— Что с тобой? Скажи мне честно.

Мэтью смотрел из открытого окна в спальне судьи на залитые солнцем крыши и на блики, играющие в голубой воде озера. Была уже вторая половина дня, и в отдалении очередной фургон выезжал за городские ворота. С утра Мэтью наблюдал почти беспрерывное отбытие фургонов и воловьих упряжек, под скрип колес и топот копыт поднимавших желтое пылевое марево, которое не успевало рассеиваться и застилало ворота, как несмываемое позорное пятно. Роберт Бидвелл являл собой печальное зрелище: в пыльном парике, с не заправленной в штаны рубашкой, он стоял посреди улицы Гармонии, умоляя жителей не покидать город. В конечном счете Уинстон и Джонстон отвели его в таверну Ван Ганди, хотя по воскресеньям та обычно была закрыта. Впрочем, сам Ван Ганди еще ранее собрал вещички — включая свою гадкозвучную лютню — и покинул Фаунт-Ройал. Мэтью предположил, что в таверне осталось некоторое количество пойла, которым Бидвелл попытается залить свое горе в предчувствии катастрофы.

На взгляд Мэтью, после рассвета отсюда уехали никак не менее шестидесяти человек. Конечно, ближе к середине дня число отъезжающих сократилось из опасения провести ночь в лесу между Фаунт-Ройалом и Чарльз-Тауном, однако находились и те, кто предпочитал риск ночного путешествия перспективе провести еще одну ночь в этом ведьмовском притоне. А завтра с восходом солнца следовало ожидать нового потока беглецов, даже несмотря на предстоящую в это утро казнь Рейчел, ибо хитроумно составленное заявление на двери Ланкастера давало понять, что любой из ваших соседей может быть тайным слугой Сатаны.

В это воскресенье церковь стояла пустой, зато лагерь Исхода Иерусалима заполнился перепуганными горожанами. Нынче пастырь наверняка рассчитывал сорвать жирный куш. Его трубный глас вздымался и опадал подобно штормовым волнам, и вместе с ним вздымались и опадали истошные вопли и визг захлебывающейся от ужаса паствы.

— Мэтью, что с тобой такое? — вновь спросил с постели Вудворд.

— Просто задумался, — сказал Мэтью. — О том, что… даже при ярком солнце и чистом голубом небе… этот день слишком мрачен и хмур.

С этими словами он затворил ставни, которые открыл всего-то пару минут назад, и вернулся на стул рядом с кроватью больного.

— В городе что-то… — Все еще слабый голос Вудворда сорвался. Его снова мучили боли в горле и в костях, но он не хотел накануне казни ведьмы заводить разговор еще и об этих беспокоящих симптомах. — В городе что-то происходит? У меня заложены уши, но… кажется, я слышал скрип колес… и какой-то галдеж.

— Некоторые жители решили уехать из города, — пояснил Мэтью намеренно небрежным тоном. — Подозреваю, что это связано с предстоящим сожжением. Вышла неприятная сцена, когда мистер Бидвелл встал посреди улицы и попытался их отговорить.

— Ему это удалось?

— Нет, сэр.

— А-а-а. Бедняга. Я ему сочувствую, Мэтью. — Вудворд откинулся на подушку. — Он сделал все, что было в его силах… но Дьявол также сил не пожалел.

— Да, сэр, согласен с вами.

Вудворд повернул голову, чтобы лучше видеть лицо своего секретаря.

— Я знаю, у нас были разногласия… в последнее время. Сожалею о резких словах, которые были произнесены.

— Как и я.

— Я также понимаю… твои чувства сейчас. Уныние и отчаяние. Потому что ты продолжаешь верить в ее невиновность. Я прав?

— Да, сэр.

— Могу ли я… сказать или сделать что-то способное тебя переубедить?

Мэтью слабо улыбнулся:

— А я могу ли переубедить вас, что-то сказав или сделав?

— Нет, — твердо сказал Вудворд. — И я боюсь, что… мы никогда не сойдемся во мнении на сей счет.

Он страдальчески вздохнул.

— Ты, конечно, не согласишься… но я прошу… отодвинуть в сторону эмоции и рассмотреть факты, как поступил я. Я вынес приговор… на основании этих фактов, и ничего более. Не принимая во внимание физическую привлекательность обвиняемой… ее умение извращать смысл слов… или ее лукавый ум. Только факты, Мэтью. У меня не было выбора… кроме как признать ее виновной и приговорить к такой казни. Неужели ты не понимаешь?

Мэтью промолчал, созерцая свои сложенные на коленях руки.

— Никто никогда не говорил мне, — тихо продолжил Вудворд, — что быть судьей легко. На самом деле… мой наставник предупреждал, что это огромная тяжесть, как мантия из свинца, надев которую однажды потом уже не сбросишь. Впоследствии я убедился, что это вдвойне справедливо. Я всегда старался судить честно, я старался судить правильно. Что еще я мог сделать?

— Больше ничего, — сказал Мэтью.

— А! Тогда, вероятно… мы еще сможем найти общий язык. Ты станешь гораздо лучше понимать эти вещи… когда взвалишь на себя тяжкую мантию судейства.

— Не думаю, что это когда-нибудь произойдет, — выпалил Мэтью с излишней поспешностью.

— Это ты сейчас так говоришь… точнее, так говорят твои молодость и отчаяние. Твое оскорбленное чувство справедливости. Сейчас ты видишь темную сторону Луны, Мэтью. В казни осужденного… нет ничего радостного, каким бы тяжким ни было преступление. — Вудворд закрыл глаза, чувствуя, что силы его покидают. — Зато какую радость… какое облегчение испытываешь… выяснив правду и отпуская на волю невиновного. Одно это… уже стоит того, чтобы нести на плечах такой груз. Ты поймешь это… когда-нибудь, дай-то Бог.

Стук в дверь возвестил о посетителе.

— Кто там? — спросил Мэтью.

Дверь открылась. На пороге стоял доктор Шилдс с медицинской сумкой в руке. Со времени убийства Николаса Пейна доктор выглядел все таким же бледным и осунувшимся, каким Мэтью застал его в лечебнице. Складывалось впечатление, что с той самой поры Шилдс таскал на плечах собственную свинцовую мантию. Его лицо блестело от пота, покрасневшие глаза слезились в глубоких впадинах за стеклами очков.

— Простите, если помешал, — сказал он. — Я принес очередную порцию микстуры для судьи.

— Входите, доктор, входите! — Вудворд принял сидячее положение, готовясь к приему укрепляющего средства.

Мэтью встал со стула и отошел в сторону, уступая место у постели. Этим утром он еще раз — как и накануне — предупредил Шилдса, чтобы тот не упоминал о последних событиях в Фаунт-Ройале, притом что благоразумный доктор не стал бы этого делать и без предупреждений. Он согласился с Мэтью, что — хотя судья с виду несколько окреп — пока еще не стоило напрягать его дурными известиями.

Когда снадобье было проглочено и Вудворд вновь откинулся на подушки в ожидании драгоценного сна, Мэтью вслед за доктором вышел в коридор и закрыл дверь спальни.

— Скажите мне честно и откровенно, — негромко начал Мэтью, — когда судья сможет выдержать поездку до Чарльз-Тауна?

— Ему с каждым днем становится лучше. — Шилдс поправил сползающие с переносицы очки. — Я очень доволен тем, как его организм реагирует на лекарство. Если все будет хорошо… думаю, недели через две.

— Что значит «если все будет хорошо»? Он ведь сейчас уже вне опасности, да?

— Его состояние было очень тяжелым — жизнь висела на волоске, как вы и сами понимаете. Сказать, что сейчас он вне опасности, было бы слишком упрощенной оценкой.

— Но вы же довольны его реакцией на лекарство?

— Так и есть, — подтвердил Шилдс. — Но вам следует кое-что знать об этой микстуре. Я составил ее из того, что имел под рукой, и постарался усилить ее действие, насколько считал допустимым, чтобы в теле увеличился кровоток, и тогда…

— Да-да, — прервал Мэтью. — Я уже слышал о застоявшейся крови. Так что же с микстурой?

— Это… как бы поточнее выразиться… рискованный эксперимент. Я никогда прежде не применял это лекарство в таком составе и в таких больших дозах.

Теперь Мэтью понял, к чему клонит доктор.

— Продолжайте, — сказал он.

— Средство достаточно сильно, чтобы улучшить его самочувствие. Чтобы уменьшить боль. Чтобы… пробудить естественные процессы восстановления.

— Другими словами, — сказал Мэтью, — это сильный наркотик, который дает ему иллюзию бодрости?

— Слово «сильный»… э-э… боюсь, не вполне отражает его действие. Правильнее будет сказать «геркулесовский».

— Значит, без этого средства ему снова станет хуже?

— Этого я не знаю. Но я знаю, что лихорадка у него почти прошла и дыхание стало гораздо свободнее. Улучшилось и состояние горла. Таким образом, я сделал то, о чем вы меня просили, молодой человек. Я вернул судью с порога смерти… ценой его зависимости от этого снадобья.

— Что также означает, — мрачно подхватил Мэтью, — зависимость от ее изготовителя. На тот случай, если в будущем я вздумаю вас преследовать из-за убийства Николаса Пейна.

Шилдс вздрогнул и приложил палец к губам, умоляя Мэтью понизить голос.

— Нет, вы ошибаетесь, — возразил он. — Клянусь, я ни о чем таком и не думал, когда готовил микстуру. Как было сказано, я использовал то, что имелось под рукой, стараясь добиться максимального эффекта. А что до Пейна… прошу вас впредь не упоминать его в моем присутствии. Я даже этого требую.

Мэтью заметил в глазах доктора вспышку — как от резкой боли при вонзающемся в тело клинке, — очень короткую и тотчас им подавленную.

— Хорошо, — сказал Мэтью. — Что вы предпримете дальше?

— Я планирую в ближайшее время, после казни, начать разбавление доз. Судья, как и прежде, будет выпивать три чашки в день, но в одной из них микстура будет пополам с простой водой. Потом, если все пойдет гладко, я начну так же разбавлять вторую дозу. Айзек физически сильный мужчина, у него крепкий организм. Я надеюсь, что со временем его тело продолжит бороться с болезнью уже без помощи лекарств.

— Вы же не собираетесь снова пускать в ход ланцет и присосные банки?

— Нет, эти этапы мы уже прошли.

— А как быть с его перевозкой в Чарльз-Таун? Он это выдержит?

— Возможно. А может, и нет. Не могу сказать наверняка.

— И больше вы ничего не можете для него сделать?

— Ничего, — сказал Шилдс. — Все будет зависеть от него самого… и от Бога. Но сейчас он чувствует себя лучше и дышит легче. Он может разговаривать и не испытывает серьезных неудобств. Добиться этого… при нехватке медикаментов… само по себе уже чудо.

— Да, — сказал Мэтью, — с этим я согласен. И… я не хотел бы показаться неблагодарным. Уверен, в нынешних обстоятельствах вы проявили замечательное мастерство.

— Спасибо, сэр. Возможно, здесь было больше удачи, чем мастерства… но я приложил все усилия.

Мэтью кивнул.

— Да, еще о Линче — вы уже закончили осмотр его тела?

— Закончил. Судя по густоте свернувшейся крови, он умер за пять-семь часов до того, как было найдено тело. Самой страшной стала рана на горле, но есть еще два колотых ранения спины. Удары наносились под углом сверху, и оба пробили его правое легкое.

— То есть их нанес кто-то, стоявший позади и над ним?

— Похоже на то. И видимо, уже потом ему оттянули назад голову и перерезали горло.

— Должно быть, он сидел за столом, — предположил Мэтью, — и беседовал с тем, кто пришел его убить. А рассечения на теле были сделаны уже позднее, когда он свалился на пол.

— Да, когти Сатаны. Или еще какого-нибудь демона.

Мэтью не хотел дискутировать по этому поводу с доктором Шилдсом и потому сменил тему.

— А как там мистер Бидвелл? Ему полегчало?

— К сожалению, нет. Сидит в таверне с Уинстоном и напивается до состояния, в каком я еще ни разу его не видел. Не могу его винить. Вокруг него все рушится, где-то рядом таятся неопознанные ведьмы… и город вскоре совсем опустеет. Прошлой ночью я спал — точнее, дремал урывками — с парой Библий на обоих концах постели и кинжалом в руке.

Мэтью подумал, что в руке Шилдса ланцет был бы куда более смертоносным оружием, чем кинжал.

— Вам больше нечего бояться. Вред уже нанесен, и хитрой лисе остается только ждать.

— Лисе? Вы имеете в виду Сатану?

— Я имел в виду то, что сказал. А сейчас извините, доктор, у меня еще есть кое-какие дела.

— Конечно. Увидимся вечером.

Мэтью вернулся в свою комнату. Выпил кружку воды и стал рассматривать компас в корпусе из черного дерева, рано утром найденный им в доме Пейна. Это был прекрасный инструмент размером с ладонь, снабженный голубоватой стальной стрелкой и бумажным диском с нанесенными на него градусными делениями. В сущности, перед ним был наглядный пример действия магнетизма, поскольку стрелка компаса была намагничена — способом, не очень понятным Мэтью, — чтобы все время указывать на север.

Мэтью обнаружил еще немало интересного в отмытом от крови жилище Пейна, не считая прямоугольного — размером с человеческое тело — участка половиц под лежанкой, недавно поднятых и потом наспех уложенных на место. Коричневый холщовый мешок с плечевой лямкой послужил вместилищем для находок: ножа с семидюймовым лезвием и рукоятью из слоновой кости, пояса с кожаными ножнами и пары сапог до колен, которые вполне могли ему подойти, если на дюйм заполнить их носки каким-нибудь тряпьем. Он также нашел пистолет с колесцовым замком и ключом для завода пружины, но поскольку он абсолютно ничего не знал о том, как надо заряжать, взводить и правильно применять это своенравное оружие, от него пришлось отказаться из опасения нечаянно прострелить себе голову.

Сейчас, когда решение было принято, предстояло сделать еще многое.

Это решение, с утра еще нетвердое, окончательно окрепло к полудню. Он побывал на поле казни и приблизился к столбу со сложенными под ним дровами. Постоял там, представляя себе этот ужас, однако его воображение не было настолько извращено, чтобы нарисовать картину во всей полноте и яркости. Он не мог спасти Фаунт-Ройал, но еще оставался шанс обхитрить лису и спасти жизнь Рейчел.

Это было возможно, и он собирался это сделать.

Он уже шел к тюрьме, чтобы сообщить свой план Рейчел, когда его шаг замедлился. Конечно, она должна знать об этом заранее… или нет? Что, если к вечеру его решимость ослабнет, а она будет ждать в темноте своего заступника, который так и не объявится? Что, если он, приложив всю свою изобретательность и все свои силы, так и не сможет забрать ключ у Грина и Рейчел будет ждать напрасно, надеясь на освобождение?

Нет. Он избавит ее хотя бы от этой пытки. И Мэтью, развернувшись, двинулся прочь от тюрьмы задолго до того, как достиг ее двери.

А сейчас, в своей комнате, Мэтью сидел за столом перед коробкой с письменными принадлежностями. Открыв ее, он достал и разместил на столе чистые листы бумаги, перо и чернильницу.

Еще какое-то время он собирался с мыслями, а потом начал писать.

Дорогой Айзек,

к этому времени Вы уже получили известие, что я вызволил Рейчел из тюрьмы. Я сожалею об огорчении, которое доставил Вам этот поступок, но я сделал это, потому что уверен в ее невиновности, хотя и не могу предъявить доказательства.

Я выяснил, что Рейчел была всего лишь пешкой в игре тех, кто задумал уничтожить Фаунт-Ройал. Это было проделано с помощью манипуляции чужим сознанием, иначе называемой «животным магнетизмом», что несомненно озадачит Вас точно так же, как озадачило меня. Местный крысолов оказался не тем, за кого себя выдавал, — и как раз он был мастером таких манипуляций. Он мог внушать людям образы и сцены, в которых все выглядело реальным, за исключением некоторых деталей, как я уже отмечал в наших с Вами беседах. Увы, доказать это я не могу. О подлинном имени и прошлом Линча мне поведал мистер Дэвид Смайт из театра «Красный бык», знавший его…

Мэтью прервался. Все это походило на бред сумасшедшего! Что подумает судья, читая эти странные излияния? Однако надо продолжать, сказал он себе. Просто продолжать.

…по цирку в Англии несколько лет назад. Но сейчас я не хочу давать Вам лишние поводы для беспокойства. Достаточно сказать, что мое расследование пошло прахом, когда мистер Смайт спешно покинул город вместе с другими актерами, а он был моей последней надеждой доказать невиновность Рейчел.

Я считаю, что мистер Бидвелл подвергается большой опасности. Человек, убивший Линча, сделал это для того, чтобы не была установлена его настоящая личность. Тот же самый человек задумал и спланировал уничтожение Фаунт-Ройала. Думаю, мне известна причина, но говорить об этом, не имея доказательств, нет смысла. Что касается опасности для мистера Бидвелла: его жизнь окажется под угрозой, если Фаунт-Ройал в ближайшее время не опустеет полностью. Чтобы спастись, ему, вероятно, придется покинуть свое детище. Сожалею, что вынужден сообщать Вам такие известия, но при этом чрезвычайно важно, чтобы мистер Уинстон оставался подле мистера Бидвелла днем и ночью. Мистеру Уинстону я доверяю вполне.

Пожалуйста, поверьте мне, сэр, я не сошел с ума и никем не околдован. Однако я не могу и не собираюсь быть безучастным свидетелем столь грубого издевательства над правосудием. Я доставлю Рейчел во Флориду, где она сможет объявить себя беглой рабыней или пленницей англичан и вследствие этого получить убежище в испанских владениях.

Да, сэр, я уже слышу Ваш гневный голос. Прошу Вас, успокойтесь и позвольте мне все объяснить. Сам я планирую вернуться. Когда — не знаю. Как не знаю и того, что меня ждет по возвращении. Это решать Вам, и я препоручаю себя Вашему милосердию. В то же время я надеюсь, что мистера Смайта отыщут и он согласится Вам все прояснить. И еще, сэр, это очень важно: обязательно уточните у мистера Смайта, по какой причине его семья покинула цирк. Тогда Вы многое поймете.

Как уже было сказано, я твердо намерен вернуться. Я английский подданный и не желаю отказываться от этой привилегии.

Мэтью сделал паузу, обдумывая следующий пассаж.

Сэр, если какая-то случайность или воля Божья воспрепятствуют моему возвращению, я хочу здесь и сейчас поблагодарить Вас за участие в моей судьбе. Спасибо за Ваши уроки, Ваши усилия и…

Напиши это, сказал он себе.

…Вашу любовь. Возможно, в тот день Вы прибыли в приют не с целью найти замену Вашему сыну. Тем не менее Вы ее нашли.

Или, говоря точнее, Вы ее сотворили. Хочется думать, что я стал для Вас таким же хорошим сыном, каким мог бы быть Томас. Так что, сэр, Вы добились впечатляющего успеха в формировании человеческой личности, если мне дозволительно столь патетическим тоном высказаться о самом себе. Вы дали мне то, что я считаю величайшими дарами: чувство собственного достоинства и понимание ценности человеческой жизни.

Именно это понимание и побудило меня спасти Рейчел от тюрьмы и от несправедливой казни. Это решение я принял сам и ни с кем его не согласовывал. Когда этой ночью я пойду в тюрьму освобождать Рейчел, она до последнего момента не будет знать о моих намерениях.

У Вас не было никакой возможности установить невиновность Рейчел. Вы неуклонно следовали нормам и положениям закона, предписанным для подобных случаев. Так Вы пришли к единственному доступному Вам выводу и предприняли необходимые действия. А я этой ночью возложу на себя груз собственной свинцовой мантии и буду действовать единственно доступным мне способом.

Похоже, это все, что я должен был сказать. В заключение желаю Вам доброго здоровья, долгой жизни и всяческого благополучия, сэр. Рассчитываю вновь с Вами увидеться в недалеком будущем. Еще раз напоминаю: позаботьтесь о безопасности мистера Бидвелла.

Остаюсь Вашим покорным слугой,

Мэтью

Он уже собрался написать свою фамилию, но вместо нее поставил финальную точку:

Мэтью.

Аккуратно сложив листы, он поместил их в конверт, взятый из ящика стола в кабинете Бидвелла. На конверте он написал: «Мировому судье Вудворду», а потом зажег свечу и запечатал письмо несколькими каплями воска.

Это дело было сделано.

Вечер подступал неспешно, как это бывает с иными вечерами. Уже сгущались лиловые сумерки, когда — с последним эффектным мазком багрового солнца по краям облаков на западном горизонте — Мэтью взял фонарь и вышел из дома.

Хотя он двигался прогулочным шагом, его целью был отнюдь не праздный осмотр умирающего города на исходе дня. За ужином он поинтересовался у миссис Неттлз, где живет Ганнибал Грин, и получил нужную информацию в одной отрывистой, неодобрительной фразе. Маленький белый дом стоял на улице Усердия, неподалеку от перекрестка и источника. К счастью, он был гораздо ближе, чем расположенный на той же улице и сейчас ярко освещенный лагерь Исхода Иерусалима, откуда доносились истошные вопли вперемежку с заунывными стенаниями паствы, ищущей спасения от ночных демонов. Справа к дому Грина примыкал ухоженный цветник, что говорило о разнообразии интересов гиганта-тюремщика; или же судьба осчастливила его супругой, наделенной — иначе не скажешь — садоводческим талантом.

Ставни были приоткрыты лишь на пару дюймов. Внутри горел желтый свет лампы. Как ранее заметил Мэтью, ставни всех еще не покинутых жителями домов в этот теплый вечер были плотно закрыты — видимо, для защиты от вторжения тех самых демонов, коих в данную минуту словесно бичевал пастырь Иерусалим. Улицы были пустынны, если не считать нескольких бродячих собак да изредка торопливо перемещавшихся между домами человеческих фигур. От Мэтью не ускользнуло и множество стоявших во дворах фургонов, уже заполненных мебелью, домашней утварью, корзинами и прочим барахлом, дабы отбыть с первыми лучами солнца. Интересно, сколько семей проведет эту ночь на голых полах, нетерпеливо дожидаясь рассвета?

Задержавшись посреди улицы Усердия перед домом Грина, Мэтью посмотрел в обратном направлении, проверяя, хорошо ли видны с этой точки окна особняка. В конце концов, удовлетворенный осмотром, он отправился восвояси.

Уинстона и Бидвелла он застал в гостиной — первый зачитывал цифры из гроссбуха, а второй, с посеревшим лицом и закрытыми глазами, сгорбился в кресле. На полу рядом с ним стояла пустая бутылка. Мэтью приблизился с намерением справиться о самочувствии Бидвелла, но Уинстон предупреждающе поднял руку, давая понять, что хозяин Фаунт-Ройала уж точно не обрадуется, если его сейчас потревожат и станут бесцеремонно разглядывать. Тогда Мэтью покинул гостиную и поднялся по лестнице.

Войдя в свою комнату, он увидел на комоде сверток из белой вощеной бумаги. Развернув его, Мэтью обнаружил каравай плотного черного хлеба, кусок вяленой говядины размером с кулак, дюжину ломтей ветчины и четыре колбаски. Кроме того, на кровати лежали три свечи, коробочка с огнивом и серниками, стеклянная фляга с водой, заткнутая пробкой, и — надо же! — моток кетгутовой лески с грузилом и крючком, уже привязанным и воткнутым в кусочек пробки. Миссис Неттлз сделала все, что смогла, и ему оставалось лишь найти палку для удилища.

Позже вечером пришел доктор с третьей дозой микстуры для судьи. Мэтью остался в своей спальне, лежа на кровати и глядя в потолок. Примерно через час до второго этажа донеслись пьяные выкрики Бидвелла, а потом и его шаги на лестнице вместе с шагами — судя по звуку — еще двух человек, помогавших ему подняться. Мэтью услышал имя Рейчел, произнесенное как ругательство, а также помянутое всуе имя Господа. Голос Бидвелла понемногу слабел и наконец затих.

После всех треволнений дом погружался в сон накануне дня казни.

Мэтью ждал. Когда на протяжении долгого времени не раздалось ни единого звука, а внутренние часы подсказали ему, что миновала полночь, Мэтью сделал глубокий вдох и поднялся.

Ему было страшно, но он был готов действовать.

Он зажег фонарь и поставил его на комод, затем намылил лицо и побрился. Ему подумалось, что следующая возможность сделать это может представиться лишь через несколько недель. Он использовал по назначению ночной горшок, вымыл руки и надел чистые коричневые чулки, песочного цвета бриджи и свежую белую рубашку. Разорвал другую пару чулок и плотно набил ими носки сапог, после чего обулся и туго затянул ремешки на икрах. Заплечный мешок, уже порядком утяжеленный провизией и прочими вещами, вдобавок пополнился куском мыла и сменой белья. Письмо для судьи он оставил на видном месте — посреди застеленной постели. Потом закинул мешок на плечо, взял фонарь и тихонько открыл дверь комнаты.

И в этот момент его охватила паника: еще не поздно передумать, сделать два шага назад, закрыть дверь и… забыть? Ну уж нет!

Дверь он закрыл, но уже со стороны коридора. Войдя в спальню судьи, он зажег двусвечный фонарь, который ранее принес туда снизу. Отворил ставни и поставил фонарь на подоконник.

Судья издал невнятный звук. Не стон боли — скорее, отголосок снящейся ему речи в зале суда. Мэтью постоял у постели, глядя на лицо Вудворда и видя не сегодняшнего судью, а того человека, который однажды посетил сиротский приют, чтобы потом вывести Мэтью в жизнь, о которой он не мог бы и мечтать.

Он уже потянулся к плечу Вудворда, но прервал этот жест признательности. Вудворд дышал достаточно свободно, хоть и не без хрипов, с приоткрытым ртом. Мэтью коротко и беззвучно помолился, прося Господа даровать ему здоровье и благополучие. Дальше медлить было нельзя.

В кабинете Бидвелла под ногой Мэтью вновь предательски скрипнула половица, отчего он едва не выскочил из краденых сапог. Сняв карту с гвоздя на стене, он аккуратно вынул ее из рамы, сложил и спрятал в свой мешок.

Спустившись по лестнице — мучительно медленно, дабы нечаянным шумом не спровоцировать появление в коридоре шатающегося Бидвелла, — Мэтью сделал остановку в гостиной и осветил фонарем часы на каминной полке. Было четверть первого.

Он вышел из особняка, закрыл дверь и без оглядки двинулся в путь под миллионом сияющих звезд. Фонарь он держал низко и сбоку, прикрывая его своим телом так, чтобы дозорный на вышке — если, конечно, в городе нашелся смельчак или глупец, готовый просидеть там всю ночь, — не заметил движущийся огонек и не забил тревогу.

Достигнув перекрестка, он свернул на улицу Правды и направился прямиком к бывшему жилищу Ховартов. Пустой и мрачный, этот дом производил особо гнетущее впечатление из-за случившегося неподалеку зверского убийства Дэниела. Открывая дверь и перешагивая порог, Мэтью невольно представил себе внезапное появление призрака с разорванным горлом, блуждающего по комнатам в бесконечных поисках Рейчел.

Призраков здесь не обнаружилось, зато крысы чувствовали себя вольготно. В свете фонаря заблестели красные глазки, обнажились острые зубы и чутко встопорщились усики, как бы приветствуя гостя — впрочем, отнюдь не желанного. Миг спустя грызуны шмыгнули в свои норы, и хотя Мэтью успел заметить всего пятерых или шестерых, шум поднялся такой, словно в этих стенах окопалась целая крысиная армия. Он поискал и быстро нашел поднятую половицу, под которой когда-то хранились колдовские куклы, а затем перешел в соседнюю комнату, оказавшуюся спальней. Простыни и одеяло на кровати остались смятыми и частью лежащими на полу с того самого мартовского утра, когда Рейчел была схвачена и уведена отсюда.

В спальне стояли два сундука, один — с одеждой Дэниела, другой — с вещами Рейчел. Для нее он выбрал два платья, оба с длинными подолами и рукавами, что соответствовало как моде, так и, видимо, ее вкусу. Первое платье было кремового цвета, из тонкой и легкой материи, и Мэтью счел его подходящим для путешествия в жарком климате. Второе — из более плотной, темно-синей набивной ткани — показалось ему очень практичным. На дне сундука лежали две пары простых, но добротных женских ботинок. Мэтью положил одну пару в мешок, перекинул одежду через руку и с облегчением уступил этот злосчастный, разбитый дом его нынешним обитателям.

Далее путь его лежал к тюрьме. Однако внутрь заходить он пока не собирался. Сначала надо было преодолеть еще одно, главное препятствие, которое звалось Ганнибалом Грином. При одной мысли о возможном провале его плана на лбу и щеках Мэтью выступили капельки пота, а внутренности превратились в желе.

Свой мешок и одежду Рейчел он спрятал в высокой траве рядом с тюрьмой. Если все пройдет, как он задумал, за его недолгое отсутствие крысы не успеют добраться до свертка с едой. Затем он пошел к дому Грина, настраиваясь на предстоящую встречу.

Двигаясь в западном направлении по улице Правды, он огляделся вокруг — просто на всякий случай — и вдруг замер как вкопанный, а сердце подпрыгнуло в груди. Он смотрел назад, в сторону тюрьмы.

Огонек. Нет, сейчас его не было, но перед тем Мэтью заметил короткую вспышку по правой стороне улицы, шагах в тридцати позади.

Мэтью стоял и ждал, а сердце стучало так сильно, что он испугался, как бы Бидвеллу спьяну не померещилось вступление в город войск под барабанный бой.

Если огонек и был на самом деле, он уже погас. Или исчез из виду, когда его носитель скрылся за стеной или живой изгородью.

Следом его посетила еще одна, более тревожная мысль: что, если этот человек заметил свет его фонаря и вышел из своего дома, чтобы за ним проследить? Что, если кто-то примет его за Сатану или демона-прислужника, крадущегося по ночному городу в поисках новой жертвы? Один пистолетный выстрел мог погубить все его планы, а то и жизнь. Впрочем, сходный эффект возымел бы и один громкий крик.

Он ждал. Было искушение погасить свой фонарь, но тем самым он бы показал наблюдателю, что действительно замышляет недоброе. Мэтью всматривался в темноту. Свет больше не появлялся, если он там был вообще.

Стоя здесь, он только терял драгоценное время. И Мэтью двинулся дальше, периодически оглядываясь назад. Так и не заметив признаков слежки, он вскоре очутился перед домом Грина.

Настал момент истины. Если он сейчас не справится, все будет кончено.

Он проглотил комок в горле, преодолевая страх, подошел к двери и — не дав себе времени на новые сомнения — постучал в нее кулаком.