Все еще сумрачно размышляя об интригах Уинстона, Мэтью поднимался по лестнице к спальне судьи, когда на него чуть не наткнулась миссис Неттлз, спускавшаяся навстречу с миской каши на подносе.

— Как он? — спросил Мэтью.

— Неважнецки, — сообщила она, понижая голос. — Ему даже кашицу теперича глотать невмоготу.

Мэтью печально кивнул.

— Я начинаю сомневаться в пользе этих кровопусканий.

— Но я видела раньше, как они прямо творят чудеса. Ему надо избавиться от этой дурной крови.

— Надеюсь, вы правы. Однако у меня есть опасения, что большая потеря крови только ухудшит его состояние.

С этими словами он начал бочком продвигаться по лестнице мимо экономки, что было довольно-таки рискованным маневром, учитывая ее габариты и отсутствие перил.

— Кстати, сэр! — сказала она. — К вам тут кое-кто пришел.

— Ко мне? Кто?

— Девочка. Вайолет Адамс. Она ждет вас в библиотеке.

— Вот как?

Мэтью тотчас вернулся на первый этаж и быстро прошел в библиотеку. Его внезапное появление застало врасплох девочку, которая стояла перед открытым окном, разглядывая взятого с шахматной доски слона. Она вздрогнула и шарахнулась от него, как пугливая лань.

— Извини, — сказал Мэтью успокаивающим тоном, поднимая открытую ладонь в знак добрых намерений (в другой руке у него был свернутый документ). — Мне следовало подать голос перед тем, как войти.

Девочка таращилась на него, застыв в напряженной позе, как будто готовая сей момент кинуться к двери в обход Мэтью, а то и выпрыгнуть в окно. На сей раз она не выглядела такой ухоженной, как при выступлении в суде. Давно не мытые светло-каштановые волосы были распущены по плечам, платье в красно-коричневую клетку держалось большей частью на заплатах, а башмаки просили каши.

— Ты меня ждала? — спросил Мэтью, и она кивнула. — Надо полагать, ты здесь не по поручению отца или матери?

— Нет, сэр, — ответила она. — Она послали меня за водой к источнику.

Мэтью огляделся по сторонам и заметил на полу пару пустых ведер.

— Понятно. Но ты решила сначала зайти сюда?

— Да, сэр.

— С какой целью?

Вайолет осторожно поставила слона на ту же клетку, которую он ранее занимал на шахматной доске.

— Что это такое, сэр? Игрушки?

— Эта игра называется «шахматы». Фигуры перемещаются по доске каждая на свой манер.

— Ух ты! — Она была явно впечатлена. — Это вроде игры в камешки, но только не на голой земле.

— Да, нечто общее есть.

— Какие красивые! — сказала она. — Их вырезал мистер Бидвелл?

— В этом я сомневаюсь.

Она продолжала разглядывать доску. Ее верхняя губа начала подергиваться.

— Прошлой ночью, — сказала она, — ко мне в постель залезла крыса.

Мэтью не понял, как реагировать на это сообщение, и потому промолчал.

— Она запуталась в простыне, — продолжила Вайолет, — и не могла выбраться, а я чуяла, как она барахтается у меня в ногах. И я тоже запуталась. Мы обе никак не могли освободиться. Тут пришел папа, а я испугалась, что крыса меня укусит, и закричала. Тогда папа сгреб простыню и давай лупить по ней подсвечником, а потом закричала мама, потому что вся постель была забрызгана кровью и вообще испорчена.

— Мне жаль это слышать, — сказал Мэтью. — Такие вещи травмируют сознание детей.

«Особенно таких впечатлительных девочек», — мог бы добавить он.

— Травми… что, сэр?

— Я о том, что тебе, наверное, было очень страшно.

— Да, сэр. — Она кивнула и, взяв на этот раз пешку, стала рассматривать ее в луче солнца из окна. — Я вот еще о чем… где-то под утро… я начала кое-что припоминать. О том мужском голосе, который пел в доме Гамильтонов.

Сердце Мэтью подпрыгнуло к самому горлу.

— Что ты вспомнила?

— Я узнала этот голос. — Она поставила пешку на место и подняла взгляд на Мэтью. — В голове все еще туман… и она начинает жутко болеть, когда я думаю об этом, но… я вспомнила, что он пел.

Она набрала в легкие воздуха и запела негромко, чистым и мелодичным голосом:

— Сюда, милашки и красавчики, набейте брюхо моим хавчиком…

— Крысолов, — угадал Мэтью. Ему тотчас вспомнился Линч, напевавший эту жутковатую песенку перед тем, как учинить побоище в тюрьме.

— Да, сэр. Это голос мистера Линча звучал в задней комнате того дома.

Мэтью посмотрел ей в глаза:

— Скажи мне, Вайолет, как ты узнала, что это был Линч? Ты раньше слышала эту песню?

— Как-то раз он приходил к нам убивать крыс — мой папа тогда наткнулся на их гнездо. Все были здоровущие и черные как ночь. Мистер Линч пришел со своим зельем и пикой, и он пел эту песенку, поджидая, когда крысы траванутся до очумения.

— Ты еще кому-нибудь об этом говорила? Маме или папе?

— Нет, сэр. Они злятся, когда я говорю о таких вещах.

— Тогда не рассказывай им и о том, что приходила ко мне, хорошо?

— Да я бы и так не стала. Меня за это выпорют.

— А сейчас набери воды и возвращайся домой, — сказал Мэтью. — Но сначала ответь еще на один вопрос: входя в дом Гамильтонов, ты не почувствовала никакого запаха? Там ничем не воняло? — В этот момент он думал о разложившемся собачьем трупе. — А может, ты там видела или слышала собаку?

Вайолет покачала головой:

— Нет, сэр, ничего такого не было. А что?

— Видишь ли… — Мэтью склонился над шахматной доской и поменял местами королевских коня и слона. — Если бы тебе потребовалось описать эту доску и фигуры человеку, никогда их не видевшему, как бы ты это сделала?

Она пожала плечами:

— Ну… деревянная доска с темными и светлыми квадратиками, а на ней расставлены фигурки.

— А ты могла бы сказать, что все готово к началу игры?

— Даже не знаю, сэр. С виду оно вроде бы так… но вот если бы я толком знала правила…

— Да, — сказал он с легкой улыбкой. — Суть именно в правилах, по которым ведется игра. Спасибо за то, что пришла и рассказала мне о своих воспоминаниях. Я знаю, тебе это далось очень нелегко.

— Да, сэр. Но мама говорит, что после того, как ведьму сожгут, моя голова перестанет болеть. — Она взяла свои ведра. — Могу я теперь задать вопрос вам, сэр?

— Спрашивай.

— Как считаете, почему мистер Линч оказался там в темноте и пел эту песенку?

— Понятия не имею, — ответил он.

— Я думала об этом все утро. — Она повернулась к окну, и золотистый солнечный свет окрасил ее лицо. — Голова разболелась так, что хоть плачь, но мне казалось, что все равно это стоит обдумать.

Вайолет помолчала, крепко стиснув зубы, и Мэтью понял, что она пришла к какому-то важному заключению.

— Я думаю… мистер Линч якшается с Сатаной. Вот что я думаю.

— Возможно, ты права. Кстати, ты не знаешь, где я могу найти мистера Линча?

Ее лицо тревожно напряглось.

— Вы ведь не расскажете ему обо мне?

— Ни в коем случае. Обещаю. Я только хочу знать, где он живет.

Она еще несколько секунд колебалась, однако сообразила, что он все равно это узнает от кого-нибудь другого.

— В конце улицы Усердия. В самом последнем доме.

— Спасибо.

— Может, мне не стоило сюда приходить, — сказала она, нахмурившись. — Но ведь… если мистер Линч якшается с Сатаной, он должен за это ответить, да?

— И он ответит за это, — сказал Мэтью. — Можешь не сомневаться.

Он дотронулся до плеча Вайолет.

— Ты поступила правильно, придя сюда. А теперь ступай за водой, как собиралась.

— Да, сэр.

Вайолет с ведрами в руках покинула библиотеку, и минуту спустя Мэтью из окна увидел ее идущей к источнику. Затем, серьезно озадаченный новой информацией, он поспешил наверх к судье.

Вудворда он застал спящим, что было, пожалуй, к лучшему. Лицо его покрывали блестящие бусинки пота, и Мэтью ощутил сильный жар еще до того, как прикоснулся к его лбу.

Судья пошевелился и открыл рот, хотя его веки оставались опущенными.

— Больно… — произнес он страдальческим шепотом. — Анна… ему больно…

Мэтью отнял руку от его лба. Кончики пальцев жгло так, будто он подносил их к раскаленному горну. Положив документ на комод, Мэтью забрал коробку с протоколами, чтобы вечером продолжить их изучение. А до вечера у него еще были другие дела. Он зашел в свою комнату, положил коробку на прикроватный столик, сполоснул лицо над тазиком для бритья и, освежившись таким образом, снова покинул здание.

К этому времени уже вовсю распогодилось. Безоблачное небо было ярко-голубым, солнце пригревало все сильнее. С запада дул легкий бриз, принося ароматы жимолости, сосновой смолы и влажного перегноя. Сейчас было бы славно разлечься на травке у источника и наслаждаться теплом, чему и предавались некоторые горожане, однако его ждало дело, не оставлявшее времени для простых радостей и удовольствий.

Продвигаясь по улице Усердия, — которую он успел неплохо изучить, — Мэтью не мог обойти стороной лагерь Исхода Иерусалима. Еще на дальних подступах к лагерю до него донеслись громовые раскаты очередной проповеди. Оставалось лишь удивляться тому, что над этим кварталом Фаунт-Ройала благоуханный бриз еще не превратился в зловонный смерч. Сестра проповедника (Мэтью не знал, что подразумевалось под этим термином: кровное родство или непристойное «покровительство») стирала одежду в лохани рядом с фургоном, а молодой племянник (тут Мэтью предпочел воздержаться даже от мысленных комментариев) растянулся на лоскутном одеяле в тени неподалеку, лениво обрывая лепестки с желтого цветка и отбрасывая их в сторону. Зато пастырь в своем черном облачении трудился, не жалея сил. Взобравшись на перевернутый ящик в качестве трибуны, он ораторствовал и жестикулировал перед угрюмой паствой, состоявшей из двух мужчин и одной женщины.

Мэтью шел вперед и смотрел себе под ноги в надежде проскользнуть мимо, не попадая в поле зрения Иерусалима, хотя и понимал, что это невозможно.

— Ага! — грянул глас, грозящий расколоть небеса. — Вот шествует грешник! Вот он! Узрите его все! Узрите его крадущимся аки тать в нощи, и это при ярком свете дня!

То, что Иерусалим назвал «крадущимся», Мэтью определил бы словами «ускорившим шаг». Разумнее было не задерживаться для ответа на выпад пастыря и тем самым не провоцировать бурный поток проклятий со стороны этого лжеправедного ублюдка. Посему он продолжил движение прежним курсом, хотя Иерусалим и разразился воплями, от которых у Мэтью кровь закипела в жилах.

— Узрите его и знайте, что пред вами новая утеха в постели ведьмы! Иль вам не ведома сия постыдная правда? Увы, она столь же явственна, как начертания Господни в душе праведника! Сей греховодник посмел поднять руку на меня — ударить меня, истину говорю вам! — защищая блудодейную колдунью, кою он так пылко возжелал спасти! И не только спасти! Ежели бы добродетельной пастве были ведомы все его нечестивые помыслы о той темной блуднице, вы бы пали ниц и начали биться оземь, как в безумном исступлении! Он жаждет сжимать ее плоть своими руками, жаждет ее разверстых уст для своих мерзостных услад, жаждет всех отверстий ее тела для утоления своей козлиной похоти! И вот идет он, сей зверь, ослепленный пороком, спешит избегнуть слова Господня, ибо сияние правды жжет грешные очи и открывает взору путь к вечной погибели, им избранный!

В ту минуту Мэтью готов был избрать любой путь, лишь бы он уводил подальше от Исхода Иерусалима. А когда истошные вопли пастыря наконец-то стихли у него за спиной, Мэтью пришло в голову, что добродетельная паства, пожалуй, раскошелилась бы еще на несколько монет, чтобы узнать побольше о срамных отверстиях, сосудах греха и козлиной похоти, каковая тема, скорее всего, и завлекла слушателей на сегодняшнюю проповедь. Спору нет, Иерусалим отлично умел распалять их воображение. Но пока не настало время — к его вящему ужасу — возвращаться той же дорогой, надо было сосредоточиться на поиске жилища крысолова.

Он проследовал мимо дома Гамильтонов и дома Вайолет, а потом вдоль большого, заросшего сорняками поля в окружении полусгнившей изгороди. Далее был участок, владелец которого в свое время попытался вырастить яблоневый сад, а ныне жалкие кривые деревца, казалось, взывали к милосердию топора. По другую сторону улицы Усердия, на такой же захиревшей плантации, смертельно больные деревья роняли последние листья, испещренные коричневыми и охряными разводами. В этой части Фаунт-Ройала так же ярко сияло солнце, но счастливого пробуждения природы не наблюдалось.

Теперь Мэтью увидел, как сильно пострадали сады Бидвелла за долгий период грозовых бурь. Скудная песчаная почва была смыта ливнями до такой степени, что у многих деревьев оголенные корни теперь были длиннее уцелевших ветвей, которые корчились и покрывались уродливыми наростами в тщетной попытке дотянуться до солнечного света. Тут и там на них виднелись какие-то бугорчатые образования, но они больше напоминали сгустки зеленой плесени, чем съедобные плоды. Этот пейзаж с погибающими угодьями простирался вдаль как иллюстрация грядущей адской жатвы, и Мэтью было нетрудно понять, почему Бидвелл и прочие горожане объясняли эту катастрофу не естественными причинами, а неким демоническим вмешательством.

Продолжая свой путь вдоль обреченных плантаций, он задумался о том, что, помимо разрушительного потопа, свою роль здесь могли сыграть климат и почва, не подходящие для культур, которые пытался выращивать Бидвелл. Конечно, Бидвелл хотел производить то, что приносило бы ему доход и вызвало бы интерес в метрополии, однако те же яблони, к примеру, могли просто не прижиться в этой болотной сырости. То же касалось и прочих деревьев, заплесневелые плоды которых он так и не распознал. Не исключено, что в Фаунт-Ройале смогут давать хороший урожай какие-то другие культуры, если Бидвелл проконсультируется по этому поводу с профессиональным ботаником. Однако такой специалист затребовал бы немалую сумму за консультацию, тогда как Бидвелл, если верить Уинстону (а Мэтью не видел причин сомневаться в его словах), был скупердяем во всем, кроме расходов на самого себя. Посему хозяину Фаунт-Ройала было удобнее считать себя великим знатоком агрономии точно так же, как он считал себя великим корабелом.

Наконец Мэтью добрался до последнего строения на улице Усердия, за которым уже маячил крепостной частокол.

Если крысолов поставил себе целью отвадить любых гостей, то еще более пригодным для этого жилищем могла бы стать только землянка с перекрытием из жердей и глины. По сравнению с его домом — если он вообще заслуживал называться таковым — хижина Уинстона казалась чем-то вроде особняка Бидвелла. Вольготно разросшийся кустарник почти скрывал это строение от посторонних глаз. Серые дощатые стены были увиты плющом, который вдобавок заполонил и крышу, а некрашеные ставни на четырех окошках прогнили и растрескались. Мэтью невольно подивился тому, что дождь и ветер до сих пор не стерли сию жалкую обитель с лица земли.

Он направился ко входу через подобие дворика, покрытого еще не подсохшей, предательски скользкой грязью. Над самой дверью Линч повесил на кожаных шнурках три скелета большущих крыс, тем самым, видимо, обозначив свой род занятий для внешнего мира — то есть для отдельных представителей этого самого мира, которых могла сюда занести нелегкая. Или, может, эти три крысы в свое время оказали ему настолько серьезное сопротивление, что Линч решил поместить их здесь в качестве охотничьих трофеев. Мэтью преодолел брезгливость, сжал кулак и постучал в дверь.

Он подождал; ответа не было. Мэтью постучал снова и вдобавок подал голос:

— Мистер Линч, можно с вами поговорить?

Все та же тишина в ответ. Крысолов куда-то отлучился и, может статься, как раз сейчас потчевал своим зельем очередную длиннохвостую милашку или красавчика.

Мэтью проделал долгий путь, чтобы с ним повидаться, и повторять этот поход в другое время у него не было никакого желания. Конечно, можно подождать Линча здесь, подумал он, но кто же знает, когда он вернется? Он постучал еще раз, просто для проформы, а затем положил руку на примитивный дверной запор. Помедлил, взывая к своим моральным принципам: позволят ли они проникнуть в чужой дом без ведома хозяина?

Убрав руку со щеколды, Мэтью сделал пару шагов назад, подбоченился и оглядел дверь. Как поступить в этом случае? Он посмотрел вдоль улицы Усердия, по которой сюда пришел. Ни единой живой души в поле зрения. Конечно, правильным поступком будет уйти и повторить свой визит позднее. Однако необходимость… не всегда идет рука об руку с правильностью.

При всем том ему совсем не хотелось проникать в логово Линча. Если и были на свете жилища, насквозь провонявшие дохлой крысятиной, то именно здесь он мог ожидать чего-то подобного. Да и крысиные скелеты над дверью не обещали приятного зрелища внутри. Мэтью вновь оглядел улицу Усердия. Все то же запустение. Как ни крути, а для осмотра дома крысолова этот момент был самым подходящим.

Он сделал глубокий вдох. Незаконно проникнуть в жилище — это не то что забраться в чужой сарай… или разница не так уж велика? Он предпочел не вдаваться в размышления на эту тему.

Торопливо, пока не передумал, Мэтью поднял щеколду и распахнул дверь. Она открылась легко и без скрипа — дверные петли были хорошо смазаны. И при свете солнца, проникшем в дом, ему открылась донельзя странная картина.

Он стоял на пороге, оглядывая помещение и гадая, не подводят ли его органы чувств. Или, может, исказились его представления о порядке? Озадаченный этим открытием, он вошел внутрь, и тут его любопытство разгорелось уже не на шутку.

Он увидел письменный стол, лежанку, очаг, полку с кухонными принадлежностями, кресло и рядом с ним стол, на котором стояла лампа. Тут же было с полдюжины свечей, завернутых в промасленную бумагу. У изножья лежанки разместился ночной горшок. Две пары грязных башмаков выстроились вдоль очага, тщательно очищенного от золы. К стене прислонилась половая щетка, готовая к работе.

Но вот что так потрясло Мэтью в первую очередь: жилище Линча являло собой образец аккуратности.

Одеяло на застеленной лежанке было расправлено ровно, без единой складочки; на ночном горшке — ни пятнышка, так же как на кастрюлях и прочей посуде. На стекле лампы не было и следов копоти. Пол и стены были недавно вымыты, и в доме еще пахло дегтярным мылом. Мэтью подумалось, что упавшую на этот пол еду можно поднять и сразу отправить в рот без риска, что к ней пристанет какая-нибудь соринка. Столь идеальный порядок напугал Мэтью еще больше, чем хаос в доме Уинстона, по одной простой причине: как и в случае с Уинстоном, крысолов явно был не тем человеком, каким он себя изображал на людях.

— Ну и дела, — произнес Мэтью дрогнувшим голосом. Сквозь дверной проем он еще раз взглянул в сторону городского центра, но улица Усердия, по счастью, оставалась пустынной. Тогда он продолжил обследование этого места, которое снаружи выглядело как убогая халупа, но внутри оказалось воплощением… Мэтью затруднился с подбором термина… может, «самоконтроля»?

Налицо была прямо-таки маниакальная одержимость чистотой, с чем он ранее не сталкивался. Единственным диссонансом выглядели четыре грязных башмака, которые Мэтью посчитал частью крысоловного костюма Линча. И, раз уж на то пошло, он решился усугубить незаконное проникновение столь же незаконным обыском.

В сундуке лежала чистая и тщательно свернутая одежда: рубашки, бриджи, чулки. На столе, помимо лампы и свеч, находилась небольшая шкатулка из слоновой кости. Открыв ее, Мэтью увидел огниво и ровные — как у солдат на параде — ряды серников. В ларе, занимавшем один из углов комнаты, он обнаружил запас солонины и кукурузных початков, два горшка — с мукой и зерном соответственно, — по бутылке рома и вина, а также много другой провизии. На письменном столе лежали глиняная трубка и пакет с табаком. Здесь же были чернильница, перо и несколько приготовленных для письма листов бумаги. Выдвинув верхний ящик стола, Мэтью увидел еще одну чернильницу, стопку бумаги, кожаный кошелек и — кто бы мог подумать? — книгу.

Она была тонкой, но изрядно зачитанной и побывавшей в странствиях, судя по истрепанному переплету. Мэтью бережно открыл ее на титульном листе — готовом рассыпаться от прикосновения его пальцев — и озадачился еще больше. Хотя буквы сильно выцвели, название было еще различимо: «Жизнь фараона, или О чудесах Древнего Египта».

Мэтью было известно, что интерес к египетской культуре, восходящий к библейскому жизнеописанию Моисея, был очень велик в определенных кругах английского и в целом европейского общества — прежде всего среди представителей благородных сословий, у которых обилие свободного времени сочеталось со склонностью к теоретизированию и досужим рассуждениям о том, что могла представлять собой эта загадочная цивилизация. Мэтью ничуть не удивило бы присутствие данной книги в библиотеке Бидвелла — причем ни разу не открытой, только напоказ, — но казалось совершенно невероятным, чтобы какой-то крысолов увлекался историями о фараонах, пусть и занятно изложенными. Мэтью собрался было пролистать книгу, дабы получить представление о ее содержимом, но страницы настолько обветшали, что он решил ограничиться поверхностным осмотром. На данный момент ему достаточно было знать, что Гвинетт Линч совсем не тот, за кого себя выдает.

Но если так… то кто же он такой?

Мэтью закрыл книгу и спрятал ее в ящик стола, убедившись, что она лежит точно так же, как прежде, — у него было такое чувство, что Линч заподозрит неладное, окажись она сдвинутой хоть на волосок. Затем настала очередь кошелька. Раскрыв его, Мэтью нашел внутри какой-то маленький предмет, завернутый в коричневую ткань и перевязанный бечевкой. Становилось все интереснее. Однако проблема была не в снятии бечевки, а в том, чтобы впоследствии завязать ее точно таким же узлом. Стоит ли это затраченных усилий и времени?

Мэтью решил, что стоит.

Он осторожно развязал бечевку, запоминая особенности узла. Потом развернул ткань.

Это было ювелирное изделие: округлая золотая брошь, но без крепежной булавки. Мэтью поднес ее к солнечному свету… и остолбенел, созерцая синее пламя в глубине крупного — величиной с ноготь большого пальца — сапфира.

Волосы встали дыбом у него на затылке, глаза чуть не вылезли из орбит. Он быстро оглянулся, но в дверном проеме никого не было.

Линч — или человек, называвшийся этим именем, — по-прежнему отсутствовал. И никто не шел в сторону дома, насколько можно было видеть оттуда, где стоял Мэтью. Однако не приходилось сомневаться в том, что, если Линч застанет его здесь с этой баснословной драгоценностью в руке, жизнь Мэтью продлится не дольше, чем жизнь какой-нибудь крысы, трепыхающейся на кровавом лезвии остроги.

Пора было убираться отсюда. Уносить ноги, пока не поздно.

Но сначала надо было правильно завернуть брошь, спрятать ее в кошелек, а сам кошелек вернуть туда же — точь-в-точь на то же место, — где он лежал ранее. У Мэтью дрожали руки, притом что четкость движений сейчас была особенно важна. Закончив возню с кошельком, Мэтью задвинул ящик, сделал шаг назад и вытер потные ладони о штанины.

В столе имелись и другие ящики, которые тоже не мешало бы обследовать, как и пространство под лежанкой, да и прочие закоулки в доме, но лучше было не испытывать судьбу. Он вернулся к двери и уже собирался ее закрыть, когда вдруг с ужасом заметил, что дотоле чистейший пол испачкан грязью, занесенной им со двора.

Он нагнулся и попробовал собрать грязь рукой. В этом он отчасти преуспел, но полностью скрыть следы не удалось. Без сомнения, Линч сразу поймет, что здесь побывал незваный гость.

Вдали зазвонил колокол. Мэтью, в этот момент послюнявленным рукавом стиравший очередное пятно, догадался, что дозорный на вышке сигнализирует о чьем-то прибытии. Он уже сделал все, что мог. В конце концов, немного уличной грязи — это пустяк по сравнению с кишками и кровью, которые могут загадить весь пол, если внезапно объявится Линч. Распрямившись, Мэтью быстро вышел наружу, закрыл дверь и опустил щеколду.

Когда он зашагал обратно по улице Усердия, колокольный звон стих. Видимо, ворота Фаунт-Ройала открылись. Хоть бы это приехал врач, лечебные методы которого включают больше медикаментов и меньше кровопусканий!

Солнце грело ему лицо, а спину ласкал ветерок, однако Мэтью чувствовал себя так, словно брел сквозь тьму и холод. Тот сапфир стоил целого состояния, но тогда почему Линч перебивался жалкими грошами, истребляя крыс? И почему он так ухищрялся, скрывая свою истинную сущность завзятого аккуратиста под личиной грязнули и неряхи? Да и своему дому, похоже, он умышленно придал столь неказистый внешний вид, не пожалев для этого сил и времени.

Здешний омут обмана оказался более глубоким, чем он мог предположить. Но какое отношение эти вещи имели к Рейчел? Линч явно был культурным и образованным человеком, который писал пером и читал книги, требующие определенной теоретической подготовки. К тому же он был вполне обеспечен финансово, судя по той же сапфировой броши. Тогда с какой целью он прикидывался ничтожным оборванцем?

И еще это пение в доме Гамильтонов. Заходила туда Вайолет на самом деле или нет? Если заходила, то почему не почувствовала вони от дохлятины? А если ее там не было, то какая таинственная сила внушила ей, будто все происходит наяву? Такие повороты ставили в тупик даже его дисциплинированный ум. Самым тревожащим моментом в истории Вайолет было упоминание о беловолосом чертике и шести золотых пуговицах на плаще Сатаны. Совпадение этих деталей с рассказами Бакнера и Гаррика, увы, существенно подкрепляло свидетельства против Рейчел. А как быть с крысоловом, якобы напевавшим в той самой комнате, где Мэтью позднее застал суку со щенятами? Допустим, пение просто почудилось девочке, из чего логически вытекает, что вся эта история была лишь игрой ее воображения. Но тогда как ей могли почудиться детали, в точности совпадающие с показаниями Бакнера и Гаррика!

Итак: если Вайолет действительно посетила дом Гамильтонов, почему там в темноте оказался поющий крысолов? А если она не была в том доме, то почему — и каким образом — она твердо уверовала в реальность этого визита? И откуда взялись подробности вроде беловолосого чертика и золотых пуговиц?

Он так усиленно раздумывал над этими вопросами, что совсем забыл подготовиться к новой стычке с Исходом Иерусалимом на обратном пути, но оказалось, что к этому времени язык пастыря уже перестал слюнявить тему срамных отверстий. Да и сам пастырь куда-то запропастился вместе со своей паствой из трех человек, а также сестрой и племянником. В то же время до Мэтью донесся многоголосый шум: что-то происходило на улице Гармонии. Еще чуть погодя он увидел четыре крытых фургона и перед ними полтора-два десятка горожан. На козлах первого фургона сидел худой седобородый мужчина, занятый беседой с Бидвеллом. Здесь же был и Уинстон, стоявший чуть позади хозяина. Этот прохиндей сподобился-таки побриться и облачиться в чистую одежду, вновь обретя пристойный вид. Уинстон разговаривал с молодым блондином — видимо, спутником пожилого возницы.

Мэтью обратился к стоявшему поблизости фермеру:

— Позвольте узнать, что тут происходит?

— Кривляки прикатили, — произнес мужчина, во рту которого осталось только три зуба.

— Кривляки? В смысле — актеры?

— Ага. Что ни год, прикатывают сюда рожи корчить. Токмо мы ждали их не раньше середины лета.

Мэтью подивился самоотверженному упорству бродячей труппы, по разбитой лесной дороге добравшейся сюда из Чарльз-Тауна. Затем он вспомнил про томик английских пьес на библиотечной полке и сообразил, что гастролеры прибыли по давней договоренности с Бидвеллом на своего рода летний праздник, ежегодно устраиваемый для местных жителей.

— Ну, теперь вовсю пойдет потеха! — сказал фермер, растягивая в ухмылке темную дыру рта. — С утречка ведьма на костре, а вечерком шуты на сцене!

Мэтью не счет нужным ему отвечать. Он заметил, что седобородый — видимо, глава труппы — получает какие-то советы или инструкции от Бидвелла. Затем хозяин Фаунт-Ройала коротко перемолвился с Уинстоном, который, судя по его позе и манерам, по-прежнему разыгрывал роль преданного слуги. После этого обсуждения Бидвелл повернулся к седобородому и взмахом руки указал в сторону улицы Усердия. Похоже, именно там он предложил труппе стать лагерем. По такому случаю Мэтью щедро заплатил бы за возможность подслушать мысли проповедника, когда тот обнаружит по соседству балаганный табор. С другой стороны, Иерусалим смог бы недурно подзаработать, давая этим актеришкам уроки настоящего лицедейства.

Мэтью проследовал мимо, не вступая в разговор ни с Бидвеллом, ни с его двуличной «тенью». Он ненадолго задержался у озерца, наблюдая за игрой солнечных бликов на водной поверхности. Возникла мысль: а не проведать ли в тюрьме Рейчел? На самом деле он чувствовал острую необходимость с ней повидаться, но усилием воли подавил это стремление. Она ведь ясно дала понять, что его посещения нежелательны, и Мэтью приходилось с этим мириться, как бы ни было ему обидно.

Он вернулся в особняк, отыскал миссис Неттлз и попросил чего-нибудь перекусить. Наспех подкрепившись кукурузной похлебкой и хлебом с маслом, он поднялся в свою комнату и сел в кресло у открытого окна, намереваясь разобраться с последней частью судебных протоколов и осмыслить свои недавние открытия.

Читая показания свидетелей, данные в ходе судебного следствия, Мэтью не мог избавиться от чувства, что разгадка где-то совсем рядом. Он уже почти не слышал пения птиц и не ощущал тепла солнца, полностью сконцентрировавшись на своих записях. Там должно было найтись что-то — какая-то мелочь, ранее ускользнувшая от его внимания, — что могло стать ключом к доказательству невиновности Рейчел. Как на грех, его постоянно отвлекали от чтения две вещи: во-первых, колокольный звон и пронзительный голос местечкового глашатая, который зачитывал приговор судьи в разных частях города, включая даже невольничий квартал; и, во-вторых, стук топора, обтесывавшего столб в рощице между особняком и приливным болотом.

Мэтью прочел все до последней страницы. И не нашел ничего. Он понял, что гоняется за призраком чего-то, быть может вовсе не существующего; но если искомый объект был в принципе обнаружим, его следовало искать, вчитываясь между строк. Посему он устало провел рукой по лицу и начал читать все сначала.