаза сияли, как золотые монеты. Эбеновые волны волос ниспадали на плечи, и Мэтью солгал бы, попытайся он утверждать, что огненный свет Ада не придавал ей особую красоту, от которой щемило сердце. На ней было прямое темно-зеленое платье с голубой бисерной вышивкой. Мэтью видел пульсацию вены на ее шее, видел пот, блестящий на щеках и лбу. Надо признать, эти демоны искусно создавали иллюзию жизни.

Он попытался повернуть в ее сторону голову, но та все еще была привязана к ложу, как и его конечности.

— Рейчел… прости меня, — прошептал он. — Ты не должна быть здесь. Ты вынесла свой срок адских мучений… еще на земле.

Ее палец коснулся губ Мэтью, призывая его к молчанию.

— Сможешь ты когда-нибудь… меня простить? — спросил он. — За то, что привел тебя к такому… страшному концу.

Между ними проплывали клубы дыма; где-то за спиной Рейчел потрескивал и гудел огонь.

И она дала красноречивый ответ: наклонившись, прижалась губами к его губам. Поцелуй затягивался, становясь призывным.

Его тело — то есть иллюзия тела — среагировало на поцелуй так же, как сделало бы это в реальном, земном мире. Что нисколько не удивило Мэтью, ибо всем известно, что если Небеса исполнены музыки ангельских лир, то в Аду звучат флейты плотских соблазнов. С этой точки зрения, пожалуй, Преисподняя была не таким уж неприятным местом.

Рейчел отодвинулась, но ее лицо осталось в поле зрения Мэтью. Ее губы были влажны, глаза сияли, на щеке играли отблески пламени.

Она завела руки за спину, что-то там развязала — и расшитое бисером платье соскользнуло с нее на пол.

Руки Рейчел вернулись, чтобы снять накрывавшую его травяную циновку. Затем она встала на что-то вроде помоста и медленно, бережно опустила свое обнаженное тело на Мэтью. После этого вновь натянула то же травяное покрывало на них обоих и припала жадным поцелуем к его губам.

Он хотел спросить, осознает ли она свои действия. И еще он хотел понять, любовь это или просто страстный порыв. Или, может, глядя в его лицо, она видела перед собой Дэниела?

Но он не озвучил никаких вопросов, просто отдавшись этому моменту. Или, точнее, этот момент возобладал над ним. Он ответил на поцелуй с не меньшей страстью, а она прильнула к его телу, уже не в силах сдерживаться.

Не прерывая поцелуя, Рейчел нащупала и крепко обхватила пальцами его готовый к действию инструмент. Затем плавным движением бедер погрузила его в себя, во влажное и жаркое отверстие, раскрывшееся, чтобы его принять, и сомкнувшееся теснее, когда он вошел глубже.

Мэтью не мог шевелиться, зато Рейчел ничто не сковывало. Ее бедра начали совершать поначалу неспешные круговые движения, перемежаемые сильными толчками. С губ Мэтью слетел стон от невероятного, и вправду неземного ощущения, а Рейчел откликнулась тем же. Они целовались так, словно хотели слиться в одно целое. Вокруг них вился дым, горел огонь, а их губы искали и находили друг друга, бедра Рейчел поднимались и опускались, с каждым разом вбирая его все глубже, и Мэтью закричал от почти болезненного наслаждения. Даже на этот жизнетворный акт совместно повлияли Бог и Дьявол, подумал он в горячечном восторге.

А потом он вообще перестал думать, отдавшись во власть природы.

Рейчел наседала на него все сильнее. Ее губы прижались к уху Мэтью, а пахнущие хвоей волосы рассыпались по его лицу. Она дышала быстро и надрывно. Бешеное сердцебиение Мэтью сопровождалось ударами сердца Рейчел в его влажную грудь. Она еще пару раз резко дернулась, выгнула спину и, зажмурив глаза, откинула назад голову. Потом задрожала и, открыв рот, испустила долгий, тихий вздох. А через миг наслаждение Мэтью обернулось белой вспышкой боли, подобно молнии пронзившей его тело от макушки вдоль позвоночника. В разгар этой бури ощущений он почувствовал себя взрывающимся внутри влажной тесноты Рейчел, что вызвало у него судорожную гримасу и крик. Рейчел тотчас закрыла его рот новым поцелуем, словно стремилась поймать этот крик и, как золотой амулет, сохранить его навеки в тайнике души.

С обессиленным вздохом Рейчел прильнула к нему, в то же время опираясь на локти и колени, чтобы не давить на его тело всем своим весом. Мэтью по-прежнему находился внутри ее, и его инструмент был по-прежнему тверд. Невинность ушла в прошлое, оставив после себя сладкую боль, но пыл еще не угас. Очевидно, то же касалось и Рейчел, которая всмотрелась в лицо Мэтью и начала двигаться на нем снова; ее чудесные глаза сверкали отраженным огнем, волосы взмокли от напряжения.

Что ж, если это и есть Ад, подумал Мэтью, неудивительно, что на земле полно желающих сюда попасть.

Второй акт прошел в несколько замедленном темпе по сравнению с первым, однако толчки Рейчел стали более энергичными. Мэтью мог только лежать пластом, делая тщетные попытки двигаться с ней в такт. Впрочем, с этим ничего бы не вышло, даже будь он свободен, ибо слабость разлилась по всем мышцам, кроме одной-единственной, поглотившей все его силы.

Наконец Рейчел снова прижалась к нему всем телом, и — хотя он всячески старался оттянуть этот миг — Мэтью вновь испытал слепящее сочетание удовольствия и боли как признак необратимого приближения того, к чему так жадно стремились они оба.

За этим последовали теплые влажные ласки, с бурным дыханием, поцелуями и игрой языков, но Мэтью уже понял, что коня придется вернуть в стойло, ибо дальше он карету не потянет.

Вскоре он закрыл глаза и погрузился в сон. А когда открыл их вновь — неизвестно сколько времени спустя, — на краю постели сидел демон с желтым третьим глазом и толок белым камнем в небольшой деревянной миске отвратного вида коричневую смесь из семян, ягод и чего-то непонятного, но очень дурно пахнущего. Издав череду ворчащих и свистящих звуков, демон поднес щепотку этого вещества ко рту Мэтью.

Ага, вот сейчас и начнутся настоящие пытки, сообразил Мэтью. Смесь, которую ему навязывали, с виду походила на собачье дерьмо и воняла свежей блевотиной. Мэтью крепко сжал губы. Раздраженно ворча и присвистывая, демон продолжил попытки пропихнуть эту гадость ему в рот, но Мэтью упорно сопротивлялся.

Внезапно из дыма возникла еще одна фигура и остановилась рядом с его лежанкой. Мэтью разглядел ее лицо. А она меж тем, не говоря ни слова, взяла щепотку мерзкой субстанции, отправила ее себе в рот и начала демонстративно жевать.

Мэтью не поверил своим глазам. Нет, не потому, что она добровольно ела это, а потому, что перед ним была та самая темноволосая немая девчонка из трактира Шоукомба. Только сейчас ее внешность и одежда сильно изменились. Чисто вымытые, блестящие волосы оказались не такими уж темными, скорее каштановыми. Ее голову венчало подобие диадемы, сплетенной из стеблей травы и выкрашенной в красный цвет. На скулах лежали мазки румян. Прежде тускло-остекленелый взгляд теперь стал ясным и осмысленным. Одеяние из выделанной оленьей кожи было спереди украшено узором из красных и лиловых бисерин.

— Ты! — изумился Мэтью. — Что ты делаешь в этом…

Тут демон изловчился и засунул немного своей дряни ему в рот. Первым побуждением Мэтью было сплюнуть, но демон уже накрыл ему рот ладонью, а другой рукой принялся массировать горло.

У Мэтью не было выбора, кроме как проглотить эту странную маслянистую кашицу. Что ж, ему случалось есть сыры, куда более противные на вкус. Собственно, здесь была целая комбинация вкусов, кислых и сладких, и это… да, это стоило распробовать как следует.

Девчонка (вспомнилось, как Эбнер с хохотом назвал ее просто Девкой, когда Мэтью спросил ее имя) исчезла среди теней и бликов пламени до того, как он успел обратиться к ней с новым вопросом. Демон продолжал его кормить, пока миска не опустела.

— Что это за место? — спросил Мэтью, языком выковыривая застрявшие между зубами семена; демон не ответил и, прихватив миску, также начал медленно удаляться. — Я в Аду, да?

— Се напха та ами, — сказал демон и прищелкнул языком.

В следующий момент Мэтью остался в одиночестве. Сквозь дымку он разглядел вверху что-то вроде стропил из неошкуренных стволов молодых сосенок.

Чуть погодя его веки снова отяжелели. Он не смог противиться сну, который нахлынул огромной зеленой волной и унес его в неведомые глубины.

Никаких сновидений. Просто дрейф, который мог бы длиться веками в абсолютном покое и тишине.

А потом раздался голос.

— Мэтью…

Ее голос.

— Ты меня слышишь?

— А-а-а… — ответил он затяжным, расслабленным вздохом.

— Ты можешь открыть глаза?

Почти без усилий — но не без сожаления, ибо отдых действовал на него умиротворяюще — он так и сделал. Лицо Рейчел было совсем близко, отчетливо различимое в мерцающем свете пламени. Дым к этому времени уже рассеялся.

— Они хотят, чтобы ты попробовал подняться, — сказала она.

— Они? — Во рту был вкус какой-то гари или пепла. — Это кто?

К Рейчел приблизился и встал рядом все тот же демон, только теперь без третьего глаза во лбу. Он с гортанным ворчанием сделал жест, предлагающий Мэтью встать с постели. Кое-что начало проясняться.

Появились два женоподобных демона, ранее ухаживавших за Мэтью, и затеяли какую-то возню у него в изголовье. Он услышал скрип разрезаемой кожи — должно быть, ремня, — и вдруг его голова освободилась, что сразу же отозвалось спазматической болью в шейных мышцах.

— Имей в виду, — сказала Рейчел, пока женские особи перерезали остальные ремни, удерживавшие Мэтью в неподвижности, — ты был ужасно изранен. Этот медведь…

— Да, медведь, — прервал ее Мэтью. — Он меня все-таки прикончил. И тебя тоже.

— Что? — Она наморщила лоб.

— Я о медведе, который убил…

Он почувствовал, как от пут освободились правое и левое запястья. А умолк он потому, что заметил на Рейчел ее свадебное платье. С зелеными пятнами от сырой травы. Он сглотнул густой комок в горле.

— Так мы что… не мертвы?

— Нет, мы оба вполне живы. Правда, ты был очень близок к смерти. Не подоспей они вовремя, ты бы истек кровью. Один из них перевязал твою руку и остановил кровотечение.

— Моя рука…

Мэтью вспомнил жуткую боль в плече и стекающую с пальцев кровь. Он не мог пошевелить пальцами левой руки. Более того, он их даже не ощущал. В животе екнуло от недоброго предчувствия. Не решаясь взглянуть на свою конечность, он спросил:

— Она у меня еще есть?

— Да, — серьезно ответила Рейчел, — но рана… была очень тяжелой. До кости, и сама кость сломана.

— Что еще?

— Твой левый бок. Удар был страшный. Сколько ребер сломано — два, три или больше — я не знаю.

Мэтью поднял правую руку — невредимую, если не считать ссадины на локте, — и осторожно потрогал свой левый бок. Пальцы наткнулись на слой глины, смешанной с каким-то липким коричневым веществом. Бугор под этим слоем указывал на еще что-то, приложенное непосредственно к ране.

— Лекарь поставил припарку, — сказала Рейчел. — Из всяких трав, табачных листьев и… много чего еще.

— Какой лекарь?

— Этот… — Рейчел взглядом указала на стоявшего рядом демона. — Он у них за лекаря.

— О Господи! — вымолвил потрясенный Мэтью. — Я все-таки попал в Ад! А если нет, то где я?

— Нас доставили в индейское селение, — спокойно пояснила Рейчел. — Не знаю, как далеко отсюда до Фаунт-Ройала. Но от того места, где на тебя напал медведь, мы шли больше часа.

— Индейское селение? Значит… меня лечил индеец?

Об этом даже думать было тошно! Уж лучше попасть в руки адского эскулапа, чем дикого язычника!

— Да. И толково лечил, между прочим. Ко мне они отнеслись по-доброму, Мэтью. У меня не было причин их бояться.

— Пок! — сказал индейский лекарь, знаком призывая Мэтью подняться. К тому моменту женщины уже перерезали путы на его ногах и удалились. — Хапапе пок покати!

Он ухватился за край циновки, прикрывавшей тело Мэтью, и отбросил ее в сторону, оставив его совершенно нагим.

— Пух! Пух! — заявил доктор, шлепая ладонью по ногам пациента.

Мэтью инстинктивно попытался прикрыть свой срам. Правая рука сделала это довольно быстро, но при малейшем напряжении левой его плечо пронзила жгучая боль. Он стиснул зубы, обливаясь потом, после чего заставил себя взглянуть на рану.

Плечо и руку до локтя включительно облепляла глина, а под ней к ране, надо полагать, были приложены какие-то снадобья. Глиной был обмазан и деревянный лубок, зафиксировавший его локоть в слегка согнутом положении. Всю кожу от края глины и до кончиков пальцев покрывали черно-лиловые кровоподтеки. Выглядело это ужасно, но рука у него, по крайней мере, осталась. Он поднял здоровую руку к своему лбу и здесь тоже нащупал глиняную накладку, закрепленную какой-то клейкой пастой.

— Да, есть рана и на голове, — сказала Рейчел. — Сможешь подняться?

— Смогу, если только не развалюсь на куски. — Он взглянул на лекаря. — Одежда! Ты меня понимаешь? Мне нужна одежда!

— Пух! Пух! — сказал тот и вновь похлопал Мэтью по ногам.

Тогда Мэтью обратился к Рейчел:

— Ты не могла бы принести мою одежду?

— У тебя ее нет, — сказала она. — Ты был весь в крови, и они в первый же вечер совершили над твоей одеждой какой-то обряд, а потом ее сожгли.

Он вздрогнул, как ужаленный.

— В первый вечер? Сколько времени мы уже здесь?

— Это пятое утро.

Четверо суток в индейском плену! Мэтью не мог в это поверить. Четверо суток, и они все еще остаются при своих скальпах! Может, эти дикари ждали, когда он поправится, чтобы разом оскальпировать их обоих?

— Как я поняла, нас ждет встреча с местным старостой — или вождем, или как там у них принято говорить. Я его еще ни разу не видела, но они явно готовятся к какой-то церемонии.

— Пух! Пух! — твердил знахарь. — Се хапапе та мук!

— Ладно, — сказал Мэтью, покоряясь неизбежному. — Попробую встать.

Рейчел помогла ему спустить ноги с лежанки на земляной пол. К нему взывало чувство приличия, но откликнуться на этот призыв не было возможности. Одеревеневшие ноги плохо сгибались, зато не подкашивались в коленях. Толстый слой глины отяжелял сломанную руку, но в целом это было терпимо благодаря загибавшемуся вокруг локтя лубку. Каждый вдох отдавался тупой болью в левых ребрах, однако и с этим можно было справиться, если дышать не слишком глубоко.

Он понимал, что ни за что не выжил бы в схватке с Одноглазом, не будь тот слишком старым и больным. Встреча с этим зверюгой в его более молодые годы означала бы либо враз оторванную голову, либо долгую мучительную смерть с разодранным животом, как умер муж старой Мод.

Индейский знахарь — также практически голый, если не считать ремешка с лоскутом оленьей кожи, прикрывавшим пах, — пошел впереди них к дальней стене прямоугольного помещения с несколькими лежанками. Мэтью догадался, что это местная больница. Огонь в обложенной камнями яме горел еле-еле, но большая куча золы по соседству напоминала о бушевавшем здесь недавно огненном аде.

Сначала он опирался на Рейчел, но постепенно ноги привыкали ходить самостоятельно. Сознание было все еще затуманено. Он не мог понять, происходила ли давешняя любовная сцена в действительности или привиделась ему в бреду после тяжелых травм. Ну конечно же, Рейчел никогда не полезла бы на эту лежанку заниматься любовью с умирающим! И сейчас ее речь и поведение не указывали на возможность чего-то такого между ними.

Но все же… вдруг это произошло на самом деле?

По крайней мере, одна деталь, которую он считал частью своего сна, оказалась реальной: на полу, среди валявшихся вокруг костра глиняных и деревянных мисок и сделанных из костей курительных трубок, он заметил половинку блюда Лукреции Воган с алыми сердечками по краю.

Доктор-дикарь — один вид коего поверг бы в ужас его коллегу, доктора Шилдса, — оттянул в сторону черную медвежью шкуру, закрывавшую вход в больницу.

По полу тотчас разлился слепящий белый свет. Мэтью зажмурил глаза и пошатнулся.

— Я тебя поддержу, — сказала Рейчел, подставляя свое плечо для опоры.

Снаружи донесся возбужденный шум, состоявший из визга, радостных воплей и смеха. Мэтью увидел перед собой множество коричневых улыбающихся лиц, норовящих придвинуться к нему ближе. Знахарь заорал на них с раздражением, смысл которого был понятен без перевода: «Расступитесь, дышать нечем!»

И Рейчел вывела Мэтью, голого и очумелого, на Божий свет.