Мэтью проснулся на рассвете с первыми петухами, быстро натянул бриджи и сразу отправился проведать судью.

Вудворд еще спал, лежа на животе. Дыхание его было хриплым, но ровным. Мэтью беспокоило состояние волдырей на спине больного, и он осторожно поднял ночную рубашку, чтобы их осмотреть.

И тотчас об этом пожалел. Вздутия опали и превратились в уродливые черные синяки, а от красных пятен вокруг них под кожей разбегались кровавые прожилки, напоминая об истязаниях, которым подверглось тело судьи. Мэтью подумал, что эта процедура с горячими банками больше подходит для пыточной камеры, чем для больничной палаты. Он опустил рубашку Вудворда, потом смочил тряпицу в чаше с водой, стоявшей на камине, и начал удалять зеленые корочки засохшей слизи вокруг ноздрей судьи. Распухшее лицо Вудворда покрылось потом; от него исходил жар, как от раздуваемого мехами горна.

— Какой… — прошептал Вудворд, приоткрывая веки, — сегодня день?

— Четверг, сэр.

— Я должен… встать… и идти. Ты мне поможешь?

— Не думаю, что стоит вставать сейчас, сэр. Разве что ближе к вечеру.

— Глупости. Я… пропущу заседание… если не встану сейчас же.

Мэтью почувствовал себя так, будто его внутренности пронзило ледяное лезвие.

— Они все считают… что я пренебрегаю обязанностями, — продолжил Вудворд. — Они думают… я предпочел кружку рома… судейскому молотку. Да, я вчера видел Менденхолла. Этого фанфарона. Он смеялся надо мной… прикрыв рот ладонью. Какой, говоришь, нынче день?

— Четверг, — негромко повторил Мэтью.

— У меня сегодня… дело о краже. С утра. Где мои башмаки?

— Сэр… должен вам сообщить… что сегодняшнее заседание отложено.

Вудворд помолчал.

— Отложено? — переспросил он затем.

— Да, сэр. Из-за плохой погоды.

Произнося это, он слышал веселый птичий щебет птиц в зарослях у источника.

— А-а, погода, — прошептал Вудворд. Его глаза под воспаленными веками так и не открылись полностью.

— В таком случае я останусь дома, — сказал он. — Растоплю камин… выпью подогретого рома.

— Да, сэр, так будет лучше всего.

Вудворд пробормотал еще что-то нечленораздельное, словно терял контроль уже и над своей речью, но затем произнес достаточно отчетливо:

— Моя спина. Очень болит.

— Это скоро пройдет. Вам надо полежать и отдохнуть.

— Бутылка… — сказал Вудворд, вновь погружаясь в дремоту. — Ты… принесешь мне бутылку?

— Принесу, сэр.

Это была маленькая, но полезная ложь. Веки судьи прекратили борьбу и сомкнулись; он снова затих, а его дыхание вернулось к прежнему ритму со скрипучим звуком, как при медленном покачивании двери на ржавых петлях.

Мэтью осторожно завершил очистку ноздрей Вудворда и покинул его спальню. А посреди коридора на его плечи внезапно обрушилась неимоверная тяжесть. Одновременно ледяное лезвие внутри его как будто вонзилось глубже, придвинувшись к самому сердцу. Он остановился перед дверью своей комнаты, зажав рукой рот, а его расширенные глаза вмиг наполнились слезами.

Так он стоял, сотрясаемый дрожью, остановить которую никак не удавалось. Он чувствовал себя совершенно беспомощным, как сухой лист, сорванный с дерева порывом ветра и уносимый ввысь, навстречу дождю и молниям.

Он понял, что с каждым днем — и с каждым часом — шансы Вудворда на выживание тают. Теперь уже вопрос был не в том, умрет ли судья, а в том, как скоро он умрет. Мэтью уверился, что лечение посредством кровопусканий и банок неэффективно. Он вообще сомневался в способности доктора Шилдса вылечить кого-либо, больного хотя бы вполовину так серьезно, как судья. Но если переместить Вудворда в Чарльз-Таун и препоручить заботам городских врачей с их лучше оснащенными клиниками и бо́льшим набором лечебных средств, у него еще будет какой-то — пусть даже крошечный — шанс преодолеть страшный недуг.

Однако Мэтью знал, что никто из местных не согласится везти Вудворда в такую даль, до самого Чарльз-Тауна, — ведь это, ко всему прочему, станет выражением недоверия их собственному доктору. Если же он сам повезет больного, будут потеряны как минимум два важнейших для расследования дня, и, скорее всего, к моменту его возвращения от Рейчел останется лишь кучка пепла у подножия обугленного столба. Да, Вудворд не был ему отцом, но он заменил Мэтью отца в той мере, насколько это было вообще возможно, вызволив его из сиротского приюта и указав ему цель в жизни. Разве это не обязывает его сделать для Вудворда хоть что-нибудь?

Уинстона можно заставить отвезти судью в Чарльз-Таун под угрозой разоблачения с ведром адской смеси в качестве улики, но как доверить человеческую жизнь этому беспринципному типу? Уинстон вполне способен бросить больного в лесу на съедение зверям и никогда не вернуться в Фаунт-Ройал.

Нет, Уинстон не годится. Но… может, за это дело возьмется Николас Пейн?

Это была лишь искра, но от нее мог разгореться огонек надежды. Мэтью взял себя в руки, смахнул слезы с глаз и вошел в свою комнату. Там он побрился, почистил зубы и завершил одевание. На первом этаже обнаружился завтракающий за обильно накрытым столом Бидвелл в лимонно-зеленом костюме и парике с косичкой, перевязанной ленточкой изумрудного цвета.

— Садись к столу! — позвал его Бидвелл, пребывавший в радужном настроении, поскольку этот день обещал быть таким же солнечным и теплым, как предыдущий. — Садись и налегай на завтрак, но сделай одолжение: давай на сей раз обойдемся без твоих теорий.

— У меня нет времени на завтрак, — сказал Мэтью. — Я иду к…

— Безусловно, у тебя есть время! Съешь хотя бы кровяную колбаску! — Бидвелл указал на блюдо с горкой колбас, но они так напоминали цветом сдувшиеся волдыри на спине судьи, что Мэтью не смог бы проглотить эту еду, даже если бы ее вогнали ему в глотку пистолетным выстрелом. — Или вот, попробуй маринованную дыню!

— Нет, спасибо. Я сейчас иду к мистеру Пейну. Не подскажете, где он живет?

— К Николасу? С какой целью? — Бидвелл подцепил ножом кусочек дыни и сунул его в рот.

— Хочу обсудить с ним одно дело.

— Какое еще дело? — сразу насторожился Бидвелл. — Любое дело с ним означает и дело со мной.

— Ну хорошо! — Раздражение Мэтью достигло пика. — Я хочу попросить мистера Пейна отвезти судью в Чарльз-Таун, чтобы его там поместили в хорошую больницу!

Бидвелл разрезал пополам кровяную колбаску и начал задумчиво жевать одну из половинок.

— Стало быть, ты не доверяешь лечебным методам доктора Шилдса? Ты это хочешь сказать?

— Именно это.

— К твоему сведению, — заявил Бидвелл, тыча ножом в сторону Мэтью, — Бен запросто утрет нос любому из этих лекаришек в Чарльз-Тауне.

Он поморщился, сообразив, что хватил через край.

— Я в том смысле, что он очень толковый врач. Если бы не его лечение, судья отправился бы к праотцам еще несколько дней назад, можешь мне поверить!

— Меня больше волнуют предстоящие дни. У судьи никаких признаков улучшения. Только что, обращаясь ко мне, он бредил.

Бидвелл вонзил нож во вторую половину колбаски и переправил блестящий от жира черный кусок себе в рот.

— Тогда тебе действительно надо поспешить, — сказал он, жуя. — Но не к Николасу, а в тюрьму к ведьме.

— Почему это я должен идти к ней?

— Разве не очевидно? Только вчера был вынесен приговор, а уже сегодня судья на пороге смерти. Не иначе как твоя пассия наложила на него проклятье!

— Что за чушь! — возмутился Мэтью. — Состояние судьи ухудшилось из-за этих чрезмерных кровопусканий! А еще потому, что ему пришлось часами заседать в холодной тюрьме вместо отдыха в теплой постели!

— Ну и ну! Значит, это я повинен в его болезни? Ты готов обвинять всех и каждого, кроме настоящей виновницы! И потом… если бы ты не выкинул фортель с Хэзелтоном, дело слушалось бы в доме собраний, где гораздо теплее — там есть большой камин. Так что если хочешь найти виновного, просто посмотрись в зеркало!

— Все, что я сейчас хочу, это добраться до дома Николаса Пейна, — процедил сквозь зубы Мэтью. — Я не намерен с вами спорить — это все равно что пытаться перекричать ревущего осла. Так вы подскажете, где его дом, или нет?

Бидвелл поковырял яичницу-болтунью на своей тарелке.

— Николас состоит у меня на службе и подчиняется моим указаниям, — заявил он. — А я не отпущу его в Чарльз-Таун. Он должен помогать с приготовлениями к казни.

— Боже правый! — вскричал Мэтью так громко, что Бидвелл от неожиданности подпрыгнул на стуле. — Вы отказываетесь дать судье шанс на спасение?!

— Сбавь-ка свой тон, — предупредил Бидвелл. Из кухни выглянула служанка, но тут же втянула голову обратно. — Никто не смеет повышать на меня голос в моем собственном доме. А если хочешь всласть покричать, пусть тебя слушают стены тюрьмы, я предоставлю такую возможность.

— Айзеку нужен полноценный медицинский уход, какого он не может получить здесь, — не сдавался Мэтью. — Его надо срочно отправить в Чарльз-Таун. Прямо сейчас, если это возможно.

— А я говорю, что ты ошибаешься. Могу добавить, что поездка до Чарльз-Тауна еще скорее угробит жалкого доходягу. Но… если тебе так приспичило гнать коней в том направлении, сам погрузи его в фургон, и вожжи тебе в руки. Я даже готов предоставить фургон и лошадей — под расписку, разумеется.

Мэтью выслушал эту тираду, глядя в пол; на его щеках расползались багровые пятна. Потом он глубоко вздохнул и решительно направился к столу. Что-то в его походке и выражении лица встревожило Бидвелла, и тот начал отодвигать назад стул с намерением подняться, но Мэтью уже был рядом и одним широким движением руки смахнул на пол блюда и тарелки, падение которых эхом отдалось под сводами.

Потемнев от ярости и тряся объемистым брюхом, Бидвелл попытался выбраться из-за стола, но Мэтью ухватил его за правое плечо, навалившись всем своим весом, а затем склонился к его лицу.

— Тот, кого вы называете «жалким доходягой», — произнес Мэтью свирепым полушепотом, — только что сослужил вам хорошую службу, притом не щадя себя.

Его глаза метали молнии, грозясь испепелить Бидвелла, которого в эту минуту буквально хватил столбняк.

— Тот, кого вы называете «жалким доходягой», сейчас лежит на смертном одре только потому, что проявил слишком много рвения, оказывая вам услугу. А вы, сэр, при всех ваших богатствах, пышных нарядах и бахвальстве, недостойны лизать сапоги судьи своим поганым языком!

Внезапно Бидвелл рассмеялся, что заставило Мэтью отпрянуть.

— И это самое страшное оскорбление, какое ты смог измыслить? — Бидвелл поиграл бровями. — По части ругани ты явно слабоват, мальчишка. А касательно сапог я вынужден тебе напомнить, что они не принадлежат судье. И вся одежда, что сейчас на тебе, также была подарена мной. Вы оба пришли в этот город почти нагишом, и сейчас, прежде чем хамить, вспомни, что вы оба живете в моем доме, одеваетесь и питаетесь за мой счет.

Тут он краем глаза заметил вошедшую миссис Неттлз и повернулся к ней:

— Все в порядке, миссис Неттлз. Наш юный гость распушил хвост, но это…

Его прервал грохот распахиваемой входной двери.

— Что за черт?! — воскликнул Бидвелл и, сбросив с плеча руку Мэтью, поднялся на ноги.

В комнату быстро вошел Эдвард Уинстон. Но это был совсем не тот Уинстон, которого знавал Мэтью. Он задыхался, как после долгой пробежки, а его бледное лицо перекосила гримаса ужаса.

— Что случилось? — спросил Бидвелл. — Ты выглядишь так, будто…

— Это Николас! — Уинстон поднес руку ко лбу. Казалось, он вот-вот упадет в обморок.

— Что с ним такое? Говори толком!

— Николас… мертв, — произнес Уинстон, широко открывая рот, словно ему было трудно складывать звуки в слова. — Его убили.

Бидвелл зашатался, как после сильного удара. Но почти сразу опомнился и поспешил взять ситуацию под контроль.

— Ни слова об этом! — предупредил он миссис Неттлз. — Ни служанкам, ни кому-либо еще! Вы меня слышите?

— Да, сэр, — сказала экономка, с виду потрясенная не меньше хозяина.

— Где он? — спросил Бидвелл у Уинстона. — То есть где сейчас тело?

— В его доме. Я только что оттуда.

— Ты уверен, что он мертв?

Уинстон выдавил из себя кривую ухмылку.

— Можете взглянуть сами. Обещаю, вы не скоро забудете это зрелище.

— Ведите меня туда. Писарь, ты идешь с нами. Помните, миссис Неттлз: ни слова ни единой душе!

На освещенной утренним солнцем улице Бидвелл развил скорость, какую было трудно ожидать от человека его комплекции. При этом ему хватало самообладания по возможности беспечно отвечать на приветствия попадавшихся по пути горожан. Лишь однажды, когда какой-то фермер попытался его остановить, завязав разговор о предстоящей казни, Бидвелл сердито клацнул зубами, как пес на докучливую блоху. Наконец все трое — Бидвелл, Уинстон и Мэтью — достигли выбеленного дома Николаса Пейна, находившегося на улице Гармонии четырьмя участками севернее загаженного обиталища Уинстона.

Ставни в доме Пейна были закрыты. С приближением к нему Уинстон замедлил шаг, а потом и вовсе остановился.

— Ну же, идем! — позвал его Бидвелл. — Что с тобой?

— Я… лучше подожду снаружи.

— Идем, я сказал!

— Нет, — заупрямился Уинстон. — Боже меня упаси зайти туда снова!

Бидвелл уставился на него с разинутым ртом, пораженный этим актом неповиновения. А Мэтью прошел мимо них обоих, открыл задвижку и распахнул дверь дома. В ту же минуту Уинстон отвернулся и отступил на несколько шагов.

Первым, что почувствовал Мэтью, был густой запах крови. Затем он услышал деловитое жужжание мух. И только потом — в лучиках света из щелей между ставнями — он увидел тело.

К горлу сразу же подступил ком, и если бы Мэтью успел позавтракать, его сейчас наверняка вывернуло бы наизнанку.

— Ох… Боже мой… — тихо промолвил стоявший позади Бидвелл. На него увиденное подействовало в полной мере. Выскочив наружу, Бидвелл еле успел забежать за угол дома, дабы не извергать кровяные колбаски и маринованную дыню на глазах у прохожих.

Мэтью перешагнул порог и притворил дверь, чтобы внутрь нельзя было заглянуть с улицы. Он стоял, прислонившись спиной к двери, а косые солнечные лучи высвечивали огромную лужу крови вокруг стула, на котором сидел Пейн. Создавалось впечатление, что из него вытекла на пол вся кровь, до последней капли, отчего лицо трупа обрело этот восково-бледный цвет. Пейн был связан в сидячем положении: веревки стягивали его руки за спинкой, а лодыжки были примотаны к ножкам стула. Башмаки и чулки были сняты, а стопы и голени исполосованы так, чтобы вскрылись артерии. Такие же порезы имелись на внутренних сторонах локтей. Мэтью чуть сдвинулся в сторону и с этой позиции разглядел, что глубокие рассечения тянутся вниз по предплечьям до запястий. Он немного приблизился к телу — с осторожностью, чтобы не наступить в алое море свернувшейся крови.

Голова Пейна была откинута назад, а рот заткнут кляпом из желтой ткани — возможно, парой чулок. Глаза, к счастью, были закрыты. Его шею стягивала веревочная петля. Над правой бровью чернел большой кровоподтек, а струйки крови из ноздрей запятнали белую рубашку. Не менее дюжины мух ползало по ранам на теле Пейна и пировало на окровавленном полу у его ног.

Открылась дверь, и в проеме показался Бидвелл. Он прижимал ко рту носовой платок; на лице блестели бусинки пота. Быстро затворив за собой дверь, он замер, безмолвно созерцая сцену жестокой расправы.

— Берегитесь, чтобы вас опять не стошнило, — предупредил Мэтью. — Потому что тогда стошнит и меня, а это вряд ли улучшит картину преступления.

— Мне уже полегчало, — хрипло заверил его Бидвелл. — Я… о Боже… Кто мог совершить подобное убийство?

— Для кого-то убийство, а для кого-то казнь. Здесь как раз такой случай. Видите эту петлю висельника?

— Вижу. — Бидвелл взглянул и сразу отвел глаза. — Но умер он… от потери крови, да?

— Верно, ему вскрыли артерии.

Мэтью обошел тело сзади, стараясь не задеть край вязкой лужи. Рядом с теменем он заметил сгусток из крови, волос и содранной кожи.

— Напавший сначала оглушил его тяжелым тупым предметом, — сказал Мэтью. — Удар был нанесен сзади и сверху. Наверно, действовать иначе он не рискнул, потому что лицом к лицу Пейн оказался бы слишком опасным противником.

— Тут без нечистой силы не обошлось! — произнес Бидвелл, стекленея взглядом. — Кто еще мог бы такое вытворить, как не сам Сатана!

— Если это и так, то Сатана хорошо изучил устройство кровеносной системы. Обратите внимание: горло Пейна не перерезано, как это было в случаях с преподобным Гроувом и Дэниелом Ховартом. Убийца хотел, чтобы Пейн истекал кровью медленно и мучительно. Полагаю, во время этой процедуры Пейн пришел в сознание и был оглушен повторно, на сей раз ударом спереди. А если позднее он и очнулся снова, у него уже не осталось сил для сопротивления.

— Оххх… мой желудок. Боже… меня сейчас вырвет.

— Тогда выйдите наружу, — сказал Мэтью, однако Бидвелл напрягся и сумел сдержать рвотные позывы.

Мэтью оглядел комнату, не обнаружив других следов борьбы, и задержал внимание на письменном столе. Стула перед ним не было, — видимо, на этом самом стуле и умер связанный Пейн. На настольном бюваре лежал лист с несколькими написанными строчками. Чернильница была открыта, а перо валялось на полу. Оплывший огарок в подсвечнике указывал на источник света для писавшего. Мэтью увидел капли крови (местами смазанные) на полу между столом и отодвинутым стулом. Подойдя к столу, он взял записку и прочел ее вслух:

— «Я, Николас Пейн, будучи в трезвом уме и твердой памяти, по собственной воле в этот день, восемнадцатого мая тысяча шестьсот девяносто девятого года, сознаюсь в совершенном мною убийстве…»

На этом месте запись обрывалась чернильной кляксой.

— Видимо, это было написано после полуночи, — сказал Мэтью. — Или незадолго до нее, раз Пейн поставил уже сегодняшнюю дату.

Тут его внимание привлекла еще одна деталь: на соломенном тюфяке постели стоял открытый дорожный сундук, частично заполненный вещами.

— Похоже, он собирался уехать из Фаунт-Ройала.

Бидвелл все еще с ужасом взирал на мертвеца.

— В каком… убийстве он хотел сознаться?

— В каком-то очень давнем, надо полагать. За ним водились грехи в прошлом, и один из них теперь его настиг.

Мэтью подошел к постели и осмотрел содержимое дорожного сундука. Одежду в него побросали как попало — признак срочности сборов, дабы отбыть без промедления.

— Значит, ты не считаешь, что к этому причастен Дьявол? Или ведьма?

— Нет, я так не считаю. Преподобный и Дэниел Ховарт, насколько я могу судить по описаниям, были убиты очень быстро. А здесь убийца намеренно оттягивал конец. Кроме того, здесь нет следов когтей, как в тех случаях. Эти раны нанесены чрезвычайно острым лезвием, а наносившая их рука была одновременно мстительной и… скажем так… опытной в рассечении тел.

— Ох Господи… что же нам делать? — Бидвелл трясущейся рукой потер лоб, попутно сдвинув набекрень парик. — Если люди узнают… что среди нас скрывается еще один убийца… уже к концу дня в Фаунт-Ройале не останется ни души!

— Это верно, — согласился Мэтью. — Не стоит распространяться об этом преступлении, иначе быть беде. Лучше держите его в тайне.

— Что ты предлагаешь? Спрятать труп?

— Я уверен, что вы сами найдете способ с этим справиться. Со своей стороны, я бы предложил сейчас завернуть тело в простыню и потом от него избавиться. Разумеется, чем позднее, тем… более неприятной будет эта задача.

— Но кто же поверит, что Пейн уехал из Фаунт-Ройала, никому не сказавшись? У него здесь друзья! И потом, он хотя бы заслуживает христианского погребения!

Мэтью в упор посмотрел на Бидвелла.

— Выбор за вами, сэр. Это ваша ответственность. В конце концов, он ваш служащий, и вы вправе посылать его с поручениями когда и куда угодно. — Он вновь обошел мертвеца и приблизился к выходу, который загораживал Бидвелл. — Вы позволите пройти?

— Куда ты уходишь? — запаниковал Бидвелл. — Ты не можешь оставить меня здесь!

— Вполне могу. Не беспокойтесь, я никому об этом не скажу, даю вам клятву.

«Никому, кроме одного человека», — мог бы добавить Мэтью. Того самого, к которому он сейчас и направлялся.

— Пожалуйста… мне нужна твоя помощь.

— Если под этим вы подразумеваете еще одну пару рук для того, снобы снять с постели простыню, завернуть в нее Пейна и очистить пол с помощью золы и дегтярного мыла… то я вынужден отклонить вашу почтеннейшую просьбу. Вам мог бы помочь Уинстон, но подозреваю, что никакие понуждения или угрозы не заставят его еще раз перешагнуть этот порог. — Мэтью сухо улыбнулся. — Но поскольку я имею дело с человеком, ненавидящим терпеть поражения… то искренне надеюсь, что вам все удастся и в данном случае. Желаю успеха, сэр.

Мэтью начал опасаться, что ему придется силой отодвигать Бидвелла от двери, каковой подвиг скорее пристал бы Гераклу, но хозяин Фаунт-Ройала наконец-то шагнул в сторону.

Мэтью уже открывал дверь, когда Бидвелл спросил почти жалобно:

— Значит… мне потребуются зола и дегтярное мыло?

— И еще немного песка, — добавил Мэтью. — Разве не так отскребают засохшую кровь с корабельной палубы?

Бидвелл не ответил и снова уставился на труп, прижимая ко рту платок.

Воздух на улице никогда еще так не радовал Мэтью своей свежестью. Остаточные спазмы в желудке сопровождались ощущением струящегося вдоль позвоночника холодного пота. Он приблизился к Уинстону, стоявшему в тени дуба неподалеку.

— Как случилось, что сегодня вы раньше всех побывали в этом доме?

Уинстон все еще не оправился от потрясения и не восстановил нормальный цвет лица.

— Я хотел… попросить Николаса сопровождать меня в Чарльз-Таун. Под предлогом переговоров о закупке припасов.

— А на самом деле вы не собирались возвращаться?

— Да. Я планировал отделиться от Николаса для встречи с Данфортом. А потом… я бы просто пропал в Чарльз-Тауне.

— Что ж, ваш план хотя бы наполовину реализован, — сказал Мэтью. — Вы уже пропали. А теперь позвольте откланяться.

Он покинул Уинстона и направился по улице Гармонии в ту сторону, откуда они ранее пришли, ибо по пути заприметил здание лечебницы.

Вскоре он остановился под дверью и подергал шнурок колокольчика. Ответа не было ни на первый, ни на пятый звонок. Мэтью нажал на дверь, которая оказалась незапертой, и вступил во владения доктора.

В приемной заливисто пели две канарейки в золоченой клетке, радуясь ярким лучам солнца из щелей в белых ставнях. Мэтью увидел еще одну дверь в глубине комнаты и постучал, но вновь не дождался ответа. Открыв ее, он очутился в коридоре. Впереди виднелись три двери, две из которых были распахнуты. В первой комнате он мимоходом заметил цирюльное кресло и ремень для правки бритвы; во второй стояли три койки, незанятые и аккуратно заправленные. Мэтью дошел до закрытой третьей двери и постучался снова.

Не получив ответа и на сей раз, он толкнул дверь и очутился в лаборатории, судя по множеству стеклянных сосудов самых причудливых форм. Здесь имелось лишь одно окно со ставнями, а в пробивавшихся сквозь щели солнечных лучах плавали клубы голубоватого дыма.

Бенджамин Шилдс сидел в кресле у стены, сжимая в правой руке какой-то похожий на щипцы инструмент. Над кончиком этого инструмента вилась тонкая струйка дыма. Запах в комнате напомнил ему сочетание подгоревших земляных орехов и жженой веревки.

Лицо доктора скрывалось в тени, хотя полосы замутненного света падали на его правое плечо и рукав светло-коричневого сюртука. Очки покоились на стопке из пары книг в кожаных переплетах на письменном столе справа от него. Ноги были вытянуты и непринужденно скрещены в щиколотках. Мэтью молча следил за тем, как доктор поднес к губам небольшой горящий предмет — подобие табачной палочки — и сделал долгую, глубокую затяжку.

— Пейна нашли, — произнес Мэтью.

Доктор выпустил изо рта струю дыма — так же медленно, как перед тем затягивался. Голубое облачко, мерцая, поплыло сквозь косые лучи солнца.

— Я полагал, что ваше кредо — спасать жизни, а не отнимать их, — продолжил Мэтью.

Вместо ответа Шилдс сделал новую затяжку, подержал дым в легких и выдохнул.

Мэтью оглядел его галерею бутылок, флаконов и колб.

— Сэр, — сказал он, — вас видно насквозь, как эти прозрачные сосуды. Что подвигло вас на такое злодеяние?

И опять никакого ответа.

У Мэтью возникло чувство, будто он очутился в логове тигра, который решил поиграть с ним, как кошка с мышкой, прежде чем наброситься, обнажив клыки и выпустив когти. На всякий случай он держал в уме точное расположение двери за своей спиной. Пейн был умерщвлен с особой жестокостью, а это значило, что сидящий в десяти футах от него человек способен совершить нечто подобное вновь.

— Могу я высказать свои догадки о случившемся? — спросил Мэтью и, хотя доктор по-прежнему не желал говорить, продолжил: — Когда-то Пейн причинил вам ужасную боль. Он убил кого-то из вашей семьи? Сына или дочь?

Он выдержал паузу, но дождался лишь нового клуба дыма.

— Очевидно, так все и было, — сказал Мэтью. — Полагаю, огнестрельная рана. Но поскольку Пейн первым получил пулю, я склонен считать, что его жертвой был мужчина. Пейну пришлось обратиться к врачу, чтобы залечить рану. Так вы его и выследили? Разыскали врача, который его лечил, и далее пошли по следу? Сколько месяцев это заняло? Или даже не месяцев? Лет? — Мэтью кивнул сам себе. — Да, несколько лет, я думаю. Год за годом ненависть разъедала вам душу. Нужно немало времени для того, чтобы в спасителе жизней развилась неудержимая тяга к смертоубийству.

Шилдс молча разглядывал тлеющий кончик своей курительной палочки.

— Вы узнали, как умерла жена Пейна, — сказал Мэтью. — Однако Пейн, не желая ворошить прошлое, не рассказал никому в Фаунт-Ройале о том, что был женат. Потому он был так потрясен, когда выяснилось, что вам известна его история… и, будучи неглупым человеком, Пейн догадался, почему она вам известна. И вот вы явились к нему домой где-то около полуночи, я не ошибаюсь? Думаю, все нужные веревки и лезвия вы принесли с собой в сумке или, может, оставили их снаружи, перед тем как войти. Что было дальше: вы пообещали хранить молчание, если он напишет письмо с признанием в содеянном и затем немедленно уедет из Фаунт-Ройала, да?

Дым плавно дрейфовал в лучах света.

— Пейн даже помыслить не мог о том, что вы пришли его убить. Он считал, что вы хотите разоблачить его перед Бидвеллом и всеми горожанами, для чего и потребовалось письменное признание. А когда он сел за стол и начал писать, вы воспользовались моментом и ударили его по голове чем-то увесистым. Этот предмет вы припасли заранее или же схватили, что попалось под руку?

Ответа не было.

— И потом наступила минута, которую вы так долго предвкушали, — сказал Мэтью. — Наверняка предвкушали, раз проделали все так умело и методично. Вы насмехались над Пейном, вскрывая его вены? Он истекал кровью, беспомощный, с заткнутым ртом и разбитой головой. Под конец он так ослабел, что даже не смог опрокинуть стул, да и чего бы он этим добился? Возможно, он слышал ваши издевательские комментарии, когда умирал. И осознание этого факта доставляет вам огромное удовольствие, не правда ли, сэр? Разве это не счастливейшее утро в вашей жизни — ведь человек, которого вы так долго и упорно преследовали, наконец уподобился обескровленной мумии?

Шилдс сделал еще одну затяжку, выдохнул и подался вперед. Луч солнца упал на его влажное от пота лицо и высветил темно-фиолетовые круги под почти безумными глазами.

— Молодой человек, — произнес доктор негромко, но с напряжением, которое указывало на сдерживаемые эмоции, — вот что я вам скажу… Эти бездоказательные обвинения противоречат здравому смыслу. Моей главной заботой сейчас является здоровье мирового судьи… и любые посторонние раздражители могут повредить этому делу. Посему… если вы хотите, чтобы судья пережил сегодняшний вечер… вам следует… — он сделал паузу для новой затяжки, — следует позаботиться о том, чтобы я мог без помех заниматься его лечением.

Доктор снова откинулся на спинку кресла, и черты его лица исчезли в тени.

— Впрочем, вы ведь уже приняли именно такое решение, не так ли? Иначе вы не явились бы сюда в одиночку.

Мэтью проследил за медленно плывущим дымом.

— Да, — сказал он, чувствуя, что прочность его нравственных устоев сейчас сравнима с этими эфемерными облачками. — Да, я уже принял решение.

— Превосходное… очень разумное решение. Как он себя чувствовал этим утром?

— Плохо, — сказал Мэтью, глядя в пол. — Он бредил.

— Что ж, при лихорадке такое случается. Но я верю в положительный эффект присосных банок. Сегодня поставлю ему очистительную клизму, что должно поспособствовать выздоровлению.

— Выздоровлению? — с долей насмешки спросил Мэтью. — Вы действительно верите, что он выздоровеет?

— Я действительно верю, что у него есть шанс, — последовал ответ. — Небольшой, скажу честно, но есть… Кое-кто из моих пациентов смог выкарабкаться даже из такого тяжелого состояния. Так что… лучшее, что мы можем сделать, это продолжать лечение и молиться, чтобы оно помогло Айзеку.

Это какое-то умопомрачение, подумал Мэтью. Он здесь обсуждает лечебные процедуры со свихнувшимся мясником! Вдобавок речь идет о молитвах, что поднимает планку безумия на новый уровень! Но есть ли у него выбор? Мэтью вспомнил фразу Бидвелла, из-за которой он тогда так взвился, хотя должен был признать его правоту: «Поездка до Чарльз-Тауна еще скорее угробит жалкого доходягу».

Несмотря на то что установилась настоящая весенняя погода, болотные испарения на открытом воздухе все равно были опасны для еле живого Вудворда. А поездка в фургоне по разбитой дороге станет для него сущей пыткой, и никакие подстилки и одеяла тут не помогут. Как бы ему ни хотелось обратного, Мэтью сильно сомневался, что судья доедет до Чарльз-Тауна живым.

Так что оставалось довериться этому человеку. Этому доктору. Этому убийце. Заметив на полке ступу и пестик, Мэтью спросил:

— Вы не могли бы приготовить для него какое-нибудь снадобье, снимающее жар?

— Лихорадка слабо поддается действию препаратов, она больше зависит от состояния крови, — сказал Шилдс. — К тому же поступления лекарств через Чарльз-Таун почти прекратились, и мои запасы на исходе. Но у меня найдется немного уксуса, печеночника и лимонного экстракта. Я могу смешать их с ромом и опием, пусть выпивает… скажем… по одной чашке три раза в день. Это может разогреть кровь и уничтожить заразу.

— Сейчас я готов попробовать что угодно… если только это его не отравит.

— Я ручаюсь за свои снадобья, молодой человек, можете не сомневаться.

— А я не могу не сомневаться, — сказал Мэтью, — тем более в ваших ручательствах.

— Как вам будет угодно.

Шилдс не переставал затягиваться уже почти догоревшим окурком. Голубой дым клубился у самого лица, еще более скрывая его от обзора.

Мэтью испустил долгий, тяжелый вздох.

— Я уверен, что у вас были достаточно серьезные причины для убийства Пейна, но при этом вы еще и наслаждались самим процессом. Петля висельника — это явный перебор, вам не кажется?

— Мы закончили обсуждать лечение Айзека, — сказал Шилдс. — Теперь вы можете уйти.

— Да, я сейчас уйду. Еще один момент: все ваши рассказы о том, как вы потеряли практику в Бостоне… как вы хотели участвовать в основании нового города, чтобы эта больница впоследствии носила ваше имя… все это было ложью, да?

Мэтью сделал паузу, хоть и понимал, что реакции не будет.

— То есть на самом деле вы прибыли сюда с одной лишь целью — убить Николаса Пейна.

Мэтью произнес это без вопросительной интонации, поскольку и так знал ответ.

— Вы уж извините, — промолвил Шилдс невозмутимо, — что я не встаю проводить вас к выходу.

Больше сказать было нечего, и рассчитывать на получение новой информации не приходилось. Мэтью вышел из кабинета, закрыл дверь и проследовал по коридору, находясь в несколько осоловелом состоянии. Запах жженой веревки от этого странного табака, казалось, въелся ему в ноздри. Выбравшись на улицу, он первым делом поднял лицо к солнцу и набрал полные легкие воздуха. Затем побрел к особняку Бидвелла, и в голове его — по контрасту с погожим днем — клубился густой туман.