К половине восьмого в таверне Ван Ганди жизнь била ключом. Обычно по пятничным вечерам освещаемый лампами, насквозь прокуренный зал этого питейно-обжорного заведения привечал с полудюжины завсегдатаев — как правило, местных любителей почесать языком в теплой компании, подальше от своих жен и детей. Но в эту пятницу общее праздничное настроение — по причине отличной погоды и неминуемого конца Рейчел Ховарт — собрало здесь десятка полтора мужчин, которые шумно общались, порой переходя на крик, жевали солонину и знай прикладывались к емкостям с вином, ромом или сидром. Для особо рисковых клиентов у хозяина таверны имелся кукурузный самогон, гарантирующий их носам нежданное свидание с твердой почвой.

Сам Ван Ганди — краснолицый здоровяк с подстриженной козлиной бородкой и торчащими над черепом редкими пучками пепельных волос — был донельзя воодушевлен таким наплывом посетителей. Посему он взял свою лютню, расположился в центре зала и начал услаждать их слух малопристойными песенками про пышнотелых женушек, похотливых коробейников и дубликаты ключей к поясам верности. Его вдохновенные завывания имели столь большой успех у публики, что заказы на крепкое пойло загремели со всех сторон, а разносившая выпивку кислолицая грымза удостоилась таких сальных взглядов, что могла бы на миг возомнить себя новой Еленой Троянской.

— А вот новая песня! — рявкнул Ван Ганди, мощным выдохом разгоняя висящие перед ним клубы табачного дыма. — Сегодня сочинил!

Он взял аккорд, по благозвучию сравнимый с воплями мартовских котов, и начал:

Взрыв смеха и дружно поднятые кружки вознаградили его старания, однако Ван Ганди, будучи истинно творческой натурой, не остановился на достигнутом.

Мэтью начал опасаться, что порожденный этой одой ураган восторга сорвет крышу с таверны. Он предусмотрительно выбрал столик в глубине зала, как можно дальше от средоточия буйного веселья, но даже две кружки вина, дополненные порцией сидра, не смогли приглушить зудящую боль в ушах — так жестоко терзали их завывания Ван Ганди. Эти болваны были просто невыносимы! От их громогласного гогота и жалких потуг на юмор у Мэтью сводило живот. Этому сопутствовала тревожная мысль: затянувшееся пребывание в этом городишке может сделать его горьким пьяницей и опустить до уровня личинок, живущих припеваючи в кучке собачьего кала.

А Ван Ганди меж тем обратил свой талант на импровизированные куплеты о своих клиентах. Качнув головой в сторону сидящего неподалеку джентльмена, он ударил по струнам и выдал:

И снова хохот, галдеж, стук сдвигаемых кружек. Тут же нашелся новый объект, достойный воспевания:

Это была сущая пытка! Мэтью отодвинул в сторону тарелку с курятиной и бобами — и без того не очень аппетитный ужин опротивел ему окончательно после скабрезных нападок на Рейчел, которая могла бы одним горделивым взглядом заставить эту свору шутов прикусить языки.

Он допил остатки сидра и поднялся со скамьи. В этот момент Ван Ганди разродился очередным режущим слух опусом:

Повернувшись к двери, Мэтью увидел только что вошедшего мужчину, который в ответ на обращенные к нему выкрики и смех снял кожаную треуголку и отвесил насмешливый поклон этому сборищу идиотов. Затем он проследовал в зал и занял свободный столик, а неуемный Ван Ганди нашел новую жертву для своих пошлых куплетов — ухмыляющегося типа по имени Джетро Садракер.

Мэтью опустился на стул, сообразив, что представляется интересная возможность, которой надо правильно воспользоваться. Вновь вошедший был не иначе как тем самым Соломоном Стайлзом, которого Бидвелл называл самым опытным из местных охотников и который среди прочего охотился на беглых рабов. Выждав, пока Стайлз — сухопарый жилистый мужчина лет пятидесяти — сделает заказ подошедшей служанке, Мэтью встал и направился к его столу.

Но не успел он представиться, как Ван Ганди исторг из несчастной лютни новый аккорд и проорал следующее:

Мэтью начал заливаться краской еще до того, как его окатила волна общего хохота, и сделался багровым к тому моменту, когда она схлынула. При этом лицо Соломона Стайлза исказила лишь рассеянная улыбка. Обветренное, с квадратной челюстью, это лицо казалось вытесанным из гранита, как надгробная скульптура. Короткие черные волосы были на висках тронуты сединой; от левой брови через весь лоб тянулся рваный шрам, оставленный кинжалом или рапирой; нос походил формой на индейский томагавк; темно-карие глаза пытливо созерцали стоявшего перед ним молодого человека. Одет охотник был непритязательно: в серые бриджи и простую белую рубашку.

— Мистер Стайлз? — обратился Мэтью, все еще красный от смущения, хотя Ван Ганди, бряцая по струнам, уже забыл о нем и пронзал своим остроумием кого-то другого. — Меня зовут…

— Мне известно ваше имя, мистер Корбетт. Вы тут знаменитость.

— А-а-а, да. Вообще-то… сегодняшний случай у источника был просто недоразумением.

— Я не об этом, а о вашей схватке с Хэзелтоном. Я видел, как вас наказывали плетью.

— Понятно. — Мэтью сделал паузу, но Стайлз не предложил ему сесть. — Можно составить вам компанию?

Стайлз молча указал на скамейку по другую сторону стола, и Мэтью сел.

— Как здоровье судьи? — спросил Стайлз. — Все так же плохо?

— Нет, он пошел на поправку. Надеюсь, он скоро встанет на ноги.

— Может, и на казни поприсутствует?

— Может быть.

— Хорошо бы ему лично за всем проследить и удостовериться, что правосудие свершилось должным образом. Между прочим, я сам выбирал дерево для столба.

— Вот как? — пробормотал Мэтью, опуская глаза, чтобы смахнуть воображаемую пыль со своего рукава. — Я этого не знал.

— Мы вчетвером — Ганнибал Грин, я и еще двое — привезли этот столб и вкопали в землю. Вы его уже видели?

— Да, видел.

— И что скажете? Подходящий?

— Думаю, вполне.

Стайлз извлек из кармана кисет, небольшую трубку черного дерева и коробочку из слоновой кости.

— Я унаследовал это задание от Николаса, — сказал он, набивая трубку. — А шельмец отвертелся — небось на коленях упрашивал Бидвелла.

— Сэр?

— Я о Николасе Пейне. Уинстон сказал мне, что этим утром Бидвелл отправил его в Чарльз-Таун и еще дальше, на побережье Виргинии. За какими-то припасами. Чего только не сделает этот шельмец, чтобы увильнуть от серьезной работы!

Он достал из коробочки серник, зажег его от огня настольной лампы и раскурил трубку.

Мэтью догадался, что Уинстон ранним утром проделал какой-то трюк, создав для дозорного на вышке у ворот видимость отъезда Пейна. Вероятно, с Бидвеллом было достигнуто соглашение, благоприятное для карманов и будущего статуса Уинстона.

— Он умер, — молвил Стайлз, выпуская клуб дыма.

У Мэтью перехватило дыхание.

— Что, простите? — пробормотал он.

— Умер, — повторил Стайлз. — Для меня, во всяком случае. Сколько раз я ему помогал в ответ на его просьбы, а теперь он отлынивает, когда нужно попотеть! К тому же он совсем сдурел, если поехал по этой дороге в одиночку. Кому, как не ему, это знать! Сдается мне, Бидвелл опять затеял какую-то интригу. — Стайлз задумчиво склонил голову набок, цедя дым сквозь зубы. — Вы случайно не в курсе?

Мэтью сложил руки и провел несколько секунд в размышлениях.

— Разве что случайно, — сказал он. — Удивительно, чего только не услышишь в доме Бидвелла. Сам не желая того, конечно же.

— Разумеется.

— Я уверен, что мистер Бидвелл и мистер Уинстон будут это отрицать, — продолжил Мэтью, заговорщицки наклоняясь через стол к собеседнику, — но я ненароком услышал… или мне только послышалось, вы же понимаете… разговор о мушкетах.

— О мушкетах, — повторил Стайлз и сделал новую затяжку.

— Да, сэр. Может, решили закупить партию мушкетов? Тогда не об этом ли поехал договариваться мистер Пейн?

Стайлз хмыкнул, попыхивая трубкой. Служанка принесла ему миску с дымящимся куриным рагу, ложку и чарку рома. По такому случаю Мэтью заказал еще одну порцию сидра.

— Я вот что подумал, — сказал Мэтью после паузы, в ходе которой Стайлз отложил свою трубку и приступил к еде. — Может, мистер Бидвелл опасается нападения индейцев?

— Нет, исключено. Он бы обратился ко мне при первом известии, что краснокожие нанесли боевую раскраску.

— Но вблизи Фаунт-Ройала ведь есть индейцы?

— Вблизи. Вдали. Где-то там. Мне попадались в лесу их знаки, но живьем ни одного краснокожего я не видел.

— То есть они настроены не воинственно?

— Об их настроениях я судить не берусь. — Стайлз глотнул рома. — Вы хотите спросить, ожидаю ли я атаки с их стороны? Нет. А если спросите, намерен ли я собрать отряд и напасть на них, я также скажу «нет». Я не стал бы этого делать, даже если бы знал, где они находятся.

— Зато они прекрасно знают, где находимся мы.

Стайлз рассмеялся:

— Недурно сказано, молодой человек! Да, краснокожие ни разу не попадались мне в здешних лесах, однако я встречал их раньше, к северу отсюда. Они ходят по лесной подстилке так же бесшумно, как птицы летают по воздуху. Они могут как сквозь землю провалиться прямо у тебя на глазах, а потом вдруг возникнуть за твоей спиной. Я уверен, что они внимательно следят за нами, но мы их не увидим никогда, пока они сами не пожелают нам показаться. А сейчас они этого явно не желают.

— Значит, по-вашему, обычный путник на лесной дороге может не бояться за свой скальп?

— Лично я за свой не боюсь, — сказал Стайлз и отправил в рот ложку рагу. — Опять же, при мне всегда мушкет и нож, и я всегда знаю, в каком направлении надо убегать. И я предпочитаю не бродить по лесам в одиночку. Там опасны не столько краснокожие, сколько дикое зверье.

Мэтью получил свою кружку сидра. Он отпил немного, медля, прежде чем сделать следующий ход.

— Но если дело не в индейцах, — произнес он задумчиво, — должна быть какая-то другая причина для закупки мушкетов.

— И что это может быть, по-вашему?

— Не знаю. Хотя… миссис Неттлз однажды в разговоре со мной упомянула раба, сбежавшего в прошлом году. Со своей женой. Моргантус Криспин — кажется, так его звали.

— Да, Криспин. Помню этот случай.

— Насколько я понял, они пытались добраться до Флориды?

— Да. Но были убиты и наполовину съедены всего в паре лиг от города.

— Хм… — протянул Мэтью. Выходит, эта история была правдива. — Однако, — заметил он, — не исключена возможность — заметьте, я говорю лишь о возможности — того, что мистер Бидвелл предостерегается на случай новых побегов по примеру Криспина, а само по себе наличие мушкетов поможет… скажем так… держать в узде живую собственность. Особенно после того, как сюда завезут партию более молодых и здоровых рабов для осушения болот.

Промочив горло сидром, он продолжил:

— Позвольте полюбопытствовать, мистер Стайлз. Как вы считаете, может ли на самом деле кто-нибудь… я имею в виду раба… добраться отсюда до Флориды?

— Двоим из них это почти удалось, — ответил Стайлз, и Мэтью тотчас навострил уши. — Это было в первый год после основания Фаунт-Ройала. Сбежали два раба — брат и сестра, — и я был отправлен в погоню вместе с тремя помощниками. Мы настигли их всего в полудюжине лиг от испанских владений. Да и это, думаю, нам удалось лишь потому, что они зажгли сигнальный огонь, прося о помощи. Брат сорвался в глубокий овраг и сломал лодыжку.

— Их доставили обратно?

— Да. Бидвелл сразу приказал заковать их в цепи, увезти на север и там продать. Негоже держать здесь рабов, которые могут описать местность между нами и Флоридой, а то еще и карту нарисовать.

Стайлз повторно раскурил погасшую трубку.

— А теперь ваша очередь пояснить кое-что. Если, конечно, вспомните, — произнес он после хорошей затяжки. — Скажите, когда миссис Неттлз упомянула тот случай, о чем именно шел разговор? Я вот к чему: вы, часом, не замечали, чтобы Бидвелл тревожился по поводу рабов?

Мэтью вновь поразмыслил, прежде чем ответить.

— Помнится, мистер Бидвелл выражал некоторое беспокойство, когда я собрался посетить невольничий квартал. Он выразился в том смысле, что это может… э-э… повредить моему здоровью.

— Я бы ни в коем разе не стал туда соваться без особой нужды, — сказал Стайлз, прищуривая глаза. — Но Бидвелл, похоже, и впрямь опасается бунта. Подобные случаи уже были в других местах. Неудивительно, что он держит свои опасения в тайне! Мы еще с ведьмой не успели покончить, и тут вдруг — бунт рабов! Это вконец добьет Фаунт-Ройал.

— Я думаю точно так же, — согласился Мэтью. — И потому лучше будет об этом помалкивать.

— Само собой. Я не хочу, чтобы меня обвинили в сеянии паники.

— Как и я. Но, раз уж на то пошло, мне вот что интересно, сэр… Простите мое невежество в этих вопросах, но ведь не всем же быть великими охотниками… Я вот не представляю, как вообще можно проделать столь долгое путешествие, отсюда до самой Флориды, и при этом не заблудиться? Кстати говоря, сколько это получится миль?

— По моей прикидке, сто сорок семь миль самым прямым путем.

— Самый прямой путь по дремучему лесу? — Мэтью сделал еще глоток. — Опять же не могу не восхититься, сэр. Для этого надобно иметь просто невероятное чувство направления!

— Я, конечно, могу гордиться своими навыками… — Стайлз затянулся, слегка откинул голову назад и выпустил струю дыма к потолку. — Однако должен признать, что в том походе я пользовался картой.

— О! Так у вас есть карта?

— Не моя. Это карта Бидвелла. Он купил ее у какого-то торгаша в Чарльз-Тауне. Надписи сделаны на французском, а это значит, что карта очень старая. Но на поверку она оказалась довольно точной.

— Кстати, я могу читать и говорить по-французски. Если вам нужен перевод, буду рад оказать услугу.

— Тогда обратитесь к Бидвеллу. Карта сейчас у него.

— А… — сказал Мэтью.

— Ван Ганди, козел ты старый! — гаркнул Стайлз, но беззлобно, по-свойски. — Неси еще рома! Мне и молодому человеку!

— Нет, спасибо, я уже загрузился достаточно. — Мэтью поднялся. — Мне пора идти.

— Глупости! Оставайтесь, будет весело! Ван Ганди скоро снова возьмется за лютню.

— Очень жаль пропускать такое представление, но мне сегодня еще нужно кое-что прочесть.

— Вот в чем беда с вами, законниками! — с улыбкой посетовал Стайлз. — Вы чересчур много думаете!

Мэтью улыбнулся в ответ:

— Спасибо за компанию. Надеюсь, мы еще увидимся.

— Был рад познакомиться, сэр. И… благодарю за информацию. Буду держать язык за зубами, не сомневайтесь.

— Я в вас уверен, — сказал Мэтью и поспешил покинуть задымленное помещение, пока вновь не забренчал этот несносный инструмент.

По дороге к особняку Мэтью перебирал полученные сведения, как пригоршню необработанных алмазов. Значит, при определенной удаче и упорстве достичь Флориды все-таки можно. Но надо как следует подготовиться — запастись провизией, не забыть огниво и прочие необходимые вещи, — а также разыскать и тщательно изучить карту. Вряд ли она хранится в библиотеке. Скорее всего, Бидвелл держит ее где-то в своем кабинете на втором этаже.

Но как вообще можно затевать такое? Отказаться от английского подданства? Обречь себя на жизнь в чужой стране? Он владел французским и латынью, но вот испанским никогда всерьез не занимался. Допустим, он вызволит Рейчел из тюрьмы (первая проблема) и из города (вторая проблема), а потом доставит ее во Флориду (третья и самая головоломная проблема), но был ли он по-настоящему готов к тому, чтобы навсегда лишиться возможности ступить на английскую землю?

И никогда больше не увидеть Вудворда?

Вот еще одно затруднение. Если он успешно справится с двумя первыми проблемами и вместе с Рейчел сбежит из города, одно лишь известие об этом может загнать судью в гроб. Таким образом, получится, что он освободит свою ночную птицу ценой гибели человека, который некогда освободил самого Мэтью из клетки беспросветного отчаяния.

Вот в чем беда с вами, законниками. Вы чересчур много думаете.

Особняк был ярко освещен лампами и свечами. Очевидно, банкет еще не завершился. В прихожей Мэтью услышал голоса, доносившиеся из гостиной. Он вознамерился тихонько прошмыгнуть в свою комнату и уже подходил к лестнице, когда его окликнули:

— Мистер Корбетт! Присоединяйтесь к нам, пожалуйста!

Из гостиной вышел, опираясь на трость, Алан Джонстон в сопровождении седобородого мужчины, которого Мэтью счел руководителем труппы. Оба были нарядно одеты (в этом учитель определенно перещеголял актера) и держали в руках бокалы с вином. Вдобавок Джонстон напудрил лицо, как в тот вечер, когда здесь же отмечали прибытие в город мирового судьи и его секретаря. Оба имели сытый и довольный вид — явно отужинали на славу.

— Этот молодой человек — секретарь мирового судьи, — сообщил Джонстон своему спутнику. — Мистер Корбетт, позвольте представить вам мистера Филипа Брайтмена, основателя и ведущего актера театра «Красный бык».

— Очень приятно! — прогудел Брайтмен неожиданно мощным басом, от звуков которого было не грех пробудиться даже давно усопшим обитателям местного кладбища. А силой рукопожатия он мог бы помериться с кузнецом — и все это при худощавой комплекции и в целом довольно-таки невзрачном облике, что лишь отчасти компенсировалось наигранно властной манерой держаться.

— Очень рад знакомству. — Мэтью высвободил руку, дивясь такой силище и предполагая, что Брайтмена закалили многотрудные годы метаний между двумя полюсами: миром сценических образов и обыденной необходимостью кормить своих людей. — Как я понял, ваша труппа прибыла несколько раньше ожидаемого.

— Да, несколько раньше. Наши гастроли в двух других поселениях были, увы, отменены. Но теперь мы счастливы находиться здесь, среди наших драгоценных друзей!

— А, мистер Корбетт! — Из гостиной появился Уинстон, также с бокалом в руке. Гладко выбритый, в безупречно чистом синем костюме, он расслабленно улыбался. — Составьте нам компанию и познакомьтесь с мистером Смайтом!

Внезапно за спиной Уинстона возник Бидвелл и поспешил внести свою лепту.

— Уверен, у мистера Корбетта есть неотложные дела наверху. Не будем его задерживать. Я ведь прав, мистер Корбетт?

— Но я думаю, он должен хотя бы заглянуть и поздороваться со всеми, — возразил Уинстон. — Может, выпить бокальчик вина.

Бидвелл сердито покосился на Мэтью, однако интонацией своего раздражения не выдал.

— Как вам будет угодно, Эдвард, — сказал он и вернулся в гостиную.

— Идемте, — позвал Джонстон, ковыляя мимо Мэтью. — Бокал вина пойдет на пользу пищеварению.

— Я под завязку накачался сидром. Но позвольте спросить: кто такой мистер Смайт?

— Это новый постановщик в «Красном быке», — пояснил Брайтмен. — Недавно прибыл из Англии, где зарекомендовал себя наилучшим образом в театре «Крест Сатурна», а до того — в труппе Джеймса Прю. Однако мне не терпится услышать из первых уст про ведьму. Ну же, идемте!

Мэтью не успел придумать отговорку — ибо у него наверху действительно было важное дело касательно составленной неким французом карты, — как Брайтмен схватил его под руку и увлек в гостиную.

— Мистер Дэвид Смайт, мистер Мэтью Корбетт, — объявил Уинстон, представляя их друг другу. — Мистер Корбетт служит секретарем при мировом судье, мистер Смайт. Это он зачитал ведьме обвинительный приговор.

— Правда? Как интересно! И страшновато, наверное, было, да?

Смайт оказался тем самым блондином, которого Мэтью видел прибывшим вместе с Брайтменом в головном фургоне труппы. У него было открытое, дружелюбное лицо, а улыбка обнажила два ряда крепких белых зубов. По оценке Мэтью, ему было около двадцати пяти лет.

— Не так уж и страшно, — сказал Мэтью. — Меня отделяла от нее железная решетка. Да и мистер Бидвелл был со мной рядом.

— Как будто я смог бы чем-то помочь! — оживился Бидвелл, пользуясь возможностью взять ход беседы под свой контроль. — Да этой чертовке стоило только клацнуть зубами, и я бы выскочил из своих сапог!

Брайтмен гулко хохотнул. Рассмеялся и Смайт, а за ним и сам Бидвелл, но Уинстон с учителем ограничились лишь вежливыми улыбками.

Мэтью сохранил каменное лицо.

— Джентльмены, я остаюсь при своем убеждении, что… — Он уловил внезапно возникшее в комнате напряжение; смех Бидвелла резко оборвался. — Что мистеру Бидвеллу не занимать мужества в каких бы то ни было обстоятельствах.

Когда он закончил эту фразу, хозяин Фаунт-Ройала испустил почти слышимый вздох облегчения.

— Что-то я не припоминаю ни эту женщину, ни ее мужа, — сказал Брайтмен. — Они не приходили на наше представление в прошлом году?

— Кажется, нет. — Бидвелл прошел через гостиную к графину с вином и наполнил свой бокал. — Он был человеком тихого нрава… можно сказать, замкнутым… а она уже тогда начала разыгрывать свой собственный спектакль. В смысле… я не хочу этим сказать, будто у вашего занятия есть что-то общее с адскими кознями.

Брайтмен вновь рассмеялся, хотя уже совсем не так жизнерадостно.

— Кое-кто с вами не согласится, мистер Бидвелл! В частности, есть тут один святоша. Вам известно, что мы сегодня замучились прогонять из нашего лагеря оголтелого потрясателя Библией?

— Да, я об этом слышал. Уж таков этот пастырь Иерусалим: жжет пламенем глагола всех подряд, равно грешных и праведных. Но вам нечего опасаться: как только он проведет обряд санктимонии над пеплом ведьмы, мы сразу же вышвырнем сего змия из нашего Эдема.

«Остроумие нынче повсюду бьет через край!» — заметил про себя Мэтью.

— Обряд санктимонии? — спросил он вслух, вспоминая, что уже слышал это выражение от Иерусалима, когда тот впервые явился в тюрьму, дабы лицезреть «врага своего». — Что еще за бредни?

— Вам все равно этого не понять, — ответил Бидвелл, бросив на него предостерегающий взгляд.

— А я уверен, что он поймет, — возразил Джонстон. — Проповедник намерен свершить некий абсурдный обряд над пеплом миссис Ховарт, чтобы она впредь не смогла посещать Фаунт-Ройал в виде духа, фантома или еще чего-нибудь призрачного. Мне почему-то кажется, что этот самый пастырь штудировал творения Марло и Шекспира не менее усердно, чем священные тексты об Адаме и Моисее!

— О, вы сейчас произнесли имена наших актерских богов, сэр! — сказал Брайтмен с широченной улыбкой, впрочем быстро угасшей с переходом к более серьезной теме. — Однако должен сказать, что я глубоко сожалею о кончине священника. Преподобный Гроув понимал, что театральное действо облагораживает зрителя. Мне будет очень его не хватать во время нынешних гастролей. Тебе бы он понравился, Дэвид. Это был человек большой души, большой веры и, несомненно, большого ума. Мистер Бидвелл, я уверен, что вся ваша община тяжело переживает эту утрату.

— Очень тяжело, спору нет. Но когда ведьма будет мертва — слава Богу, осталось ждать недолго, — и жизнь в нашем городе вернется на круги своя, мы постараемся найти ему на замену обладателя столь же достойных качеств.

— Сомневаюсь, что вам удастся найти священника, который лучше его играл бы в шахматы! — сказал Брайтмен, снова улыбаясь. — Гроув дважды разделал меня в пух и прах!

— Он всех нас так же разделывал, — сказал Джонстон, попивая вино. — Дошло до того, что я уже отказывался садиться с ним за доску.

— Однажды ему хватило пяти минут, чтобы поставить мне мат, — вставил свое слово Уинстон. — Конечно, сбивала с толку и эта его манера сопровождать ходы комментариями на латыни, каковая для меня темный лес. По сути, я был обречен, еще только двинув первую пешку.

— Предлагаю тост, — сказал Брайтмен, поднимая бокал. — В память о преподобном Гроуве. А также о многих других, покинувших ваш город по своему выбору либо в силу обстоятельств.

К тосту присоединились все, кроме Мэтью, у которого бокала не было.

— Мне будет не хватать тех, кого я запомнил по прошлым приездам, — с печалью в голосе продолжил Брайтмен. — Прогулявшись по городу, я увидел, как много вреда причинила вам ведьма. Прежде здесь и близко не было такого количества пустых домов. И сгоревших тоже, не так ли?

— Такого точно не было, — подтвердил поджигатель Уинстон то ли с отчаянной смелостью, то ли с редкостным цинизмом.

— Все это натворили демоны? — спросил Брайтмен у Бидвелла, ответившего кивком, и затем повернулся к Джонстону. — Школа тоже сгорела?

— Да, — с гневной дрожью в голосе произнес учитель. — Сгорела дотла у меня на глазах. Самое печальное зрелище в моей жизни. Будь наша пожарная команда хоть мало-мальски обучена и не настолько ленива, школу можно было бы спасти.

— Давайте не будем снова об этом, Алан, — попросил Бидвелл, явно стараясь уйти от больной темы. — Что было, то прошло.

— Нет, я этого так не оставлю! — вскинулся Джонстон, взглядом пронзая Бидвелла. — Это было чистой воды преступление, когда так называемые огнеборцы стояли там, опустив руки, а школа — моя школа — погибала в огне! После стольких трудов, в нее вложенных!

— Да, Алан, это можно назвать преступлением, — согласился Бидвелл, глядя в свой бокал. — Но ведь свой труд в ее строительство вложили другие, тебе-то с чего так злиться? А школа еще может быть — и обязательно будет — отстроена заново.

Брайтмен нервно прочистил горло, почувствовав, что в комнате снова нарастает напряжение.

— Что ты хочешь сказать, Роберт? Что я из-за своего увечья был простым зрителем, когда другие делали всю работу? — уточнил Джонстон теперь уже ледяным тоном. — Ты это имел в виду?

— Я не говорил… не имел в виду… ничего такого.

— Джентльмены, джентльмены! — Брайтмен улыбнулся, пытаясь вернуть беседу в дружеское русло. — Не будем забывать, что Фаунт-Ройал стоит на пороге чудесного нового дня! Я не сомневаюсь, что школа и все прочие здания будут восстановлены в еще лучшем виде, а покинутые прежними друзьями дома вскоре обретут новых жильцов.

Но холодок между Бидвеллом и Джонстоном еще не исчез, и тогда Брайтмен повернулся к Смайту.

— Дэвид, помнишь, что ты рассказал мне сегодня днем? Еще до вторжения этого святоши? Мистер Бидвелл, вас это может заинтересовать!

— Да? — Бидвелл пошевелил бровями, ожидая продолжения, тогда как Джонстон похромал через комнату наполнять свой бокал.

— Это… об одном визитере, — сказал Смайт. — И это на самом деле странно. Сегодня к нам в лагерь приходил человек. Осматривался. Понимаю, это звучит неправдоподобно… но мне он показался знакомым. Походка… осанка… и все такое.

— И вы знаете, о ком идет речь? — обратился Брайтмен к Бидвеллу. — Только представьте, о вашем крысолове!

При одном упоминании об этом типе у Мэтью сдавило горло.

— Линч? — нахмурился Бидвелл. — Он вам досаждал?

— Нет, дело не в этом, — сказал Смайт. — Он как будто нас… изучал. У нас перед тем уже побывало несколько местных, просто бродивших по лагерю. Но этот человек… удивительное дело… Я понаблюдал за ним пару минут, а потом приблизился к нему сзади. В тот момент он взял синий фонарь, который мы используем в некоторых сценах моралите, и погладил пальцами стекло, а после повертел фонарь в руках… и эти характерные движения… я уже видел точно такие же. И я вроде как узнал этого человека, хотя… он был одет в какое-то рванье и сильно изменился со времени нашей последней встречи, когда мне было… где-то шестнадцать или семнадцать лет.

— Прошу прощения, — сказал Мэтью все еще сдавленным голосом, — но кем, по-вашему, мог быть мистер Линч?

— Я обратился к нему по имени. Должно быть, мой голос прозвучал удивленно. Я сказал: «Мистер Ланкастер?» И он обернулся.

Смайт поднес палец ко рту, словно, прикидывая, стоит ли продолжать свой рассказ.

— И что дальше? — не утерпел Мэтью.

— Я понимаю… всю курьезность ситуации… но у мистера Ланкастера в цирке был номер с дрессированными крысами, и когда мистер Брайтмен сообщил мне, что этот человек — местный крысолов, я был… весьма заинтригован.

— Заинтригованы? — спросил, вернувшись с наполненным бокалом, Джонстон. — Чем же?

— Я мог бы поклясться, что это был Джонатан Ланкастер, — сказал Смайт. — Да я и сейчас готов в этом поклясться. Он обернулся и посмотрел мне прямо в лицо… и я увидел его глаза. Такие… бледные, ледяные… будто пронзающие тебя насквозь. Я видел эти глаза раньше. Без сомнения, это Джонатан Ланкастер, но… — Он покачал головой и сдвинул светлые брови. — Вообще-то… я не планировал рассказывать об этом кому-либо, кроме мистера Брайтмена. Я хотел сначала отыскать мистера Ланкастера — то есть вашего крысолова, — чтобы побеседовать с глазу на глаз и выяснить, каким образом он… опустился до столь малопочтенного занятия.

— Тогда прошу меня простить! — сказал Брайтмен. — Я не понял, что это дело личного характера!

— Теперь уже ничего не попишешь. — Смайт досадливо покосился на Брайтмена. — Когда кот выпущен из мешка, очень трудно засунуть его обратно.

— То же можно сказать и о лисе, — добавил Мэтью. — Но скажите: этот Линч — или Ланкастер — с вами заговорил? Он вас узнал?

— Нет, и виду не подал, что узнает. Как только я произнес его имя, он быстро удалился. Я хотел пойти за ним, но затем подумал… может, он просто стыдится своих лохмотьев? Нехорошо докучать человеку, когда сам не уверен, он это или нет.

— Гвинетт Линч всегда был Гвинеттом Линчем, сколько я его помню, — заявил Бидвелл. — А кто такой этот Джонатан Ланкастер?

— Мистер Ланкастер работал в цирке, где мой отец был управляющим, — сказал Смайт. — Я тоже был при деле, на побегушках у отца. Как я уже говорил, у мистера Ланкастера был номер с дрессированными крысами, но он также…

В этот миг загремел дверной колокольчик — причем так свирепо, что лишь чудом не оборвался. Не прошло и пары секунд, как дверь с грохотом распахнулась и раздался душераздирающий вопль:

— Как вы посмели?! Как дерзнули вы нанести мне столь тяжкое оскорбление?!

— О Господи! — вытаращив глаза, простонал Брайтмен. — Этот ураган уже здесь!

И действительно, в комнату ворвался живой вихрь в темном облачении, увенчанный черной треуголкой. Его худое морщинистое лицо багровело от ярости; на шее вздулись тугие жилы.

— Я требую ответа! — взревел Исход Иерусалим, оскаливая рот на Бидвелла. — Почему я не был приглашен на твои предуготовления?

— Какие такие предуготовления? — в свою очередь выпалил Бидвелл, также готовый взорваться. — И как ты смеешь столь непочтительно вламываться в мой дом?

— Тебе ль вещать о непочтении, проявивши оное не только ко мне, но и к твоему Всемогущему Владыке! — Последние два слова прокатились по дому громовым раскатом, от которого, казалось, задрожали стены. — Мало того, что ты дозволил сей греховной мерзости, этим фиглярам, заявиться в твой город, так ты еще и обрек меня на близкое соседство с этой нечистью! Видит Бог, я бы сей же час оставил твой град на погибель в адском огне, если бы не готовился к обряду Верного Уложения!

— Обряд Верного Уложения? — озадачился Бидвелл. — Погоди-ка, пастырь! Помнится, речь шла о санктимонии!

— А… ну да, это другое название того же! — Голос Иерусалима на мгновение дрогнул, но тут же снова набрал силу для очередной тирады. — Иль ты мыслишь, что столь важный обряд имеет лишь одно название? Даже сам Господь именуется также Иеговой! О Всевышний, избавь слугу Твоего от слепой гордыни, обилие коей зришь Ты в месте сем!

Мэтью не был настолько ослеплен зрелищем обильной гордыни, чтобы не заметить, что Иерусалим, по своему обыкновению, уже занял центральное место на этой сцене. Брайтмен и Смайт удалились на расстояние, относительно безопасное для их ушей, Бидвелл сделал пару-тройку шагов назад, и даже неколебимый учитель попятился, а костяшки его пальцев, сжимающих набалдашник трости, побелели от напряжения.

Уинстон, однако, все еще держал позицию.

— По какому праву вы вмешиваетесь в сугубо личные дела мистера Бидвелла? — возмутился он.

— Сэр, в Царствии Божьем нет места для сугубо личных дел! — отверг его претензии проповедник. — Тяга к скрытности суть удел Сатаны! Вот почему я столь изумлен и возмущен тем фактом, что ты счел нужным сокрыть от глаз моих сию встречу с бродячими фиглярами!

— Ничего я от вас не скрывал! — огрызнулся Бидвелл. — И вообще, за каким чертом… то есть… как вы узнали, что эти господа находятся здесь?

— Я бы так и остался в неведении, когда б не сподобился навестить фиглярское становище, — как человек, исполненный миролюбия и братских чувств, — дабы потолковать с их вожаком. Там я и узнал от некоего пузатого шута, явно одержимого грехом обжорства, что мистер Брайтмен гостит у тебя! И я тотчас прозрел ваш коварный умысел!

— Что еще за умысел? — озадачился Уинстон.

— Тот, что тебе и самому всенепременно ведом! — язвительно ответствовал пастырь. — Отстранить меня от участия в церемонии казни!

— Что?! — Бидвелл заметил, что в комнату заглядывают миссис Неттлз и две служанки, вероятно напуганные сотрясающим стены громом. Хозяин взмахом услал их прочь. — Пастырь, я не понимаю, о чем вы…

— Я искал тебя, брат Брайтмен, — прервал его Иерусалим, обращаясь к актеру, — чтобы заключить уговор. Как я слышал, ты хочешь сразу после сожжения ведьмы, в тот самый вечер, показать публике свой спектакль. А я намерен тем же вечером, на пылающем поле битвы, донести до горожан послание свыше. Как великий знаток низменной человеческой природы, я понимаю, что заблудших грешников, охочих до презренной забавы, здесь найдется много больше, чем желающих услышать слово Божие, сколь бы ни был красноречив его носитель. Посему, как человек мирный и братолюбивый, я готов духовно обогатить твое представление. Скажем… я буду обращаться к толпе в каждом перерыве между сценами и к финалу достигну высот, кои, смею надеяться, так же возвысят нас всех.

Воцарилось потрясенное молчание. Наконец его прервал гневный голос Брайтмена:

— Это неслыханно! Я не знаю, кто вам это наплел, но мы отнюдь не собираемся играть спектакль в ночь сожжения ведьмы! Мы планируем показывать сцены моралите несколько вечеров подряд, начиная со следующего дня после казни!

— И кто же снабдил вас такими сведениями, пастырь? — поинтересовался Уинстон.

— Одна достойная жительница вашего города, — ответил Иерусалим. — Ранним утром ко мне пришла мадам Лукреция Воган. Она замыслила угостить собравшихся на месте казни хлебцами и пирогами и была счастлива преподнести мне образец оных.

Мэтью невольно подумал, что эта особа вполне могла ублажить распутного негодяя кое-чем еще, помимо выпечки.

— Более того, — продолжил Иерусалим, — по сему случаю мадам Воган придумала рецепт особенного хлеба и назвала его «ведьмоизбавительным караваем».

— Боже правый! — возмутился Мэтью, более не в силах сдерживаться. — Да вышвырните вы отсюда этого дурня!

— Слышу речь истинного прислужника демона! — тотчас откликнулся пастырь с глумливой ухмылкой. — Если бы твой судья хоть что-то смыслил в правосудии Божьем, он приготовил бы для тебя второй костер по соседству с ведьмой!

— Его судья… кое-что смыслит в Божьем правосудии, сэр, — донесся слабый, но решительный голос от двери гостиной.

Все головы повернулись на этот звук.

А там — о чудо! — стоял сам Айзек Темпл Вудворд, вернувшийся в этот мир из предсмертного сумрака.

— Господин судья! — вскричал Мэтью. — Вам же нельзя вставать с постели!

Он бросился к Вудворду, чтобы его поддержать, но судья остановил его, выставив вперед ладонь. Другой рукой он опирался о стену.

— Я вполне способен… вставать и передвигаться. Пожалуйста… отойди и дай мне перевести дух.

Вудворд смог не только встать с постели и спуститься по лестнице, он еще и облачился в светло-коричневые бриджи и чистую белую рубашку. Правда, он был без башмаков и с оголенными тощими икрами. Бледность его лица подчеркивали темно-лиловые впадины под глазами; череп также был молочно-белым, и на нем особенно ярко выделялись красные пигментные пятна. Щеки и подбородок покрывала седая щетина.

— Присядьте, прошу вас! Присядьте! — Бидвелл оправился от шока и подвинул кресло ближе к Вудворду.

— Благодарю… это очень кстати. Ваша лестница меня порядком вымотала.

Мэтью помог ему сесть в кресло, попутно обнаружив, что от лихорадочного жара не осталось и следа, хотя от судьи по-прежнему исходил нездоровый сладковато-кислый запах.

— Это и вправду потрясающе! — сказал Джонстон. — Похоже, новое снадобье доктора оказалось действенным!

— Полагаю… вы правы, сэр. Доза этого эликсира… трижды в день… могла бы воскресить Лазаря.

— Хвала Господу! — Мэтью положил руку на плечо Вудворда. — Я бы ни за что не позволил вам встать с постели, если б только заподозрил, что вы на такое способны, но… это чудесно!

Судья накрыл руку Мэтью своей ладонью.

— Горло все еще болит. Как и грудь. Но… любое улучшение надо приветствовать. — Он прищурился, разглядываю двух незнакомых ему мужчин. — Извините, мы с вами встречались?

Бидвелл представил их друг другу. Но ни Брайтмен, ни Смайт не подошли пожать руку судье. Мэтью отметил, что оба лицедея жмутся к дальней стене гостиной.

— Немного вина, господин судья? — Не дожидаясь ответа, Бидвелл сунул бокал в руку Вудворда. — Мы все очень рады, что в болезни произошел перелом к лучшему!

— Я рад этому не меньше вашего, — прохрипел Вудворд и глотнул вина, однако не почувствовал никакого вкуса. Затем он повернулся к пастырю, и взгляд судьи посуровел. — Отвечая на ваши слова о Божьем правосудии, сэр… должен заметить, что Господь, безусловно, самый снисходительный судья… во всем мироздании… и милость Господня превосходит всякое воображение. Иначе Он бы давно уже призвал вас на свой суд ударом молнии.

Иерусалим напрягся, готовясь дать резкий ответ, но в последний момент решил от этого воздержаться и опустил голову.

— Смиренно приношу свои извинения за слова, которые могли вас расстроить, сэр. Я никоим образом не хотел оскорбить закон.

— А почему бы и нет? — поинтересовался Вудворд и сделал еще один глоток, вновь не почувствовав вкуса. — Ведь всех остальных в этой комнате вы уже оскорбили, не так ли?

— Э-э… прошу прощения, — подал голос Брайтмен, заметно нервничая. — Мы с Дэвидом должны вас покинуть. Не сочтите за грубость, господин судья. Мы бы охотно послушали рассказ о вашем противостоянии с ведьмой, но… поймите меня правильно… для актера горло — это главный рабочий инструмент. Потому если есть вероятность… подхватить болезнь, мы…

— Ох, я об этом и не подумал! — прервал его Вудворд. — Простите меня, пожалуйста. Конечно… вам нельзя рисковать здоровьем!

— Именно так, сэр. Ну что, Дэвид, идем? Мистер Бидвелл, спасибо за любезный прием и превосходный ужин.

Брайтмен спешил покинуть особняк из боязни заразиться и потерять голос, а Мэтью не терпелось узнать побольше о Линче — или Ланкастере, или как его там, — но момент был неподходящим для этого. Посему он решил завтра с утра первым делом отыскать Смайта и обо всем его подробно расспросить.

— Я иду с вами! — объявил Иерусалим лицедеям, чем поверг их в еще большее смятение. — Нам ведь надо согласовать наши планы, вы не забыли? Начнем со сцен моралите — сколько времени они займут? Мне важно знать это заранее, чтобы… скажем так… задать правильный ритм своему выступлению…

— Уф, до чего же хорошо… наконец-то выбраться из этой постели! — произнес Вудворд после того, как Бидвелл ушел провожать званых гостей и незваное ходячее бедствие вместе с ними. — Как поживаете, мистер Уинстон?

— Прекрасно, сэр. Не передать словами, как я рад видеть вас выздоравливающим.

— Спасибо. Скоро придет доктор Шилдс… чтобы дать мне третью часть ежедневной дозы. От этого снадобья у меня уже язык обуглился, зато теперь, слава Богу, я могу дышать.

— Должен сказать, что вы были у опасной черты. — Джонстон допил вино и поставил бокал на столик. — Если честно, вы эту черту далеко перешли. Вы еще не знаете, конечно же, но некоторые — очень многие — горожане уверены, что это миссис Ховарт навела на вас порчу из-за вынесенного приговора.

Вернулся Бидвелл, с порога услышавший последние слова учителя.

— Алан, я считаю неуместным говорить об этом сейчас! — сказал он.

— Нет-нет, ничего страшного. — Вудворд небрежно махнул рукой. — Я бы даже удивился, если бы среди жителей не пошли подобные слухи. Но если я и подвергся порче, то виной тому не ведьма… а дурная погода и моя собственная… слабая кровь. Хотя теперь все будет хорошо. Через несколько дней… я приду в норму.

— Да будет так! — воскликнул Уинстон, поднимая бокал.

— И тогда я смогу вернуться в Чарльз-Таун, — добавил Вудворд, потирая глаза, все еще красные и слезящиеся. — А об этой… неприятности я постараюсь как можно скорее забыть. Что скажешь, Мэтью?

— То же самое, сэр.

Джонстон прочистил горло.

— Что ж, пора и мне вас покинуть. Роберт, спасибо за вечер. Позднее мы еще обсудим… э-э… будущее школьного здания.

— Это мне кое-что напомнило! — сказал Вудворд. — Алан… вам это может быть интересно. Когда я лежал в бреду… мне привиделся Оксфорд.

— В самом деле, сэр? — Джонстон чуть заметно улыбнулся. — Обычное дело: многие бывшие студенты бредят Оксфордом.

— Но это было как наяву! Я был прямо там, на лужайке перед колледжем! И в этом сне я был… совсем юным. Передо мной еще были открыты все пути… меня ждали великие свершения.

— И вы услышали звон Большого Тома?[18]

— Разумеется! Кто хоть раз слышал этот звон, никогда его не забудет! — Вудворд взглянул на Мэтью со слабой улыбкой, от которой тем не менее у юноши сжалось сердце. — Когда-нибудь я отвезу тебя в Оксфорд. Ты пройдешь по коридорам колледжа… увидишь просторные аудитории… почувствуешь особенный запах этого места. Вы его помните, Алан?

— Из всех тамошних запахов мне больше всего запомнился аромат горького эля в «Шахматной доске». И пыльный запах пустых карманов, увы.

— Не без этого, — мечтательно улыбнулся Вудворд. — А я уловил запах подстриженных газонов. И мела. И дубов на берегу Черуэлла[19]. Я был там словно наяву… могу поклясться. Я был там… как будто во плоти и крови. И я оказался перед дверью моего студенческого братства. Старая добрая дверь… Карлтонского клуба. И там… прямо перед моими глазами… дверной молоток в форме бараньей головы… и медная табличка с девизом: «Ius omni est ius omnibus»[20]. Я так отчетливо помню эту дверь… и молоток, и табличку…

Он закрыл глаза на несколько секунд, предавшись благостным воспоминаниям. А когда его глаза вновь открылись, Мэтью увидел в них слезы.

— Алан… я подзабыл… как назывался ваш клуб?

— «Рёскины», сэр. Просвещенное братство.

— А… Не напомните ваш девиз?

— Конечно. Это звучало так… — Он помедлил, блуждая в тумане воспоминаний. — «Невежество есть величайший из грехов».

— Очень подходящий девиз для преподавателя… вы согласны? — сказал Вудворд. — Сейчас, как юрист, я мог бы с этим поспорить… но ведь мы тогда все были молоды, и нам еще только предстояло обучение… в университетах жизни, не правда ли?

— Одолеть Оксфорд было нелегко, — сказал Джонстон. — Но университеты жизни едва ли одолимы вообще.

— Да, так и есть… это на порядок сложнее. — Судья испустил долгий вздох; его вновь обретенные силы почти иссякли. — Что-то я заболтался, простите. Когда болеешь… и почти при смерти… прошлое становится важнее… чем будущее, которого уже почти не осталось.

— Передо мной вам нет нужды извиняться за любые воспоминания об Оксфорде, — произнес Джонстон аристократически учтивым тоном, какому Мэтью мог лишь позавидовать. — Я и сам до сих пор брожу по этим коридорам в своих снах. Но сейчас… если позволите… у моего колена есть собственная память, и оно болезненно напоминает мне о мази. Спокойной ночи вам всем.

— Я провожу вас, Алан, — вызвался Уинстон, и учитель кивком принял его предложение. — До свидания, мистер Бидвелл… Судья… Мистер Корбетт…

— Да, спокойной ночи, — ответил за всех Бидвелл.

Уинстон последовал за учителем, который хромал сильнее обычного, налегая на трость. Бидвелл вылил в свой бокал остатки вина из графина и отправился наверх, видимо не желая продолжать беседу во избежание новой перепалки с Мэтью. Последний, наблюдая за дремлющим в кресле Вудвордом, остался ждать прибытия доктора Шилдса.

Теперь для Мэтью вышел на передний план вопрос Линча — Ланкастера. По крайней мере, появилась хоть какая-то зацепка. Если Смайт поможет выявить истинную сущность Линча, после этого будет проще убедить Бидвелла в том, что Рейчел попросту оболгали. Пусть надежда казалась слишком смелой, но кто мог знать, что принесет завтрашний день?