Перед самым рассветом землю увлажнил короткий грозовой ливень, но субботнее солнце уже начало пробиваться сквозь уходящие тучи, а к восьми утра в небе появились и голубые просветы. К этому времени Мэтью уже покончил с завтраком и теперь двигался к лагерю лицедеев.

Как подсказал ему слух — в данном случае опередив зрение, — Филип Брайтмен и два других актера были заняты подготовкой к спектаклю. Сидя на стульях за полотняной ширмой, они громко читали либо повторяли по памяти реплики из какого-то моралите. Когда Мэтью спросил, где можно найти Дэвида Смайта, Брайтмен направил его к желтому навесу, укрывавшему от непогоды сундуки с одеждой, фонари и прочий реквизит. Там он застал Смайта за осмотром разноцветных нарядов, к которым одна из работниц в эти минуты пришивала порядком истрепанные павлиньи перья.

— Доброе утро, мистер Смайт, — сказал Мэтью. — Можно вас на пару слов?

— О… доброе утро, мистер Корбетт. Чем могу вам помочь?

Мэтью бросил взгляд на швею.

— А нельзя ли поговорить с глазу на глаз?

— Конечно. Миссис Прейтер, пока все получается отлично. Мы с вами это еще обсудим, когда работа продвинется дальше. Мистер Корбетт, предлагаю отойти в сторонку, если вы не против.

Смайт указал на купу дубов шагах в тридцати за лагерем и, запустив большие пальцы в карманы темно-коричневых бриджей, направился туда в сопровождении Мэтью.

— Думаю, будет уместным извиниться за наше вчерашнее поведение. Мы ушли так внезапно… и по такой очевидной причине. По крайней мере, мы могли бы обставить свой уход более дипломатично.

— Извинения не требуются. Так и так причина была всем понятна, а правда всегда лучше надуманных предлогов, сколь бы дипломатичными они ни были.

— Спасибо, сэр. Ценю вашу откровенность.

— У меня к вам также откровенный разговор, — сказал Мэтью, когда они вступили под сень дубов, — касательно Гвинетта Линча. Я о человеке, которого вы приняли за Джонатана Ланкастера.

— Позвольте вас поправить: я не просто принял его за такового, я твердо уверен, что это он и есть. И готов поклясться, как сказал вчера. Однако он выглядит… иначе. Очень сильно изменившимся. В былые времена он не надел бы эти грязные лохмотья даже под страхом смерти. Напротив, насколько помню, он был буквально одержим чистотой.

— А также строгим порядком? — добавил Мэтью. — Вы можете утверждать, что он был одержим и этим?

— Свой фургон он всегда держал в порядке. Помню, как-то раз он пожаловался моему отцу на то, что под рукой не оказалось колесной мази, чтобы устранить легкий скрип.

— Хм… — протянул Мэтью и, скрестив руки, прислонился спиной к стволу дуба. — Так кем же он был… в смысле кто он такой… этот Джонатан Ланкастер?

— Я уже говорил о его цирковом номере с дрессированными крысами. Они у него прыгали через обруч, бегали наперегонки и тому подобное. Детишкам нравилось. Наш цирк гастролировал по всей Англии и несколько раз бывал в Лондоне, но там дозволялось выступать лишь в самых бедных кварталах. Потому мы в основном разъезжали по деревням. Мой отец был управляющим, мать продавала билеты, а я был на подхвате.

— Этот Ланкастер, — сказал Мэтью, возвращая Смайта к предмету беседы, — зарабатывал на жизнь только своими цирковыми номерами?

— Да, только этим. Никто из нас не был богачом, но… мы все поддерживали друг друга и в целом не бедствовали.

Смайт наморщил лоб, и Мэтью понял, что он формулирует следующее заявление.

— Мистер Ланкастер… был со странностями.

— Потому что приручал крыс?

— Не только поэтому, — сказал Смайт. — В большей степени это касается других представлений, которые он временами устраивал. За ограждением из ширм… перед небольшой аудиторией, готовой дополнительно раскошелиться, причем дети туда не допускались.

— И что это было?

— Демонстрация животного магнетизма.

— Животный магнетизм? — Теперь настал черед Мэтью наморщить лоб. — Что это значит?

— Искусство магнетической манипуляции. Вы никогда об этом не слышали?

— Я осведомлен о явлении магнетизма, но о животном магнетизме не слышал. Это какой-то цирковой трюк?

— Насколько мне известно, он более популярен в континентальной Европе, чем в Англии. Особенно в Германии, как мне рассказывал отец. Мистер Ланкастер некогда блистал среди самых маститых немецких магнетизеров, хоть он и родился в Англии. Это я также узнал от отца, у которого повсюду есть друзья в цирковой и театральной среде. Но это было еще в молодости мистера Ланкастера. А потом случилась неприятная история, и ему пришлось бежать из Германии

— Неприятная история? Вы знаете подробности?

— Я знаю только то, что мне рассказал отец, который попросил меня хранить это в секрете.

— Однако вы уже давно покинули Англию, и ваш отец более не имеет над вами власти, — сказал Мэтью. — Сейчас крайне важно, чтобы вы сообщили мне все, что знаете о Джонатане Ланкастере. В особенности секреты.

Смайт помедлил, склонив голову набок.

— Могу я спросить, почему это для вас так важно?

Это был справедливый вопрос. И Мэтью ответил:

— Хорошо, я вам верю и надеюсь, что вы поверите мне. Теперь уже ясно, что Ланкастер скрыл свое настоящее имя от мистера Бидвелла и всех жителей города. И я хочу выяснить, почему он так поступил. Кроме того… у меня есть основания считать, что этот самый Ланкастер непосредственно причастен к возникновению нынешней ситуации в городе.

— Что? Вы говорите о ведьме? — Смайт нервно улыбнулся. — Вы, должно быть, шутите!

— Отнюдь не шучу, — сказал Мэтью твердо.

— Но этого не может быть! У мистера Ланкастера, конечно, были свои странности, но ничего демонического за ним не водилось. Я допускаю, что его таланты, демонстрируемые избранной публике, могли кому-то показаться колдовством, но все это основывалось на вполне научных принципах.

— Ага. — Мэтью кивнул, и сердце его забилось быстрее. — Теперь мы приближаемся к сути, мистер Смайт. Так в чем заключались эти «таланты для избранной публики»?

— В манипуляции чужим сознанием, — ответил Смайт, и Мэтью с трудом удержался от победительной ухмылки. — Посредством магнетической силы мистер Ланкастер мог отдавать мысленные приказы отдельным людям из зала, что-нибудь им внушая, заставляя их выполнять определенные действия или произносить слова, которые… не всегда годились для детских глаз и ушей. Должен признаться: я неоднократно тайком проникал за ширмы, чтобы посмотреть на это действо, и вправду очень занимательное. Помнится, он заставлял людей верить, что день — это ночь, и они начинали раздеваться, чтобы лечь в постель. Одной женщине он внушил, будто та замерзает при снежной буре — и это в середине июля. Мне особо запомнился случай, когда он заставил мужчину поверить в то, что он угодил ногами в муравейник, и бедняга начал уморительно подпрыгивать и вопить от мнимых муравьиных укусов. Прочие зрители надрывались от хохота, но этот человек не слышал ни единого смешка, пока мистер Ланкастер его не разбудил.

— Разбудил? Так эти люди некоторым образом погружались в сон?

— Это было состояние, похожее на сон, однако они реагировали на команды. Чтобы ввести их в это состояние, мистер Ланкастер использовал разные предметы: фонарь, свечу или монетку. Любой предмет, с помощью которого можно было удерживать их внимание. Потом он их как бы убаюкивал и подчинял себе голосом… Хоть раз услышав этот голос, ты его уже никогда не забудешь. Я бы сам мог поддаться его магнетизму, если бы не знал заранее, как он это проделывает.

— Да, — сказал Мэтью, глядя мимо Смайта в сторону Фаунт-Ройала, — это я вполне могу понять. — Он снова повернулся к собеседнику. — Но почему это называется магнетизмом?

— Я имею лишь смутное представление, но это как-то связано с тем фактом, что все живые тела и все предметы содержат железо. Следовательно, опытный практик может задействовать любую вещь как инструмент для манипуляции людьми, поскольку железо есть в человеческом теле, крови и мозге. Отсюда и пошло название «магнетизм». Во всяком случае, так объяснял мне отец. — Смайт пожал плечами. — Считается, что это явление было впервые обнаружено еще древними египтянами и широко использовалось их жрецами.

Вот и попался сэр Хитрый Лис, подумал Мэтью.

— Я вижу, это для вас действительно очень важно, — сказал Смайт, на лице которого лежали солнечные пятна от лучей, пробившихся сквозь ветви и листву дуба.

— Так и есть. Жизненно важно.

— Что ж… как вы сказали, я уже не в Англии, и отец не имеет надо мной власти. Раз это для вас настолько важно, знайте… что секрет, доверенный мне отцом, связан с деятельностью мистера Ланкастера до его появления в нашем цирке. В молодости он был известен как своего рода целитель, якобы лечивший больных заговорами. Полагаю, он мог использовать для исцеления магнетизм. Очевидно, он с успехом применял свои навыки во время путешествия по Европе и привлек внимание одного немецкого вельможи, пожелавшего, чтобы мистер Ланкастер обучил магнетизерству его самого и его сына. И вот… учтите, что я лишь передаю вам отцовский рассказ, как он мне запомнился, и могу что-нибудь напутать.

— Я понимаю. Продолжайте, пожалуйста.

— Мистер Ланкастер не говорил по-немецки, но его хозяин немного знал английский. Так что были проблемы с переводом. Не знаю, повлияло ли это на конечный результат, но, по словам отца, мистер Ланкастер бежал из Германии после того, как их занятия печально отразились на вельможе и его сыне. Младший закололся отравленным кинжалом, а старший ополоумел. Полагаю, это свидетельствует о губительной силе магнетизма, попавшего не в те руки. Как бы то ни было, за голову мистера Ланкастера назначили награду, так что он спешно вернулся в Англию. Но после того случая он и сам стал другим человеком, опустившись до дрессировки крыс и магнетических трюков для узкого круга зрителей.

— Возможно, он старался не высовываться из опасения, что кто-нибудь до него доберется ради получения награды. — Мэтью кивнул собственным мыслям. — Да, это многое объясняет. Например, слова Гуда о том, что Дьявол никогда не появлялся перед местными голландцами и немцами. Вероятно, Ланкастер сторонился немцев, да и обращаться к ним мог только по-английски, а не на их родном языке.

— Кто такой Гуд? — озадаченно спросил Смайт. — Простите, я вас не понимаю.

— Виноват, это мысли вслух. — Мэтью был так возбужден, что не мог стоять на месте и начал расхаживать взад и вперед. — Вы не могли бы рассказать, когда и по какой причине Ланкастер покинул цирк?

— Этого я не знаю. Наша семья ушла оттуда раньше его.

— А! И с тех пор вы Ланкастера не видели?

— Нет. И в этот цирк мы возвращаться не собирались.

Мэтью уловил в его словах нотку горечи.

— Почему? Вашего отца уволили?

— Нет, дело было не так. Отец сам решил уйти. Он был против некоторых нововведений мистера Седархольма, владельца цирка. Мой отец, благослови его Господь, очень порядочный человек, и он выступил против включения в цирковую программу шоу уродов.

Мэтью резко прервал ходьбу.

— Уродов?

— Да. Сначала их было трое.

— Трое… — повторил Мэтью. — А можно узнать, как они выглядели?

— Там была здоровенная — величиной с барана — черная ящерица. Эту тварь привезли с какого-то острова в южных морях, и моя мать чуть не упала в обморок, когда впервые ее увидела.

— А второй, — подхватил Мэтью, у которого вмиг пересохло во рту, — не напоминал ли чертенка? Возможно, карлик с детским лицом и длинными белыми волосами?

— Да, именно так. Но откуда… откуда вы знаете? — Теперь Смайт был действительно обескуражен.

— А третьим, — продолжил Мэтью, — было некое… противоестественное существо?

— Как раз из-за этого третьего мой отец и решил паковать пожитки. Это был гермафродит с женской грудью и… мужскими причиндалами. Мой отец говорил, что даже Сатану покоробило бы при виде такого надругательства над природой.

— Вашему отцу, мистер Смайт, было бы интересно узнать, что теперь их уродствам нашлось применение в Фаунт-Ройале, на радость и во благо Сатане. Ну все, теперь он попался! Попался!

Не сдержавшись, Мэтью ударил кулаком по ладони; глаза его загорелись охотничьим азартом. Но он поспешил обуздать свой порыв, заметив, что Смайт попятился и глядит на него с опаской, как будто имеет дело с безумцем.

— У меня к вам просьба, — сказал Мэтью. — Опять же, это крайне важно. Мне известно, где живет Ланкастер. Это недалеко отсюда, в самом конце улицы. Не могли бы вы пойти туда со мной — прямо сейчас, — посмотреть ему в лицо и подтвердить его настоящую личность?

— Но я и так уже все вам сказал. Я видел его глаза, которые невозможно забыть, как и его голос. Это он.

— Да, но я прошу вас опознать его в моем присутствии.

Помимо этого, Мэтью хотел, чтобы Ланкастер как можно скорее узнал, что клинок правосудия уже пронзил его мерзостный, извращенный замысел, для верности пару раз провернувшись в ране.

— Однако… у меня здесь дела. Может, сходим туда ближе к вечеру?

— Нет, сейчас, — сказал Мэтью, правильно истолковав настороженный взгляд Смайта. — Как представитель судебной власти, должен вас уведомить, что опознание является официальной процедурой. Полномочия, данные мне мировым судьей Вудвордом, позволяют принудить вас к этому.

Это была откровенная ложь, но у Мэтью не оставалось времени на дальнейшие разъяснения и уговоры.

Видимо, Смайт хорошо усвоил уроки своего добропорядочного родителя, ибо он сразу же сказал:

— Принуждать меня не потребуется, сэр. Если это законная процедура, я буду рад помочь.

Засим Мэтью и Смайт зашагали по улице Усердия — первый в понятной спешке, а второй со вполне объяснимой сдержанностью — к дому человека, ранее известного под именем Гвинетт Линч. Когда они достигли места предстоящей казни, Смайт чуть задержался, чтобы со смесью страха и любопытства осмотреть столб и заготовленные дрова. Около второй кучи стояла запряженная волами повозка, и двое мужчин — одним из которых был здоровяк мистер Грин — сгружали с нее новую партию топлива для сожжения ведьмы.

«Давайте трудитесь, — подумал Мэтью. — Растрачивайте впустую свои силы и время, ибо еще до конца этого дня одной ночной птицей в клетке станет меньше, а ее место займет некий стервятник!»

Впереди показалась хижина.

— Боже мой! — изумился Смайт. — Это здесь живет мистер Ланкастер?!

— Мистер Ланкастер живет внутри, — ответил Мэтью, еще ускоряя шаг. — А снаружи это дом крысолова Линча.

Мэтью ощутил первый укол разочарования, не увидев дыма над трубой, — правда, время завтрака давно уже миновало. Но и закрытые ставни на всех окнах намекали на отсутствие хозяина. Мэтью выругался про себя, поскольку он рассчитывал должным образом провести опознание и сразу после того вместе со Смайтом отправиться к Бидвеллу. Ему пришло в голову, что, если Ланкастер все же находится внутри, спрятавшись от света, как кухонный таракан, он может взъяриться на визитеров, а у них нет никакого оружия для самозащиты. Пожалуй, стоило позвать мистера Грина. Но затем его посетило еще одно, ужасное предположение.

А вдруг Ланкастер, понимая, что его скоро разоблачат, сбежал из Фаунт-Ройала? Времени на побег у него было предостаточно. Но как бы он выехал за ворота после захода солнца? Такого здесь еще не бывало. Мог ли страж его выпустить, не уведомив Бидвелла? Или же Ланкастер успел оседлать коня и отбыть вчера еще до наступления сумерек?

— Вы уже почти бежите! — воскликнул Смайт, пытаясь за ним поспеть.

Если Ланкастер исчез, судьба Рейчел останется под вопросом. Да, черт возьми, Мэтью почти бежал, а на последних двадцати ярдах действительно помчался во всю прыть.

Он с ходу постучал кулаком по двери. Впрочем, на ответ он не рассчитывал и был уже готов к следующим действиям: открыть дверь и войти внутрь.

Но еще на пороге Мэтью получил сильнейший удар.

Не кулаком по лицу, нет — ему ударил в нос тяжелый, густой запах крови. Он инстинктивно отпрянул, хватая ртом воздух.

Вот что пронеслось перед ним вихрем кошмарных образов: лучики света из щелей в ставнях отблескивали от темно-красной крови, которой были залиты половицы и запятнана простыня на лежаке; посреди комнаты на правом боку лежал мертвый Ланкастер, левой рукой сжимая край простыни как будто в попытке подняться; его рот и ледянистые глаза были широко открыты, лицо иссечено огромными когтями, а вспоротое от уха до уха горло уподобилось широченной красногубой ухмылке. По некогда ухоженному помещению словно пронесся ураган, раскидав повсюду одежду из сундука и кухонные принадлежности с полок, выдернув из гнезд и перевернув ящики письменного стола. Вдобавок ко всему выброшенная из очага зола тонким налетом покрывала труп, как могильная пыль.

Все это увидел и Смайт. Он издал сдавленный стон, отшатнулся, а потом бросился бежать по улице Усердия в сторону своего лагеря; при этом его лицо было белее мела, а с губ рвался крик:

— Убийство! Убийство!

Этот крик не мог не всполошить всех, кто его слышал, но как раз благодаря ему Мэтью пришел в себя и понял, что у него остается совсем немного времени на осмотр места преступления до того, как ему помешают. Судя по описаниям предыдущих убийств, зверски искромсанный Ланкастер выглядел точно так же, как преподобный Гроув, когда его тело нашла супруга, и как Дэниел Ховарт, которого обнаружила Джесс Мейнард. Нечего удивляться тому, что миссис Гроув и семья Мейнард спешно покинули город.

Разорванное горло. Следы чудовищных когтей на лице. Такие же порезы на плечах, руках и груди Ланкастера, а от рубашки остались только окровавленные клочья.

Да, подумал Мэтью, такое мог вытворить только настоящий Дьявол.

К горлу подступала тошнота, Мэтью был до полусмерти напуган, однако сейчас ему нельзя было раскисать. И он перешел к осмотру разгромленной комнаты. Выдвижные ящики, бумаги и прочие вещи валялись на полу; чернильница была разбита. В первую очередь — до неизбежного появления мистера Грина — Мэтью хотел отыскать две вещи: сапфировую брошь и книгу о Древнем Египте. Но еще только наклоняясь, чтобы покопаться в этом месиве из крови, чернил и залитых ими бумаг, он отчетливо понял, что именно эти две вещи здесь найти не удастся.

Через пару минут, только напрасно испачкав руки в крови, он признал поиск бесполезным и бессмысленным. Эта мертвецкая как будто вытягивала из Мэтью все силы, и он с трудом сопротивлялся желанию выйти отсюда на свежий воздух, под яркое солнце. Кстати, Смайт как в воду глядел, когда говорил, что прежний Ланкастер не надел бы такие лохмотья даже под страхом смерти, ибо он умер одетым во вполне приличные темно-серые бриджи и белую — то есть в ту пору еще белую — рубашку.

Более не в силах это терпеть, Мэтью распрямил спину и повернулся к двери, которую он ранее приоткрыл лишь настолько, чтобы войти в дом. И только сейчас на внутренней стороне двери он увидел надпись запекшимися красными «чернилами» из вен Ланкастера:

МОЯ РЕЙЧЕЛ ЗДЕСЬ НЕ ОДНА.

Со следующим ударом сердца волосы Мэтью поднялись дыбом, а в его кожу как будто вонзились тысячи иголок. И первыми пришедшими на ум словами стали: «Дело… дрянь».

Он все еще оторопело взирал на эту роковую надпись, когда через порог переступил Ганнибал Грин в сопровождении своего напарника по разгрузке дров. Грин сразу же замер как вкопанный; его рыжебородое лицо исказилось от ужаса.

— Боже милосердный! — вымолвил он, потрясенный вплоть до подошв своих рабочих сапог. — Линч?

Он посмотрел на Мэтью, который ответил кивком. В следующий момент Грин увидел испачканные кровью руки секретаря и взревел:

— Рэндалл! Зови сюда мистера Бидвелла! Живо!

Грин продолжал бы считать Мэтью кровавым убийцей, не появись бледный, но уже отчасти пришедший а себя Дэвид Смайт, который объяснил, что они вдвоем обнаружили труп. Мэтью воспользовался случаем и вытер руки одной из чистых рубашек, выброшенных из сундука. В дальнейшем Грину стало уже не до Мэтью: пришлось оттеснять от дома сбежавшихся на крик Смайта людей, среди которых были Мартин и Констанс Адамс.

— Вы подтверждаете, что это Ланкастер? — спросил Мэтью у Смайта, который стоял в сторонке, не отрывая взгляда от трупа.

Смайт сглотнул слюну.

— Его лицо… сильно пострадало… но я узнаю глаза. Незабываемые глаза. Да, этот человек… был Джонатаном Ланкастером.

— Осади назад! — рычал на зевак Грин. — Назад, я сказал!

В конечном счете отступив под их натиском внутрь дома, он захлопнул дверь и тут узрел кровавые каракули на ее обратной стороне.

Мэтью показалось, что великан вот-вот рухнет без чувств, ибо он пошатнулся, как от мощного удара. Затем он повернул голову, чтобы взглянуть на Мэтью; при этом глаза его как будто съежились и провалились вглубь черепа.

— Лучше я… — произнес Грин слабым голосом, — лучше я посторожу дверь снаружи.

С этими словами он пулей вылетел из дома.

Смайт также увидел надпись. Он разинул рот, но не издал ни звука, а потом нагнул голову и последовал примеру Грина с ничуть не меньшей прытью.

Враг сделал очень сильный, практически выигрышный ход. Оставшийся в доме наедине с покойником Мэтью воспринял это как похоронный звон по Фаунт-Ройалу. Когда слух о кровавой надписи распространится среди местных — а он, возможно, уже начал распространяться с подачи Грина, — весь этот город не будет стоить и выеденного яйца.

Он старался не смотреть на распоротое когтями и страшно изуродованное лицо Ланкастера. Наклонившись, он возобновил поиски броши и книги, на сей раз вороша кровавое месиво не руками, а какой-то подобранной тряпкой. Чуть погодя его внимание привлек деревянный ящик, открыв который он обнаружил орудия труда крысолова: длинный коричневый мешок для крысиных трупиков, запятнанные перчатки, сумку из воловьей кожи, баклаги и флаконы — вероятно, с приманками. Также в коробке лежал наконечник от крысобойного копьеца — тот, что поменьше, с одним острием, начищенным до блеска.

Мэтью оглядел комнату в поисках древка и — что важнее — той самой насадки с пятью загнутыми лезвиями, которую изготовил для крысолова Хэзелтон.

Но этих предметов он здесь не нашел.

Взяв кожаную сумку, Мэтью заметил две капли и мазок засохшей крови у горловины, рядом с уже распущенной завязкой. Сумка оказалась пустой.

Странно, что такой чистюля, как Ланкастер, не стер крысиную кровь со своей сумки, прежде чем убрать ее в сундучок. И почему среди прочих вещей не оказалось пятизубой насадки — «полезной штуки», как ее называл Ланкастер?

Теперь Мэтью заставил себя еще раз взглянуть на изрезанное лицо Ланкастера. Затем, преодолевая отвращение, он осмотрел глубокие раны на плечах, руках и груди.

И внезапно все понял.

Прошла еще примерно четверть часа, которую Мэтью потратил на безрезультатные поиски насадки, и дверь вновь — на сей раз опасливо — приотворилась, и в проеме возник хозяин Фаунт-Ройала; глаза у него были размером с чайные блюдца.

— Что… что тут случилось? — выдохнул он.

— Эту сцену застали мы с мистером Смайтом. Ланкастер покинул наш мир, — сказал Мэтью.

— Это вы… о Линче?

— Нет. По-настоящему никаким Гвинеттом Линчем он не был. Его зовут — то есть звали — Джонатаном Ланкастером. Прошу вас, войдите.

— А надо ли?

— Думаю, надо. И потом закройте дверь, пожалуйста.

Бидвелл — в ярко-голубом костюме, с болезненно перекосившимся лицом — вошел внутрь и затворил дверь. Но тут же навалился на нее спиной, явно не желая продвигаться дальше.

— Советую взглянуть на то, к чему вы сейчас прислонились, — сказал Мэтью.

Бидвелл развернулся, увидел надпись и — зашатавшись, как до него Грин, — чуть не лишился чувств. Он инстинктивно попятился от двери, наступил в кровавое месиво и несколько секунд опасно балансировал, рискуя распластаться на полу рядышком с трупом. Такая борьба с земным притяжением для человека его комплекции была нелегкой задачей, и только за счет предельного напряжения сил — а также из страха постыдно испачкать бриджи — он смог устоять на ногах.

— Господи Исусе! — вымолвил он и, сняв голубую треуголку вместе с завитым серым париком, промокнул платочком короткие рыжеватые волосы на макушке. — Боже мой… выходит, мы теперь обречены?

— Не впадайте в панику, — остановил его Мэтью. — Это дело рук человека, а не какого-то демонического существа.

— Человека?! Ты в своем уме? Такое способен проделать лишь Сатана! — Он прикрыл нос платочком, защищаясь от запаха крови. — То же самое произошло с преподобным и с Дэниелом Ховартом! Точь-в-точь!

— И это означает, что все три убийства совершил один и тот же человек. Хотя в данном случае, похоже, имел место конфликт между сообщниками.

— Может, хватит уже нести всякий бред? — Приступ дурноты у Бидвелла прошел, ту же сменившись приступом гнева. — Да ты взгляни на эту дверь! Что это, как не послание от самого Дьявола! О Господи, мой город еще до заката обратится в пыль и прах! О-о-о! — Из его горла вырвался вой раненого зверя, а глаза чуть не вылезли из орбит. — Если эта ведьма не одна… то кто же здесь другие ведьмы или колдуны?

— Прекратите этот скулеж и послушайте! — Мэтью приблизился и встал лицом к лицу с обильно потеющим Бидвеллом. — Ни вам, ни Фаунт-Ройалу не будет никакой пользы оттого, что вы распустите нюни! Что сейчас нужно вашему городу, так это настоящий лидер, а не горлопан или плакса!

— Да как… ты смеешь…

— Забудьте до поры о своем уязвленном самолюбии, сэр. Просто послушайте. Сейчас я, как и вы, поставлен в тупик, поскольку был уверен, что этот Линч — то есть Ланкастер — совершал преступления в одиночку. Очевидно, я ошибся, и очень глупо ошибся. Ланкастер и человек, потом его убивший, работали сообща, чтобы изобразить Рейчел ведьмой и уничтожить ваш город.

— Мальчишка, твое вожделение к этой ведьме приведет тебя на костер рядом с ней! — взревел Бидвелл с побагровевшим лицом и вздувшимися на висках жилами. Казалось, еще немного, и его черепная коробка просто взорвется. — Если тебе так охота отправиться вместе с ней в Ад, я могу это устроить!

— Надпись на двери, — хладнокровно продолжил Мэтью, — сделана рукой человека, решившего одним коварным ударом покончить с Фаунт-Ройалом раз и навсегда. Эта же рука перерезала горло Ланкастера, а когда он был уже мертв или при смерти, воспользовалась острогой крысолова с пятью лезвиями, чтобы исполосовать его тело как будто звериными когтями. Той же острогой были нанесены похожие раны преподобному Гроуву и Дэниелу Ховарту.

— Да-да-да! Все так и было, как ты говоришь!

— Или почти все, — сказал Мэтью.

— Но ты даже не видел двух других убитых! Как ты можешь знать? И что за выдумки про какую-то острогу с пятью лезвиями?

— А разве вы ее не видели? Впрочем, кто бы стал вам ее показывать? Сет Хэзелтон выковал ее — как он думал — для истребления крыс. Но, возможно, заказчик изначально планировал применять ее для убийства людей.

— Да ты рехнулся! Ты просто бесноватый!

— Я не рехнулся, — возразил Мэтью. — И не ору, как бесноватый, в отличие от вас. Чтобы подтвердить здравость моего рассудка, я попрошу мистера Смайта прийти к вам и рассказать о Ланкастере то же, что он рассказал мне. Обещаю, вы узнаете много интересного.

— Неужели? — фыркнул Бидвелл. — Тогда поспеши его найти! Когда мой экипаж проезжал мимо лагеря актеров, они грузились в фургоны!

И вот тут-то копье ужаса пронзило сердце Мэтью.

— Что? — пролепетал он.

— То-то и оно! Лицедеи отчаянно торопятся покинуть город, и теперь я понимаю почему! Будь уверен, мало что так располагает людей к веселому театральному действу, как находка изувеченного Сатаной трупа и начертанное кровью послание из Ада!

— Нет! Им сейчас нельзя уезжать!

Скорость, с которой Мэтью вылетел из дома, превзошла даже недавнее достижение мистера Грина. Но сразу за порогом он наткнулся на группу из семи-восьми горожан, включая самого Грина. Потом ему пришлось уклоняться от столкновений с еще полудюжиной зевак, слонявшихся на пятачке между домом и улицей Усердия. Он увидел Гуда, сидящего на козлах хозяйского экипажа, однако последний был повернут на запад, а разворот упряжки в обратном направлении на узкой улице занял бы слишком много времени. И Мэтью на своих двоих припустил по улице в сторону актерского лагеря, поплатившись за спешку тем, что потерял левый башмак и был вынужден тратить время на остановку и его надевание.

Достигнув лагеря, он с облегченным вздохом убедился, что, хотя труппа действительно готовилась к отъезду — распределяя по фургонам сундуки, тюки и коробки с реквизитом, — ни одна из лошадей еще не была запряжена. Однако все трудились в поте лица, и Мэтью догадался, что рассказ Смайта об адском злодеянии вселил ужас в этих людей.

— Мистер Брайтмен! — Мэтью увидел, как тот помогает другому актеру запихнуть в фургон очередной сундук, и быстро к ним приблизился. — Мне надо срочно поговорить с мистером Смайтом!

— Извините, мистер Корбетт, но Дэвиду сейчас не до разговоров. — Брайтмен посмотрел мимо Мэтью. — Франклин, помоги Чарльзу сложить навес!

— Это необходимо! — заявил Мэтью.

— Исключено, сэр. — Брайтмен направился в другой конец лагеря, и Мэтью последовал за ним. — Прошу прощения, но у меня сейчас и так полно дел. Мы хотим отбыть сразу же, как покончим со сборами.

— Но вам незачем уезжать. Никому из вашей труппы опасность не грозит.

— Мистер Корбетт, когда до нас еще в Чарльз-Тауне дошел слух о ваших… э-э… злоключениях с ведьмой, мне не хотелось — совсем не хотелось — ехать сюда. Но, честно говоря, нам больше некуда было податься. А мистер Бидвелл всегда принимал нас очень дружески, и потому я позволил себя уговорить. — Брайтмен на ходу обернулся к Мэтью. — И я сожалею об этом решении, молодой человек. Когда Дэвид сообщил мне о случившемся… об увиденном в том доме… я немедля приказал сворачивать лагерь. Я не буду рисковать жизнями своих людей, сколько бы денег ни выложил на бочку мистер Бидвелл. Таково мое последнее слово. — Он двинулся дальше, прикрикнув на ходу: — Томас! Проверь обувь, чтобы вся была упакована!

— Мистер Брайтмен, прошу вас! — догнал его Мэтью. — Я понимаю ваше решение уехать из города, но… прошу… мне совершенно необходимо поговорить с мистером Смайтом. Нужно, чтобы он рассказал мистеру Бидвеллу о…

— Молодой человек, — раздраженно молвил Брайтмен, резко останавливаясь, — я стараюсь быть предельно вежливым в сложившихся обстоятельствах. Мы должны — повторяю, должны — двинуться в путь не позже чем через час. До Чарльз-Тауна мы засветло не доберемся, но хотелось бы успеть до полуночи.

— Тогда не лучше ли вам переночевать здесь и отправиться завтра утром? — предложил Мэтью. — Уверяю вас, что…

— Боюсь, ни вы, ни мистер Бидвелл не сможете в чем-либо нас уверить. Даже в том, что мы доживем до завтрашнего утра. Нет. Я думал, у вас тут лишь одна ведьма, хоть и это уже большое бедствие. Но теперь выясняется, что их тут затаилось невесть сколько, готовых и жаждущих совершать убийства ради своего повелителя… Нет, на такой риск я пойти не согласен.

— Пусть так, — сказал Мэтью, — но могу я попросить мистера Смайта обратиться к мистеру Бидвеллу? Это займет лишь несколько минут, но…

— Дэвид не может говорить ни с кем, молодой человек, — твердо заявил Брайтмен. — Вы меня слышали? Я сказал: «Он не может».

— Но где же он сам? Мне бы с ним перемолвиться хоть…

— Вы меня не слушаете, мистер Корбетт. — Брайтмен шагнул вперед и сдавил его плечо своей железной хваткой. — Дэвид сейчас в одном из фургонов. Даже если я дозволю вам с ним повидаться, толку из этого не выйдет. Дэвид в самом прямом смысле не может говорить. Он успел сообщить об увиденном — в особенности о кровавой надписи, — но сразу после того зарыдал и начал биться в судорогах. Потом умолк и продолжает молчать до сих пор. Вы, разумеется, не в курсе, что Дэвид — очень впечатлительный молодой человек. Я бы даже сказал: болезненно впечатлительный. — Брайтмен сделал паузу, глядя Мэтью в глаза. — У него и в прошлом бывали нервные срывы. Именно из-за них он потерял работу в театре «Крест Сатурна» и у Джеймса Прю. Его отец — мой старый друг, и по его просьбе я согласился взять Дэвида в свою труппу и присматривать за ним. Думаю, сцена жестокого убийства поставила его на грань… впрочем, лучше не уточнять чего. Ему дали кружку рома и темные наглазники, чтобы он отдохнул и успокоился. И я, разумеется, не позволю вам потревожить Дэвида, иначе он так и не оправится.

— Но… может быть… на одну…

— Нет! — гаркнул Брайтмен своим колокольным басом и освободил от хватки плечо Мэтью. — Извините, но к Дэвиду я вас допустить не могу, каковы бы ни были ваши намерения. Приятно было с вами познакомиться, мистер Корбетт, и я надеюсь, что эта ведьмовская ситуация разрешится благополучно. Советую вам этой ночью держать в постели Библию, а рядом с постелью — зажженную свечу. Да и пистолет под подушкой не помешает. Желаю удачи. Прощайте.

Он скрестил руки на груди, дожидаясь, когда Мэтью покинет их лагерь. Но Мэтью решил сделать еще одну попытку:

— Сэр, я вас умоляю. От этого зависит жизнь женщины.

— Какой женщины?

Мэтью начал произносить имя, но прервался, осознав бесполезность этого. Брайтмен взирал на него с каменным лицом.

— Я не знаю, что за интриги тут у вас плетутся, — сказал Брайтмен, — да и знать не хочу. Но я знаю, что у Дьявола очень длинные руки. — Он окинул взглядом пейзаж Фаунт-Ройала, и глаза его погрустнели. — Мне больно это говорить, но следующим летом, скорее всего, нам уже незачем будет посещать эти места. Здесь жило много прекрасных людей, которые были к нам очень добры. Но… таковы перипетии судьбы. А теперь прошу прощения, меня ждут срочные дела.

Мэтью больше нечего было сказать. Он проводил взглядом Брайтмена, который присоединился к группе мужчин, разбирающих желтый навес. Один из фургонов уже был запряжен, к другим подвели лошадей и готовили упряжь. Мэтью подумал: а не обыскать ли по очереди фургоны, ссылаясь на свои права судейского чиновника? Но, допустим, он найдет Смайта, и что потом? Что это даст, если Смайт слишком потрясен и не в состоянии говорить? Однако нельзя же позволить Смайту покинуть город до того, как он раскроет Бидвеллу истинную сущность крысолова! Это недопустимо!

Но в равной степени недопустимым было бы схватить припадочного невротика за шкирку, как шкодливого пса, и трясти его, пока не заговорит.

Мэтью на ватных ногах, с кружащейся головой, перешел на другую сторону улицы Усердия и сел на краю кукурузного поля. Лагерь быстро сворачивался, все имущество труппы перемещалось в фургоны. Через каждые несколько минут он давал себе клятву подняться, решительно подойти к фургонам и отыскать Смайта. Но всякий раз он оставался на месте — даже когда щелкнул кнут, раздался крик «Трогай!» и первый фургон со скрипом покатил прочь. Вскоре за ним последовали и другие. Однако Брайтмен задержался, помогая джентльмену фальстафовского типа погрузить в последний фургон сундук и пару коробок поменьше. Еще до того, как они с этим справились, появился экипаж Бидвелла, который велел Гуду остановиться, спустился на землю и подошел к Брайтмену.

Их беседа продлилась лишь три-четыре минуты. В основном говорил Брайтмен, а Бидвелл слушал и кивал. Потом они пожали друг другу руки, Брайтмен взобрался на козлы фургона, где уже восседал фальстафовский толстяк. Щелкнул кнут, Брайтмен прогудел: «Но! Поехали!», и лошади налегли на постромки.

Слезы горькой досады жгли глаза Мэтью. Он почти до крови прикусил нижнюю губу. Фургон Брайтмена удалялся, покачиваясь на выбоинах. Мэтью понурился и продолжал смотреть в землю, пока не заметил тень подошедшего человека, но даже тогда не поднял головы.

— Я приказал Джеймсу Риду охранять тот дом, — произнес Бидвелл тусклым, безжизненным голосом. — Джеймс хороший человек, на него можно положиться.

Мэтью взглянул на Бидвелла, который снова был в парике и треуголке, но те сидели на голове вкривь и вкось. Лицо Бидвелла распухло и приобрело желтовато-меловой оттенок; а взгляд был как у зверя при внезапном звуке выстрела.

— Джеймс никого туда не пустит, — добавил он и нахмурился. — Но как же теперь быть с крысоловом?

— Не знаю, — пробормотал Мэтью.

— Крысолов, — пояснил Бидвелл, — нужен каждому городу. Конечно, если этот город хочет расти.

Он резко обернулся на шум еще одного фургона — на сей раз без тента, с наспех упакованными пожитками семейства Адамс, — двигавшегося по улице Усердия в сторону городских ворот. Мартин правил вожжами с мрачно-решительным видом. Констанс Адамс, как и он, смотрела прямо перед собой, словно боялась даже оглянуться на брошенный ими дом. Их дочь, Вайолет, была втиснута между родителями и только что не раздавлена ими в лепешку.

— Это очень важно для города, — продолжил Бидвелл все тем же до странности ровным и невыразительным тоном. — Необходимо сдерживать распространение крыс. Я… я скажу Эдварду заняться этой проблемой, и он даст мне дельный совет.

Мэтью на пару секунд сдавил пальцами свои виски.

— Мистер Бидвелл, — сказал он. — Мы имеем дело с человеческим существом, а не с Сатаной. За всем этим стоит один человек. Но это хитрец и ловкач, каких я в жизни не видывал.

— Поначалу они испугаются, — вел свою линию Бидвелл. — Да, конечно, как тут не испугаться? Они так хотели развлечься выступлением лицедеев.

— Ланкастера убили потому, что убийца знал о его неминуемом разоблачении. Одно из двух: либо Ланкастер сам рассказал этому мужчине — либо очень сильной и безжалостной женщине — о том, что Смайт его опознал… либо убийца был в вашем доме прошлым вечером, когда Смайт говорил мне об этом.

— Думаю… кое-кто из них уедет. И я не могу их винить. Но большинство образумится, тем более что казнь уже скоро.

— Прошу вас, мистер Бидвелл, — сказал Мэтью. — Постарайтесь меня услышать.

Он вновь опустил голову под тяжестью собственных мыслей.

— Не думаю, что мистер Уинстон способен на убийство. Таким образом… если убийцей действительно был кто-то из присутствовавших вчера в вашем доме… круг сужается до миссис Неттлз и учителя Джонстона.

Бидвелл молчал, но Мэтью слышал его хриплое дыхание.

— Миссис Неттлз могла подслушивать этот разговор под дверью гостиной. Быть может… я что-то упустил из виду касательно нее. Помнится… она сообщила мне нечто важное о преподобном Гроуве… но я пока не могу связать эти факты воедино. А вот учитель… насколько вы уверены, что его колено…

Тут Бидвелл рассмеялся.

Это, возможно, был самый жуткий звук из всех слышанных Мэтью. Да, это был смех, но из глубин его рвалось нечто вроде сдавленного визга.

Мэтью поднял взгляд на Бидвелла, и его потрясение усугубилось: рот Бидвелла смеялся, но глаза представляли собой два провала, зияющих ужасом, а по щекам струились слезы. Он начал пятиться по мере того, как набирал силу этот хохот. А потом поднял трясущуюся руку и нацелил указательный палец на Мэтью.

Безумный смех резко оборвался.

— Ты… — прохрипел Бидвелл, у которого теперь текло не только из глаз, но и из носа. — Ты один из них, да? Вас прислали погубить мой город и свести меня с ума? Но я тебе не по зубам! Не по зубам вам всем! Я никогда не проигрывал, не проиграю и сейчас! Ты меня слышишь? Я никогда не проигрывал! И сейчас… сейчас… сейчас…

— Мистер Бидвелл… — Рядом с ним возник Гуд и осторожно взял его за руку. Хотя это было верхом наглости со стороны раба по отношению к хозяину, Бидвелл не сделал попытки высвободиться. — Нам надо ехать, сэр.

Бидвелл продолжал смотреть на Мэтью так, будто видел перед собой самого князя тьмы.

— Сэр… — тихо повторил Гуд, — надо ехать.

И он легонько потянул Бидвелла за руку.

Бидвелла бил озноб даже под ярким и теплым солнцем. Он опустил глаза и вытер слезы со щек тыльной стороной свободной руки.

— Ох… — выдохнул он. — Я устал. Совсем… измотан.

— Да, сэр. Вам нужен отдых.

— Отдых… — Он кивнул. — Мне станет лучше после отдыха. Поможешь мне залезть в карету?

— Да, сэр, я вам помогу.

Гуд взглянул на Мэтью и приложил палец к губам как предостережение от новых реплик. Затем, поддерживая Бидвелла, повел его к экипажу.

Мэтью остался стоять на месте. Он смотрел, как Гуд подсаживает хозяина, а потом забирается на козлы и щелкает вожжами, иноходью посылая лошадей вперед.

Когда экипаж исчез из виду, Мэтью уставился на покинутое лицедеями поле, готовый расплакаться вслед за Бидвеллом.

Его надежды на освобождение Рейчел пошли прахом. Мэтью не имел ни малейших доказательств, подтверждающих его правоту, хоть он и был в ней уверен. Без Ланкастера — и без Смайта, могущего придать убедительности словам Мэтью, — его теория о манипуляции сознанием жителей Фаунт-Ройала будет воспринята как бред сумасшедшего. Подспорьем могли бы послужить сапфировая брошь и книга о Древнем Египте, но убийце наверняка была известна ценность этих улик — а также их местонахождение, — и он избавился от них так же эффективно, как и от самого Ланкастера. Он (или, Боже упаси, она) даже предусмотрительно перевернул все вверх дном в доме крысолова, чтобы никого не озадачил истинный образ жизни этого аккуратиста.

Итак, что теперь?

Он прошел этот лабиринт и очутился в тупике. Впрочем, это означало лишь необходимость вернуться назад по своим следам и заново начать поиск верного пути. Вот только времени у него почти не осталось.

Почти не осталось.

Он понимал, что хватается за соломинку, подозревая учителя или миссис Неттлз. Ланкастер вчера вполне мог лично сообщить убийце о том, что его опознали, а эта хитрая лиса дождалась глубокой ночи, чтобы нанести визит в убогое с виду жилище крысолова. Сам по себе факт упоминания Смайтом о Ланкастере в доме Бидвелла еще не значил, что убийца находился там же и мог все слышать.

Он ценил мнение миссис Неттлз и не хотел верить в ее причастность к убийству. Но что, если все, ею рассказанное, было ложью? Что, если она с самого начала водила его за нос? Монету мог похитить не Ланкастер, это вполне могла сделать и миссис Неттлз. И она при желании запросто могла бы выбить дух из мирового судьи.

Теперь к учителю. Да, он оксфордец. Высокообразованный джентльмен. Да, судья видел его изуродованное колено без повязки, но все же…

И еще история с бородатым землемером, интересовавшимся источником. Это было важно. Мэтью понимал, насколько важно, однако у него не было доказательств.

Как не было и доказательств наличия на дне озера пиратского клада — ни единой монеты или драгоценности.

Как не было и доказательств того, что свидетели в действительности лишь подверглись внушению и что не Рейчел, а кто-то другой изготовил и спрятал в ее доме колдовских кукол.

Как не было и доказательств того, что два — или более — чрезвычайно ловких притворщика сочли Рейчел самой подходящей кандидаткой на роль ведьмы.

И конечно, он не мог доказать, что под именем Линча скрывался Ланкастер, который был убит своим сообщником, и что вовсе не Сатана оставил кровавую надпись на двери.

Сейчас он и впрямь был близок к тому, чтобы расплакаться от бессилия. Он знал все — или почти все — о том, как это было сделано; он был уверен, что знает мотивы преступников; он знал имя одного из них…

Но без конкретных доказательств он походил на нищего попрошайку во дворце правосудия, где ему не подадут даже самую жалкую милостыню.

По улице Усердия проехал еще один фургон: очередное семейство со своими скудными пожитками бежало прочь из города. Настали последние дни Фаунт-Ройала.

И Мэтью отчетливо понимал, что истекают последние часы Рейчел, которую непременно сожгут утром в понедельник, и лишь он один до конца своей жизни — этой пустой и никчемной жизни — будет знать всю правду о случившемся.

Хотя нет. Еще кое-кто, знающий всю правду, будет ухмыляться, наблюдая за тем, как ярится пламя и разлетается пепел, как один за другим пустеют дома, как погибает мечта. Он будет ухмыляться и думать: «Все золото, серебро и брильянты… все это теперь мое… а эти глупцы ни о чем даже не догадываются».

Впрочем, один из глупцов догадался. Но он не мог остановить ни течение времени, ни поток беглецов, покидающих Фаунт-Ройал.