Айзек Вудворд пребывал в промежуточной области между сумерками и беспросветным Тартаром. Агония распухшего горла распространилась на каждый его нерв и каждую жилку, так что сам процесс дыхания казался вызовом Господней воле. Его тело обливалось потом и горело в лихорадке. Сон накрывал его тяжелым саваном, даруя блаженное беспамятство, но в минуты бодрствования все вокруг представлялось мутно-расплывчатым, как свеча за покрытым копотью стеклом. А хуже всего было то, что он отчетливо сознавал свое состояние. Постепенное разрушение организма пока еще не затронуло мозг, и судья не питал иллюзий насчет того, в какой опасной близости от края могилы он находится.

— Не поможете мне его повернуть? — обратился доктор Шилдс к Мэтью и миссис Неттлз.

Мэтью не откликнулся на этот призыв. Он и сам выглядел смертельно бледным при свете двусвечного канделябра с круглым зеркальным отражателем.

— Что вы собираетесь делать? — спросил он.

Доктор Шилдс поправил очки на переносице.

— Нездоровая кровь застаивается в теле, — пояснил он. — Ее надо разогнать по сосудам. Это примерно как взбаламутить застойный водоем, если здесь уместно такое сравнение.

— Взбаламутить? Как? Еще одним кровопусканием?

— Нет. Я думаю, на этой стадии ланцет уже не даст нужного эффекта.

— Тогда каким образом? — не успокаивался Мэтью.

— Миссис Неттлз, вы готовы помочь? — резко спросил доктор.

— Да, сэр.

Она ухватила Вудворда за руку и за ногу с одной стороны, а Шилдс проделал то же самое с другой.

— Вот так. А теперь поворачивайте его ко мне, — сказал доктор. — Судья, вы сможете нам посодействовать?

— Постараюсь, — прошептал Вудворд.

Общими усилиями доктора и миссис Неттлз пациент был перевернут на живот. Мэтью в этом не участвовал, ибо его раздирали сомнения относительно дальнейших намерений Шилдса. В ходе этой операции судья один раз застонал, но в остальном перенес боль с достоинством, как подобает джентльмену.

— Отлично. — Доктор Шилдс посмотрел на миссис Неттлз, стоявшую по другую сторону кровати. — Теперь мне придется задрать ночную рубашку, чтобы оголить его спину.

— Что это за процедура? — спросил Мэтью. — Я требую объяснений!

— К вашему сведению, молодой человек, это проверенная временем процедура, позволяющая устранить застой крови. В ней нагрев сочетается с эффектом вакуума. Миссис Неттлз, не могли бы вы нас оставить? Дабы соблюсти приличия.

— Мне подождать за дверью?

— В этом нет необходимости. Я вас позову, если будет нужно.

Доктор подождал, пока экономка выйдет из комнаты и закроет за собой дверь, а затем обратился к Вудворду.

— Я собираюсь обнажить вашу спину по самые плечи, Айзек. Буду признателен, если вы окажете мне посильную помощь.

— Ладно, — глухо прозвучало в ответ. — Делайте, что требуется.

Доктор начал задирать рубаху, обнажая ягодицы и спину Вудворда. Мэтью увидел на его крестце пролежень диаметром в два дюйма, ярко-красный в центре, а по краям уже тронутый желтизной загноения. Еще одна болячка, меньшего размера, но не менее злокачественная, обнаружилась на внешней стороне правого бедра.

Доктор Шилдс открыл свою сумку, достал пару мягких замшевых перчаток и натянул их на руки.

— Если у вас слабый желудок, — тихо сказал он Мэтью, — советую последовать за миссис Неттлз. Мне не нужны дополнительные осложнения.

— Мой желудок в порядке, — соврал Мэтью. — А в чем состоит эта… процедура?

Снова порывшись в сумке, доктор извлек оттуда небольшую стеклянную сферу, на поверхности которой имелось круглое отверстие с выступающим сглаженным ободком. Мэтью был заинтригован, но тут же ощутил подступающую тошноту, заметив на ободке темно-коричневые следы пламени.

— Как я уже сказал… сочетание нагрева и вакуума.

Он вынул из кармашка жилета кусок ароматного лаврового корня и поднес его к губам судьи.

— Айзек, будет немного больно, а я не хочу, чтобы вы прикусили язык.

Вудворд открыл рот, и его зубы уже привычно вошли во вмятины от предыдущих укусов.

— Молодой человек, посветите мне, пожалуйста.

Мэтью взял двусвечный канделябр с прикроватного столика. Шилдс подался вперед и начал круговыми движениями проводить ободок сферы сквозь язычки пламени. При этом он глядел в глаза Мэтью, проверяя, не сдадут ли у него нервы. Одновременно доктор обращался к Вудворду:

— Сейчас я поставлю вам присосную банку. Это будет первая из шести. Придется немного потерпеть, но зато банки оттянут плохую кровь от внутренних органов к поверхности тела, что и является нашей целью. Вы готовы, сэр?

Судья кивнул и крепко зажмурил глаза. Доктор секунд пять продержал отверстие сферы над огнем и без малейшего промедления прижал раскаленное стекло к белой коже Вудворда несколькими дюймами выше загнивающего пролежня.

Раздался слабый звук, похожий на змеиное шипение, и банка плотно присосалась к коже вследствие сжатия нагретого воздуха. Через миг после этого тошнотворного контакта Вудворд сдавленно вскрикнул, сжимая зубами корень, а его тело задергалось от дикой, животной боли.

— Готово, — сказал Шилдс, обращаясь одновременно к судье и к его секретарю. — Теперь пусть природа делает свое дело.

Мэтью увидел, как вздувается и краснеет кожа внутри присосавшейся банки. Между тем доктор Шилдс достал из сумки вторую сферу и дал пламени облизать беспощадный ободок ее отверстия. После нагрева изнутри банка была прижата к спине Вудворда с уже предсказуемым — включая бег мурашек по спине Мэтью — результатом.

К моменту приложения третьей банки кожа внутри первой, пройдя красноватую и алую стадии, до предела налилась кровью и стала багрово-коричневой, напоминая шляпку злотворного ядовитого гриба.

Рукой в перчатке Шилдс взял четвертую банку и поднес ее к огню.

— Насколько понимаю, скоро мы увидим на сцене новую пьесу, — сказал он будничным тоном, никак не связанным с его действиями. — Лицедеи приезжают сюда каждый год, и людям нравятся их представления.

Мэтью не ответил, наблюдая за тем, как первый коричневый гриб темнеет все больше, а два следующих проходят через этапы набухания и покраснения.

— Как правило, — продолжил доктор, — они появляются здесь не раньше середины июля. Однако, по словам мистера Брайтмена — так зовут их главного, — в этом году два городка, где они привыкли гастролировать, были подкошены эпидемией, а третий вообще обезлюдел. Вот почему на сей раз они прибыли так рано. Впрочем, нам это лишь на руку: развлечение будет сейчас очень кстати.

Он прижал четвертую банку к спине Вудворда, который вздрогнул, но сдержал стон.

— В Бостоне мы с женой часто ходили в театр, — продолжил доктор, берясь за пятую банку. — Спектакль после полудня… графин вина… концерт в городском саду… — Он мечтательно улыбнулся. — Славное было время.

Мэтью уже достаточно пришел в себя, чтобы задать вполне закономерный в этом случае вопрос:

— А почему вы уехали из Бостона?

Доктор тянул с ответом, пока не поставил пятую банку.

— Скажем так… мне понадобилась хорошая встряска. Или, иными словами… было одно дело, которое я хотел довести до конца.

— Ну и как, удалось? Я об этом деле.

Шилдс смотрел на шестую банку, водя ею над пламенем, которое отблескивало в стеклах его очков.

— Нет, — сказал он. — Пока еще нет.

— Полагаю, это связано с Фаунт-Ройалом? И с вашей лечебницей?

— Это связано… не суть важно с чем. — Шилдс на секунду встретился взглядом с Мэтью и тотчас отвел глаза. — Вы никогда не устаете задавать вопросы?

Если эта реплика должна была заставить Мэтью умолкнуть и поумерить любопытство, то эффект получился обратный.

— Это касается лишь тех вопросов, которые остаются без ответов, — парировал он.

— Туше! — признал доктор, и последняя банка присосалась к спине Вудворда, который снова вздрогнул, но не издал ни звука. — Так и быть, слушайте. Я уехал из Бостона потому, что терял там свою практику. В этом городе медиков хоть пруд пруди, так же как юристов и святош. Не менее дюжины практикующих врачей, помимо лекарей-самоучек и всякого рода шарлатанов! Посему я решил на какое-то время оставить Бостон — а вместе с тем и мою супругу, швейная мастерская которой вполне процветает, — и предложить свои услуги в другом месте.

— Однако Фаунт-Ройал далековато от Бостона, — заметил Мэтью.

— Так ведь я не сразу поехал сюда. Около месяца жил в Нью-Йорке, потом провел лето в Филадельфии, побывал и в городках поменьше. Так уж получилось, что я все дальше продвигался на юг. — Он начал стягивать замшевые перчатки. — Теперь можете убрать свечи.

Мэтью вернул канделябр на прикроватный столик. Перед тем он успел заметить — хоть и старался не смотреть в ту сторону и не думать о вероятных ощущениях пациента, — что внутри первых двух банок набухли кровью отвратительные черные волдыри. С другими банками все происходило столь же неприятным образом.

— Надо еще немного подождать. — Доктор Шилдс сунул перчатки в сумку. — Эта процедура разгоняет застоявшуюся кровь.

Мэтью не видел ничего, кроме этих уродливых вздутий. Он боялся даже представить, каким жестоким пыткам подвергается многострадальное тело Вудворда. И, дабы отвлечься от тягостных мыслей, он задал новый вопрос доктору:

— Вы надолго обосновались в Фаунт-Ройале?

— Нет, не думаю. Бидвелл платит мне жалованье, он предоставил в мое распоряжение действительно хорошую лечебницу, но… я соскучился по жене. И по Бостону тоже. А посему, когда жизнь в этом городе наладится, люди будут здоровы и население вновь начнет расти, я попрошу подыскать мне замену.

— А как же дело, еще не доведенное до конца?

Доктор Шилдс склонил голову набок, его губы дрогнули в намеке на улыбку, но совиные глаза глядели жестко.

— Я вижу, вы из тех, кто прет напролом, как козел через кусты терновника.

— Мне впору гордиться своей настойчивостью, вы об этом?

— Нет, я совсем не об этом, однако я отвечу на ваши довольно бесцеремонные расспросы, хоть и не стоило бы подкидывать дровишек в костер вашего любопытства. Мое дело — то есть задумка, которую я надеюсь осуществить, — предполагает две вещи: я хотел бы, во-первых, поучаствовать в основании нового города, который со временем затмит многие другие поселения, и, во-вторых, увековечить свое имя в названии главной больницы Фаунт-Ройала. И я планирую оставаться здесь достаточно долго, чтобы увидеть, как эти две вещи станут реальностью.

Он протянул руку, ухватил большим и указательным пальцами первую банку и осторожно ее покачал, проверяя плотность прилегания.

— Эта история с Рейчел Ховарт, — продолжил он, — пагубно сказалась на дотоле успешном развитии Фаунт-Ройала. Но как только пепел ведьмы будет погребен — или развеян, или что там еще хочет сделать с ним Бидвелл, — все наши беды закончатся. С улучшением погоды исчезнут болотные испарения. Возобновится рост населения — как за счет приезжих из других мест, так и с появлением на свет здоровых детей. Думаю, уже через год Фаунт-Ройал восстановится до уровня, которого он достиг накануне тех страшных событий. Я всемерно этому посодействую, дабы оставить след на этой земле и сохранить свое имя для потомков, после чего вернусь в Бостон к жене. А также к бытовым удобствам и культурным преимуществам современного города.

— Весьма похвальные намерения, — одобрил Мэтью. — Надеюсь, ваше имя на фасаде местной больницы повысит ваш статус и в бостонском обществе.

— Несомненно. Письмо от Бидвелла с подтверждением этого факта и моих заслуг обеспечит мне место в медицинской коллегии, на которое в иных случаях я вряд ли мог бы рассчитывать.

Мэтью собирался спросить, знает ли Бидвелл об этих планах доктора, но ему помешал стук в дверь.

— Кто там еще? — спросил Шилдс.

— Это Николас, — раздалось в ответ. — Я пришел проведать судью.

Мэтью заметил, что с доктором Шилдсом произошла перемена. Не то чтобы очень сильная, однако весьма примечательная. Его лицо как будто застыло, да и все тело напряглось так, словно невидимая рука схватила его сзади за шею. Да и голос Шилдса при ответе прозвучал резче обычного.

— В данный момент судья не в состоянии общаться.

— А… понимаю. Тогда я вернусь позже.

— Погодите! — Вудворд вынул изо рта лавровый корень и сиплым шепотом обратился к Мэтью. — Будь добр, попроси мистера Пейна зайти.

Мэтью поспешил к двери и успел окликнуть Пейна прежде, чем тот достиг лестницы. Когда Пейн перешагивал порог, Мэтью следил за лицом доктора, который избегал смотреть на вошедшего.

— Как он? — спросил Пейн, стоя у двери.

— Как я уже говорил, он не в состоянии общаться, — ответил доктор с ощутимым холодком. — Убедитесь сами.

Пейн слегка вздрогнул при виде шести стеклянных сфер и черных волдырей под ними, а затем обошел кровать и стал рядом с Мэтью, чтобы взглянуть на лицо судьи.

— Добрый вечер, — сказал он и попытался изобразить улыбку. — Я вижу… доктор Шилдс взялся за вас основательно. Как вы себя чувствуете?

— Бывало… куда лучше, — промолвил Вудворд.

— В этом я не сомневаюсь. — Улыбка сошла с лица Пейна. — Я зашел сказать… что всем сердцем одобряю вынесенный вами приговор, сэр. И что проделанная вами — а также вашим секретарем — работа, безусловно, заслуживает всяческих похвал.

— Благодарю вас, — ответил Вудворд, чуть приподняв тяжелые веки.

— Могу я что-нибудь для вас сделать?

— Вы можете оставить больного в покое, — вмешался Шилдс. — Разговоры его утомляют.

— Ох, прошу прощения. Не думал причинить вам вред.

— Нет никакого вреда. — Вудворд с натугой втянул воздух через покрытые зеленой корочкой ноздри. — Спасибо, что нашли время… и потрудились… меня навестить.

— Я также хотел сообщить вам, сэр, что столб для костра подготовлен. Насколько знаю, мистер Бидвелл еще не определился с местом казни, но, по всей вероятности, это будет один из заброшенных участков на улице Усердия.

— Хорошо. — Вудворд сглотнул мокроту. — Это подойдет.

Шилдс ухватился за первую банку и с чавкающим звуком отделил ее от кожи. Вудворд вздрогнул и закусил губу.

— Думаю, вам лучше удалиться, — сказал доктор Пейну. — Если только у вас нет желания помочь мне в этом деле.

— Э-э… я, пожалуй, пойду. — При всем его жестоком и суровом опыте, Пейн как будто слегка струхнул. — Я загляну к вам попозже, господин судья.

Он с соболезнующим видом взглянул на Мэтью и сделал шаг в сторону двери.

— Мистер Пейн, — прошептал Вудворд. — Постойте… можно вас спросить?

— Да, конечно.

Пейн вернулся к постели больного, стал поближе и наклонился, чтобы лучше разобрать его шепот.

Доктор снял вторую банку. Вудворд снова вздрогнул, и в его глазах заблестели слезы. Потом он обратился к Пейну.

— У нас с вами есть… кое-что общее.

— В самом деле, сэр?

— Я о вашей супруге. Насколько понимаю, она умерла в конвульсиях. Хочу, чтобы вы знали… у моего сына… были припадки… вызванные чумой. Ваша супруга… тоже скончалась от чумы?

Шилдс взялся за третью банку, но не спешил ее удалять.

Николас Пейн не отрывал взгляда от лица судьи. Мэтью заметил жилку, бьющуюся на виске Пейна.

— Тут какая-то ошибка, сэр, — произнес Пейн до странности пустым, безжизненным голосом. — Я никогда не был женат.

— Мне об этом рассказал доктор Шилдс, — через силу продолжил Вудворд. — Знаю… о таких вещах говорить тяжело. Поверьте, уж я это знаю.

— Доктор Шилдс, — повторил Пейн, — вам это рассказал.

— Да. О том, что у нее были конвульсии перед смертью. А это… один из симптомов чумы.

Доктор снял третью банку и бережно, стараясь не звякнуть, уложил ее в сумку.

Пейн провел языком по нижней губе.

— Сожалею о вашем сыне, — сказал он, — но боюсь, что доктор Шилдс ошибается, так же как…

В этот момент он посмотрел в лицо доктору, и Мэтью стал невольным свидетелем дальнейшего.

Что-то произошло между Пейном и Шилдсом. Что-то необъяснимое, но абсолютно ужасное. Мэтью увидел, как на долю секунды глаза доктора вспыхнули такой лютой ненавистью, что перед ней были бессильны здравый смысл и логика, и Пейн инстинктивно отпрянул, как при угрозе нападения. И тут до Мэтью дошло, что на его памяти Шилдс и Пейн практически ни разу не общались напрямую. Он также вспомнил, что именно доктор всячески сторонился Пейна, но при этом старательно скрывал свои чувства, так что Пейн мог и не подозревать о разделяющей их пропасти.

И только сейчас эта враждебность проявилась открыто. Похоже, Пейн осознал это впервые. Он открыл рот, как будто собираясь возмутиться или запротестовать, но уже в следующий миг его лицо окаменело так же, как у доктора, и слова остались непроизнесенными.

Шилдс еще пару секунд мрачно глядел ему в глаза, а затем с нарочитым спокойствием повернулся к пациенту, снял четвертую стеклянную сферу и переправил ее в сумку.

Мэтью вопросительно посмотрел на Пейна — тот стоял бледный как мел, опустив глаза. Было ясно, что краткий ненавидящий взгляд Шилдса сообщил ему нечто такое, отчего у Пейна едва не подкосились колени.

— Моя жена… — произнес Пейн, задыхаясь от волнения. — Моя жена…

— Мой сын… умер, — подал голос Вудворд, не ведая о только что разыгравшейся немой драме. — Конвульсии. Это была чума. Простите, что заговорил об этом… но я хотел, чтобы вы знали… что вы не одиноки в своем горе.

— Горе… — повторил Пейн. У него под глазами залегли темные тени, а лицо в считаные секунды осунулось и теперь выглядело постаревшим лет на пять.

— Да, — сказал он, — горе.

Доктор снял пятую банку, на сей раз довольно небрежно, и Вудворд вздрогнул сильнее.

— Я должен… рассказать о своей жене, — начал Пейн, повернувшись лицом к окну. — У нее действительно были конвульсии, но никак не связанные с чумой. Нет. — Он покачал головой. — Ее убил голод. Голод… и безысходное отчаяние. Мы тогда были очень молоды. И очень бедны. У нас была маленькая дочь, также болевшая. А я помутился рассудком… и потерял надежду.

Все молчали. Даже судья, блуждавший мыслями в тумане и уже почти бредивший, почувствовал, что Пейн сбросил свою обычную маску невозмутимости, под которой скрывалось кровоточащее и надломленное нутро.

— Кажется, я все понял, — изрек Пейн, и это странное заявление стало для Мэтью еще одной загадкой. — Мне… нет оправдания… но должен сказать вам… всем вам… что я не замышлял того… что получилось в результате. Как уже было сказано… я был молод, порывист… и сам не свой от страха. Моя жена и ребенок нуждались в еде и лекарствах. А у меня не было ничего… кроме навыков, которые я приобрел, охотясь на всяких головорезов.

Он сделал паузу, в ходе которой доктор Шилдс внимательно разглядывал шестую банку-присоску, не пытаясь ее снять.

— Не я сделал первый выстрел, — продолжил Пейн устало, тяжелым голосом. — Сначала ранили меня. В ногу. Но вы это, наверно, уже знаете. Как меня учили опытные люди… старые морские волки… если на тебя направлено оружие — пистолет или рапира, — надо стрелять или бить в ответ немедля и насмерть. Таковым было наше кредо, и оно помогло нам — большинству из нас — остаться в живых. Это стало естественной реакцией, которую я приобрел, когда у меня на глазах умирали другие, захлебываясь собственной кровью. Вот почему я не смог — просто не смог — пощадить Квентина Саммерса на нашей с ним дуэли. Обученный жить по волчьим законам никогда не уживется с овцами. Особенно… если его подстегивают голод и нужда… и в его дверь стучится призрак смерти.

Любопытство Мэтью разгорелось из костерка в настоящий пожар, и ему очень хотелось узнать, о чем конкретно ведет речь Пейн, но было что-то почти сакральное в самом этом моменте откровения, когда гордец смирил свою гордыню, чувствуя необходимость покаяться в прошлых грехах и — быть может — обрести покой. Потому Мэтью счел неуместным прерывать вопросами человека, с таким надрывом изливающего душу.

Пейн приблизился к окну и поглядел на испещренный огоньками город. На улице Усердия два костра на некотором удалении друг от друга отмечали места стоянок Исхода Иерусалима и новоприбывших лицедеев. Теплый ночной ветерок доносил смех и музыку из таверны Ван Ганди.

— Мои поздравления, — сказал Пейн, не поворачивая головы. — Полагаю, по этой ране вы меня и выследили?

Доктор Шилдс наконец-то избавил почерневшую плоть пациента от шестой банки, спрятав последнюю в сумку вместе с лавровым корнем. Затем он принялся неторопливо и методично застегивать сумку на все пуговички и петли.

— Вы не намерены мне отвечать? — спросил Пейн. — Или это такая пытка молчанием?

— Я думаю, — произнес доктор со скрежетом в голосе, — что вам самое время уйти.

— Уйти? Что за игру вы затеяли?

— Никаких игр. Уверяю вас… никаких игр. — Шилдс потрогал пальцем один из отвратительных черных волдырей на спине Вудворда. — Ну вот, вполне затвердело. Мы оттянули кровь от внутренних органов, видите? — Он быстро взглянул на Мэтью. — Эта процедура дает очищающий эффект, и к утру состояние судьи должно улучшиться.

— А если оно не улучшится? — спросил Мэтью.

— Если нет… мы перейдем к новому этапу.

— А именно?

— Повторим процедуру с банками, — сказал Шилдс, — а после того вскроем кровяные пузыри.

Мэтью тотчас пожалел о заданном вопросе. Ему стало дурно при одной лишь мысли о том, как эти вздутия будут рассекаться ланцетом.

Шилдс оправил ночную рубашку судьи.

— Этой ночью вам придется спать на животе, Айзек. Понимаю, это очень неудобно, однако иначе нельзя.

— Как-нибудь справлюсь, — прохрипел Вудворд, уже начиная задремывать.

— Хорошо. Я попрошу миссис Неттлз прислать служанку с холодным компрессом, чтобы снять жар. А утром мы…

— Шилдс, что вы от меня хотите? — прервал его Пейн, на сей раз решившись посмотреть ему в глаза. Лицо и щеки Пейна покрывала испарина.

Доктор поднял брови.

— Я вроде бы ясно выразился, сэр. Я хочу, чтобы вы ушли отсюда.

— То есть все это так и будет тяготить меня до конца жизни?

Шилдс не ответил, но сквозь стекла очков устремил пристальный взгляд на своего визави. И до того тяжким было это безмолвное обвинение, что Пейну пришлось опустить глаза. Затем он быстро повернулся к двери и выскользнул из комнаты на манер волка, с каковым он себя недавно сравнивал, — но уже волка с напрочь отсеченным хвостом.

После его ухода доктор Шилдс протяжно выдохнул воздух, который долго сдерживал в легких.

— М-да… — вымолвил он, тогда как его увеличенные линзами глаза, казалось, еще больше округлились при таком повороте событий. Несколько раз он медленно моргнул, словно пытаясь заодно со зрением прояснить и свое сознание. — Так о чем я говорил? Ах да… утром мы сделаем ему промывание кишечника и наложим новые компрессы. Далее будем действовать по необходимости. — Он вытащил платок из кармана камзола и промокнул свой лоб. — Вам не жарко?

— Нет, сэр, — сказал Мэтью. — Температура здесь вроде нормальная.

И, сочтя этот момент подходящим, тут же спросил:

— Могу я узнать причину вашей размолвки с мистером Пейном?

— Я попрошу миссис Неттлз время от времени заглядывать к судье, — вместо ответа продолжил доктор. — И сами также будьте начеку. Если возникнут осложнения, сразу посылайте за мной.

Он ободряюще положил руку на плечо Вудворда.

— Сейчас я вас оставлю, Айзек. Отдыхайте и не падайте духом. Возможно, завтра мы с вами немного прогуляемся для разминки.

Судья не отозвался, ибо уже спал.

— Спокойной ночи, — сказал Шилдс и, прихватив сумку, вышел из спальни.

Мэтью устремился за ним.

— Одну минуту, сэр! — позвал он в коридоре, однако доктор Шилдс, при всей его тщедушности, вдруг рванул с места в карьер, как призовой скакун. Он уже достиг лестничной площадки, когда Мэтью добавил: — Если вы не скажете сейчас, я это выясню потом.

Реакция на это заявление последовала мгновенно. Доктор Шилдс остановился, сделал резкий разворот и начал стремительно надвигаться на Мэтью, как будто собираясь нанести удар. В марсиански-красном свете коридорной лампы лицо Шилдса обрело демонические черты: лоснящийся испариной подбородок, оскал стиснутых зубов, узкие щелочки вместо глаз. Это был совсем не тот человек, которого Мэтью видел перед собой всего несколько секунд назад. В довершение этой трансформации доктор одной рукой сцапал Мэтью за грудки и больно припечатал его к стене коридора.

— Слушай меня внимательно! — прошипел Шилдс и усилил хватку, сминая ткань рубашки. — Ты не имеешь никакого — повторяю, никакого — права вмешиваться в мои дела! То, что произошло здесь между мной и Пейном, касается только его и меня. Никого больше. И уж точно не тебя. Ты все понял, юнец?

Для убедительности он яростно встряхнул Мэтью.

— Отвечай!

Мэтью был на голову выше доктора, но не оказал сопротивления, парализованный страхом.

— Да, сэр, — ответил он. — Я вас понял.

— Надеюсь, что так, иначе ты больно пожалеешь, видит Бог!

Шилдс продержал его прижатым к стене еще несколько секунд, — показавшихся Мэтью вечностью, — а затем рука доктора разжалась. Больше не сказав ни слова, Шилдс оставил его и начал спускаться по лестнице.

Мэтью был совершенно сбит с толку, но еще больше он был напуган. Этот эскулап, судя по его зверским ухваткам, годился в родные братья Уиллу Шоукомбу. Расправив смятую рубашку и немного успокоившись, Мэтью пришел к заключению, что между Шилдсом и Пейном назрел нешуточный конфликт — агрессивная выходка доктора показала, что он находится на грани нервного срыва. Но какая может быть связь между ранами, оружием и покойной женой Пейна? Вспомнились слова последнего: «Полагаю, по этой ране вы меня и выследили?»

В чем бы ни состояла проблема, ее корни крылись в прошлом Пейна, каковое сейчас представлялось еще более темным, чем он думал ранее. Но Мэтью уже столкнулся с таким количеством головоломок, осложняющих дело Рейчел Ховарт, а времени на разгадывание было так мало, что на их фоне эта новая загадка выглядела чем-то второстепенным. Он не считал, что распря между этими мужчинами как-то связана с Рейчел, в отличие, например, от несомненно имеющего такую связь пения Гвинетта Линча в темноте дома Гамильтонов, когда Сатана через Вайолет Адамс передавал горожанам свой ультиматум.

Поэтому, как бы он ни хотел узнать больше о предыстории сегодняшнего противостояния, нехватка времени заставляла сосредоточиться на доказательстве невиновности Рейчел, не встревая в междоусобицы местных старожилов. По крайней мере, пока.

Он вернулся в спальню судьи и там подождал служанку с компрессом. Поблагодарив и отослав ее прочь, Мэтью сам приложил пропитанную холодной водой ткань к лицу и шее больного — именно в этих местах жар ощущался особенно сильно. После этого он спустился на первый этаж, где застал миссис Неттлз закрывающей ставни на ночь. Он попросил чая с печеньем, вскоре получив то и другое на подносе. Пользуясь случаем, он попытался узнать побольше о Линче, но, по словам миссис Неттлз, крысолов был нелюдим и считался здесь вроде как изгоем из-за своего рода занятий (при всем том очень нужного общине). Как бы между прочим Мэтью спросил и о том, не замечала ли миссис Неттлз какого-то напряжения между доктором Шилдсом и Николасом Пейном, а если да, то не известна ли ей причина этого.

Миссис Неттлз сказала, что ей ничего не известно о неладах между ними, хотя добрый доктор и впрямь весьма прохладно относится к мистеру Пейну, особенно если сравнивать с его дружелюбным отношением к мистеру Уинстону и мистеру Бидвеллу. От нее не ускользнуло, что доктору как будто неприятно находиться в одном помещении с Пейном. Правда, он всегда вел себя сдержанно, так что другие могли этого и не заметить, но, на взгляд миссис Неттлз, доктор Шилдс явно питал неприязнь к этому человеку.

— Благодарю вас, — сказал Мэтью. — И… еще вопрос. Кто из них прибыл в Фаунт-Ройал раньше: мистер Пейн или доктор?

— Мистер Пейн, — ответила она. — Это было… где-то за пару месяцев до приезда доктора Шилдса. — Она уже поняла, что эти вопросы задавались неспроста. — Это касается Рейчел Ховарт?

— Нет, я так не думаю. Просто захотелось проверить одно свое наблюдение.

— Даю руку на отрез, тут нечто большее! — Она хитро улыбнулась. — Вы не можете оставить эту ниточку не распутанной, да?

— Я мог бы зарабатывать на жизнь плетением ковров из таких нитей, если вы намекаете на это.

— Ха! — выхаркнула она. — Надо думать, могли бы!

Однако ее улыбка продержалась недолго, а лицо, постепенно мрачнея, наконец приобрело свое обычное суровое выражение.

— Стало быть, ей теперь крышка?

— Но эта крышка еще не захлопнулась.

— То есть?

— То есть костер под ней ведь еще не зажжен… Но прошу прощения, мне сейчас нужно просмотреть документы. Спокойной ночи.

Мэтью забрал поднос с чайником и печеньем к себе в комнату, где наполнил чашку и сел перед открытым окном, поставив лампу на подоконник. Достал из коробки протоколы и начал читать их в третий раз, с самого начала.

К этому времени он мог бы уже цитировать эти тексты наизусть. И все же он чувствовал — или, скорее, надеялся, — что в словесных дебрях может мелькнуть дорожный указатель, подсказывая новое направление поиска. По ходу дела он отхлебывал чай и жевал печенье. Хозяин дома пировал в таверне Ван Ганди, о чем Мэтью сообщил доктор Шилдс, который днем видел там Бидвелла весело чокающимся с Уинстоном и еще несколькими мужчинами.

Он дочитал — в третий раз — показания Джеремии Бакнера и потер пальцами глаза. Сейчас он и сам охотно пропустил бы кружечку, да только крепкий напиток подействует на него расслабляюще и затуманит зрение. Эх, ему бы хоть одну ночь спокойного сна, без мыслей о горящей на костре Рейчел!

Или просто без мыслей о Рейчел. Хотя бы так.

Он вспомнил слова Вудворда: «Помочь ей. Установить истину. Принести пользу. Называй это как хочешь… Рейчел Ховарт — твоя ночная птица, Мэтью». Возможно, судья был прав, но не в том зловещем смысле, какой он вкладывал в эти слова.

Мэтью ненадолго прикрыл глаза, давая им отдых, а затем возобновил чтение, подкрепляясь чаем. Теперь он углубился в показания Элиаса Гаррика о той самой ночи, когда он проснулся и… Погоди-ка, подумал Мэтью. Это странно.

Он еще раз перечитал этот отрывок. «В ту ночь меня мутило, и я вышел из дома, чтоб отрыгнуть какую-то дрянь, которую съел накануне. Было тихо. Повсюду такая была тишина, будто весь мир даже вздохнуть боялся…»

Мэтью сменил позу в кресле, распрямляя спину. Потянулся к лампе и придвинул ее поближе. Потом перебрал предыдущие листы и вернулся к показаниям Джеремии Бакнера.

Вот оно, это место.

«Мы с Пейшенс легли спать в обычное время. Она погасила лампу. А потом… Не знаю, сколько прошло времени… Я вдруг слышу свое имя. Открываю глаза — вокруг тишина и тьма кромешная. Я, значит, жду и прислушиваюсь. Ничего. Тишь такая, будто во всем мире вообще не осталось звуков, окромя моего дыхания. И вдруг… снова кто-то назвал меня по имени. Я глянул на звук и у изножья кровати увидел ее».

Мэтью торопливо отыскал начало рассказа Вайолет Адамс о посещении дома Гамильтонов. Провел пальцем по нужной строке, и сердце гулко заколотилось в груди.

«А в доме ни звука. Так тихо… что слышно, как я дышу, и больше ничего».

Три свидетеля.

Три отдельных допроса.

И везде говорится о необычайной тишине. А также о собственном дыхании как единственном звуке… Случайно ли такое совпадение? И еще упоминание о «всем мире» у Бакнера и у Гаррика — с чего бы им прибегать к одинаковым и столь нехарактерным для обоих образным выражениям?

Разве что… сами того не осознавая… все свидетели лишь повторяли то, что им ранее кто-то внушил.

По спине Мэтью пробежал холодок. Зашевелились волосы на затылке. Он понял, что только что узрел призрака, за которым в последнее время охотился.

Осознание было ужасающим. Ибо темная громадность и непостижимое могущество призрака намного превосходили все его самые смелые догадки. И этот призрак маячил за спинами Джеремии Бакнера, Элиаса Гаррика и Вайолет Адамс, когда они давали показания в тюрьме.

— Боже мой! — прошептал Мэтью, широко раскрывая глаза.

Похоже, призрак мог проникать в сознание свидетелей, диктовать им слова, управлять эмоциями и внушать ложные воспоминания. Все трое были не более чем куклами из плоти и крови, сотворенными рукой Зла, а это уже выходило за пределы воображения Мэтью.

Всюду одна и та же рука. Одна и та же сила. Это она поместила шесть золотых пуговиц на плащ Сатаны. Это она создала беловолосого карлика, человекообразное шипастое чудище и гротескную тварь с мужским членом и женской грудью. И она же рисовала тошнотворные сцены оргий прямо в воздухе перед взорами Бакнера, Гаррика, Вайолет и, вероятно, других местных жителей, которые сбежали из города, опасаясь за свой рассудок. Вот что это было: картины, нарисованные в воздухе. Или, точнее, запечатленные в сознании тех, кто под воздействием чар принимал это за реальность.

Вот почему Бакнер не помнил, куда дел необходимую для его передвижения трость, одевался ли перед выходом из дома холодной февральской ночью и снимал ли обувь, прежде чем лечь в постель.

Вот почему Гаррик не помнил, в какой одежде выходил рыгать во двор, что именно было у него на ногах — башмаки или сапоги — и в каком порядке располагались шесть золотых пуговиц на плаще, хотя число их запомнилось ему четко.

Вот почему Вайолет Адамс не ощутила запаха дохлятины и не заметила, что дом Гамильтонов заполонен бродячими собаками.

На самом деле никто из троих свидетелей не видел ничего, кроме картинок, начертанных в их сознании рукой призрака, который особо выделял самые шокирующие и отвратительные подробности — дабы показания сильнее потрясли суд, — но при этом опустил некоторые обыденные мелочи.

Кроме золотых пуговиц на плаще, подумал Мэтью. Здесь призрачная сила потрудилась… другого термина, кроме «изощренно», ему в голову не пришло. Она не удосужилась показать расположение пуговиц Бакнеру и Гаррику, но учла и постаралась доработать эту деталь в случае с Вайолет, поскольку та коллекционировала пуговицы и должна была присмотреться к ним более внимательно.

Мэтью подумал, что та же сила вполне могла подкинуть колдовских кукол в тайник под полом на кухне Рейчел, а потом навеять Каре Грюнвальд сон о чем-то важном, там спрятанном. Жаль, что не удалось побеседовать с миссис Грюнвальд, а то он бы мог услышать и от нее тоже, какая тишина стояла в ту ночь перед ее отходом ко сну — словно весь мир боялся даже вздохнуть.

Он вспомнил еще один момент в показаниях Гаррика и быстро нашел нужную страницу. Это было, когда Мэтью уточнял расположение золотых пуговиц и своими настойчивыми вопросами привел старика в смятение.

Тогда Гаррик шепотом произнес: «Во всем городе было тихо. Тишина. Весь мир как будто боялся вздохнуть».

Несомненно, повтор этих слов объяснялся тем, что они были ему внушены призраком. Гаррик не смог ответить на простой вопрос и в состоянии стресса безотчетно вернулся к сомнамбулической фразе, которая ему лучше всего запомнилась.

Но как быть с голосом Линча, напевающим в темноте дома Гамильтонов? Если Вайолет в действительности не перешагивала порог этого дома, как она могла услышать странноватую песенку крысолова в задней комнате?

Мэтью отложил документы и допил чай, глядя из окна в сторону невольничьего квартала и темного пространства за ним. Проще всего было предположить, что участие Линча в этой истории приснилось девочке так же, как и все остальное. Однако исследование жилища крысолова показало, что он отнюдь не прост, скрывая свою подлинную сущность за кропотливо выстроенным невзрачным фасадом.

Линч был хорошо образован и безусловно хитер. Возможно ли, что он и являлся той самой призрачной рукой, которая направляла троицу свидетелей?

Но зачем? И как? С помощью какого колдовства Линч — или как там его настоящее имя — наслал на трех человек сходные видения и убедил их в том, что все ими увиденное происходило в действительности? Тут не обошлось без какой-то черной магии. Но не той, которую обычно приписывают Сатане, а магии, порождаемой извращенным и растленным человеческим умом. В то же время этот ум должен быть методичным и расчетливым — то есть этими качествами должен обладать Линч.

И все же Мэтью не мог понять, каким образом Линч — или кто-то другой — мог это сделать.

Подобные вещи — внедрение одинаковых фиктивных образов в сознание трех человек — казались абсолютно невозможными. И все же Мэтью был уверен, что именно так все и произошло.

Но какими могли быть мотивы? Зачем прилагать такие усилия — и так отчаянно рисковать — ради того, чтобы изобразить Рейчел прислужницей Дьявола? Нет, за этим определенно стояло нечто гораздо большее, чем просто желание замести следы после убийства преподобного Гроува и Дэниела Ховарта. Скорее напротив: сами эти убийства были совершены лишь для того, чтобы придать больше веса обвинениям против Рейчел.

Выходит, целью всего этого было создание ведьмовской угрозы, подумал Мэтью. Рейчел раздражала многих горожан еще до убийства Гроува. Ее смуглая красота никак не помогала завести подруг среди местных женщин, а ее португальская кровь напоминала фермерам об опасной близости испанских владений. Она была остра на язык, своевольна и бесстрашна, чем выводила из себя местных клуш, охраняющих подступы к церкви. Так что Рейчел изначально была самой подходящей кандидатурой на эту роль.

Мэтью отправил в рот еще одно печенье. Посмотрел на звезды, мерцавшие над океаном, и на огонек свечи за ламповым стеклом. Свет истины — вот в чем он нуждался, но достичь такого озарения было непросто.

Зачем кому-то понадобилось запугивать горожан ведьмой? Чего можно этим добиться? Навредить Бидвеллу? Неужели все это было устроено завистниками из Чарльз-Тауна, чтобы уничтожить Фаунт-Ройал, прежде чем он станет серьезным конкурентом их собственному городу?

Если так, означает ли это, что Уинстон с самого начала знал о невиновности Рейчел? Или, может, старейшины Чарльз-Тауна заслали сюда еще одного-двух лазутчиков, из предосторожности не уведомив об этом Уинстона?

К этому следовало добавить вопрос о загадочном землемере и о том, что могло лежать под слоем ила на дне озерца. Ему вдруг пришло в голову, что следующей ночью — когда погаснут все фонари, а последние гуляки разбредутся из таверны Ван Ганди — можно будет попробовать себя в качестве ныряльщика.

Хотя чай был достаточно крепким, он не помог снять накопившуюся усталость. Его мозг нуждался в отдыхе не меньше — а то и больше, — чем тело. Надо было лечь в постель и хорошенько выспаться, а уже поутру, на свежую голову, разобраться со своими подозрениями, оценить известные факты и определиться с дальнейшими поисками.

Мэтью справил нужду в ночной горшок, разделся и лег. Лампу он гасить не стал, поскольку мысль о призрачной руке и ее невероятных способностях как-то не располагала ко сну в кромешной тьме.

Он долго ворочался с боку на бок, а вместе с тем в его мозгу вращались раскаленные зубчатые колеса, способные продолжать в том же духе всю ночь напролет. Но ему все же удалось расслабиться и хоть немного поспать, благо в городе царила тишина, лишь изредка нарушаемая тявканьем какой-нибудь дворняги.