Петушиный хор грянул, как победные фанфары. Мэтью открыл глаза навстречу рассвету. Небо над его головой было бледно-розовым, а по нему плыли белые облака с фиолетовой окантовкой. Он сел, вдыхая ароматный воздух первого по-настоящему майского утра.

Кто-то зазвонил в колокол; ему тут же начал вторить еще один — более мелодичный. Мэтью встал на ноги, услышал радостный мужской возглас дальше по улице Гармонии и затем узрел едва ли не самую прекрасную картину в своей жизни: огромный золотой шар солнца, встающий из океана. Это было солнце творения, одним легким касанием своих лучей способное пробудить землю. В тот момент, когда Мэтью подставил лицо этим лучам, перезвон был подхвачен третьим колоколом. В кроне одного из окружающих озерцо дубов защебетали птицы. Щупальца ползучего тумана еще цеплялись за почву, но это были лишь ничтожные, обреченные последыши тех мощных грозовых туч, что царили над этой землей слишком долго и безраздельно. Мэтью вдыхал воздух с таким наслаждением, словно успел позабыть запахи весны, — собственно, так оно и было. В кои-то веки злотворную сырость болот сменил свежий ласковый бриз, предрекая обновление этому миру.

Если какое-то утро и было наиболее подходящим для изгнания Сатаны, то именно это. Мэтью потянулся, разминая затекшие мышцы спины, хотя можно было с уверенностью сказать, что ночевка на траве под открытым небом все же лучше объятий Морфея на тюремных нарах. Он следил за тем, как солнечный свет заливает крыши, дворы и поля Фаунт-Ройала, как тают последние клочья тумана. Возможно, эта ясная погода продержится всего лишь один день, а потом возвратятся дожди, но уж очень хотелось верить, что природный маятник надолго сместился в благоприятную для Бидвелла сторону.

Этим утром у него было важное дело к хозяину Фаунт-Ройала. И Мэтью направился от источника к его дому, ставни на окнах которого уже были распахнуты для проветривания. Входная дверь оказалась незапертой, а поскольку Мэтью считал себя по статусу больше чем просто гостем, он не стал пользоваться колокольчиком и, по-свойски войдя в особняк, первым делом поднялся наверх проведать мирового судью.

Вудворд еще спал, хотя кто-то — миссис Неттлз или одна из служанок — уже посетил его комнату, чтобы слегка приоткрыть ставни. Мэтью приблизился к постели и посмотрел на судью. Вудворд дышал открытым ртом, и звук этого дыхания был подобен скрежету ржавых шестеренок в готовом вот-вот рассыпаться механизме. Бурые пятна засохшей крови на подушке рядом с его головой свидетельствовали о том, что вчера здесь опять потрудился ланцет доктора Шилдса — это уже стало своего рода вечерним ритуалом. Компресс на обнаженной груди Вудворда источал едкую вонь, а на его верхней губе и вокруг покрытых зеленой коростой ноздрей поблескивала какая-то мазь. Судя по трем полностью сгоревшим свечам на прикроватном столике, сон застиг Вудворда при попытке продолжить чтение документов, каковые затем соскользнули с постели и рассыпались по полу.

Мэтью собрал бумаги, сложил их стопкой в правильной последовательности и поместил обратно в коробку. Та часть протоколов, которую он унес к себе в комнату и просмотрел накануне вечером, к сожалению, не дала никаких подсказок. Он всмотрелся в лицо Вудворда, осунувшееся и пожелтевшее, с лиловыми веками, под которыми четко обрисовались округлости глазных яблок. По краям носа красной паутинкой проступали мелкие кровеносные сосуды. Похоже, Вудворд еще больше похудел с прошлого раза, когда Мэтью его видел, — хотя так могло показаться при изменившемся освещении. Вдобавок он выглядел постаревшим — складки на лице углубились после перенесенных страданий, а пятна на лысине стали более темными, еще резче выделяясь на фоне побледневшей кожи. В целом он казался ужасающе хрупким, как чашка из тонкого фарфора. Мэтью было больно видеть судью в таком состоянии, однако он заставил себя смотреть.

Ему уже случалось наблюдать пресловутую «маску смерти». И сейчас эта самая маска была перед ним, накрепко пристав к лицу судьи. Кожа его сморщилась, и все черты обострились в преддверии неминуемого конца. Паника пронзила Мэтью, как острый кинжал, проворачиваемый в кишках. Ему захотелось тряской разбудить Вудворда, поднять его на ноги и заставить ходить, разговаривать, танцевать… делать что угодно, лишь бы избавиться от этой хвори. Но… судья сейчас нуждался в отдыхе. Ему нужен был долгий крепкий сон, дополняющий лечебное действие мазей и кровопусканий. А сейчас, когда воздух посвежел и наконец-то засияло солнце, появился и новый повод для надежды на лучшее. Посему надо дать судье выспаться и не будить его, пока сам не проснется, сколько бы времени это ни заняло. Теперь пусть сама природа поспособствует его излечению.

Он осторожно дотронулся до правой руки Вудворда. И поспешил отстраниться: хотя тело судьи было горячим, при касании выявилась странная восковая влажность, что очень встревожило Мэтью. Вудворд издал слабый стон и пошевелил веками, но не пробудился. Мэтью отступил к двери, — по-прежнему чувствуя лезвие страха, терзающее внутренности, — и тихонько вышел в коридор.

На первом этаже он двинулся на звук скребущих по блюду столовых приборов и застал Бидвелла по-свойски расправляющимся с завтраком из кукурузных лепешек, жареного картофеля и запеченного костного мозга.

— А вот и наш секретарь объявился в это чудесное, благословенное утро! — возгласил Бидвелл и продолжил набивать свой рот.

Он был в костюме сиреневого цвета, рубашке с кружевными манжетами и одном из своих парадных завитых париков. Запив еду хорошим глотком сидра, Бидвелл кивком указал на место, приготовленное для Мэтью.

— Садитесь и угощайтесь!

Мэтью принял приглашение. Бидвелл подвинул к нему блюдо с лепешками, и Мэтью насадил на нож сразу две. За ними последовал и костный мозг.

— Миссис Неттлз сказала мне, что вас не было в спальне, когда она к вам стучалась. — Бидвелл говорил с набитым ртом, и полупережеванная пища вываливалась у него изо рта. — Где вы были?

— Снаружи, — ответил Мэтью.

— Снаружи, — повторил Бидвелл с ноткой сарказма. — Да, я знаю, что вы были снаружи. Но где именно и что вы там делали?

— Я вышел из дома, когда увидел горящую школу. И провел снаружи остаток ночи.

— А, так вот почему вы имеете столь жалкий вид!

Бидвелл собрался было проткнуть ножом картофелину, но прервал это движение.

— Погоди-ка, — он подозрительно прищурился. — Какое безобразие ты учинил на сей раз?

— Безобразие? Думаю, вы сильно преувеличиваете.

— Ты можешь думать что угодно, а я знаю. В чей сарай ты залез этой ночью?

Мэтью посмотрел ему прямо в глаза:

— Я снова был в сарае кузнеца, конечно.

Наступила мертвая тишина. Затем Бидвелл расхохотался. Его нож подцепил картофелину, и он подвинул блюдо с обжаренными клубнями в сторону Мэтью.

— Нынче ты в язвительном настроении, да? Я знаю, что ты юный глупец, но все же ты не настолько глуп, чтобы повторно соваться к Хэзелтону! Нет, сэр! Он бы тебе кол воткнул в задницу!

— Точно воткнул бы, будь я кобылой, — тихо пробормотал Мэтью, вонзая зубы в лепешку.

— Что-что?

— Я сказал… что не рискнул бы мериться силой. С Хэзелтоном, разумеется.

— И это самые разумные слова, какие я до сих пор от тебя слышал! — Бидвелл продолжал уписывать за обе щеки, как будто уже с завтрашнего дня обжорство могло быть запрещено королевским указом.

— Как твоя спина? — спросил он наконец.

— Побаливает. Но в целом терпимо.

— Тогда налегай на еду. Полное брюхо притупляет боль. Так говаривал мой отец, когда я был в твоем возрасте. Правда, я тогда вкалывал в доках по четырнадцать часов в сутки и был счастлив, если удавалось полакомиться украденной грушей. — Он сделал паузу, чтобы отхлебнуть из кружки. — А ты хоть раз в жизни трудился весь день напролет, с утра до вечера?

— Вы говорите о физическом труде?

— А каким еще трудом заниматься молодому парню? Конечно физическим! Скажи, приходилось ли тебе в поте лица перекладывать штабель тяжеленных ящиков всего-то на двадцать футов по прихоти самодура-начальника, которому попробуй возрази? Ты когда-нибудь тянул канат до ломоты в плечах, стирая в кровь ладони и заливаясь слезами, как ребенок, но все равно продолжая тянуть? Или, может, ты ползал на коленях, драя щеткой палубу только затем, чтобы самодур-начальник потом на нее плюнул и приказал драить заново? Бывало с тобой такое?

— Нет, — сказал Мэтью.

— Ха! — Бидвелл кивнул, ухмыляясь. — А со мной бывало. И много раз! И я, черт возьми, этим горжусь! Знаешь почему? Потому что все это сделало меня мужчиной. А знаешь, кто был этим самодуром? Мой отец. Да, мой отец, упокой Господь его душу.

Он с такой силой воткнул нож в картофелину, что мог бы, как показалось Мэтью, заодно пронзить блюдо и столешницу. А когда Бидвелл начал жевать, его зубы заскрежетали.

— Похоже, ваш отец был очень строгим наставником, — сказал Мэтью.

— Мой отец, — ответил Бидвелл, — выбился в люди из лондонской грязи, как и я. Мое первое воспоминание о нем связано с запахом реки. И он знал все эти доки и все эти корабли как свои пять пальцев. Он начинал простым грузчиком, но здорово умел работать с деревом — никто лучше его не мог залатать корабельный корпус. Так он и завел свое дело. Одно судно здесь, другое там. Потом все больше и больше, и вскоре у него появился свой сухой док. Да, он был строгим наставником, но к себе самому он был не менее строг, чем к другим.

— И вы унаследовали его компанию?

— Унаследовал? — Бидвелл бросил на него презрительный взгляд. — Я не унаследовал от отца ничего, кроме нищеты! Как-то раз он осматривал корпус перед починкой — такие осмотры проводились десятки раз прежде, — и тут гнилые доски палубы проломились, и он полетел в трюм. Раздробил колени при падении. Началась гангрена, и, чтобы спасти ему жизнь, хирург отрезал обе ноги. Мне было всего девятнадцать, когда вдруг пришлось содержать отца-инвалида, мать и двух младших сестер, одна из которых была слаба здоровьем и чахла день ото дня. Очень скоро выяснилось, что хотя отец и был строгим наставником, но счетовод из него был никудышный. Доходные и долговые ведомости велись крайне небрежно, а порой не велись вообще. Вскоре нагрянули кредиторы, ожидавшие, что док пойдет с молотка, раз мой отец прикован к постели.

— Но вы ведь его не продали? — спросил Мэтью.

— Само собой, продал. Тому, кто предложил наибольшую цену. Выбора у меня не было, при такой-то запущенной бухгалтерии. Отец рассвирепел, как тигр. Он называл меня болваном и слабаком, клялся ненавидеть меня до конца своих дней и даже в могиле за то, что я погубил его дело. — Бидвелл вновь отхлебнул из кружки. — Однако я рассчитался с кредиторами и оплатил все счета. Я обеспечил семью пропитанием и купил лекарства для сестры, и после этого еще осталась небольшая сумма. А в порту одна плотницкая мастерская как раз собралась расширяться и зазывала новых пайщиков. И я решил вложить в нее, сколько мог, все до последнего шиллинга, чтобы заполучить какое-то влияние на дела фирмы. Конечно, сказалась и отцовская фамилия, к тому времени уже достаточно известная. Поначалу сложнее всего было добыть еще денег, чтобы увеличить свой пай, и я сделал это, нанимаясь на другие работы, а также удачно блефуя за игорным столом. Кроме того, надо было отделаться от некоторых малоумных компаньонов, которые чересчур осторожничали и никогда не добились бы серьезных успехов просто из боязни неудач.

Бидвелл отправил в рот еще одну порцию костного мозга и полузакрыл глаза.

— К несчастью, имя одного из этих тугодумов красовалось на вывеске фирмы. Он привык измерять работу в дюймах, а я мыслил морскими милями. Он не видел ничего дальше плотницкой мастерской, тогда как мне виделась на ее месте полноценная верфь. Будучи лет на тридцать старше меня, он в свое время создал эту мастерскую, и я признавал, что это его угодья, однако будущее принадлежало мне. Понемногу я начал строить планы, которые он точно не одобрил бы. Я спрогнозировал прибыли и оценил будущие затраты вплоть до последней доски и гвоздя, а потом выложил это все на собрании пайщиков. Я предложил им выбор: пойти под моим руководством на риск ради великого будущего или плестись прежней дорожкой вместе с мистером Келлингсуортом. Двое проголосовали за то, чтобы вышвырнуть меня за дверь. Но четверо остальных — включая главного чертежника — отдали голоса в пользу нового проекта.

— А что мистер Келлингсуорт? — спросил Мэтью, приподняв брови. — У него наверняка тоже было что сказать.

— Сначала у него просто язык онемел от гнева А потом… думаю, он испытал облегчение, сняв с себя бремя ответственности. Ему хотелось спокойной жизни подальше от призраков краха, омрачающих любое смелое начинание. — Бидвелл покачал головой. — Вероятно, он уже давно искал возможность уйти на покой и нуждался только в поводе. Я дал ему этот повод, а также приличные отступные и долю в будущих доходах… с постепенным уменьшением процентов, разумеется. Но зато на вывеске теперь было мое имя. Только мое, и ничье более. С этого все и началось.

— Полагаю, отец вами гордился.

Бидвелл помолчал, глядя в пространство, но глаза его горели яростью.

— Одним из первых моих приобретений с полученной прибыли стала пара деревянных ног, — сказал он. — Лучшие протезы, какие только можно было достать во всей Англии. Я принес их отцу. Он их осмотрел. Я сказал, что помогу ему заново учиться ходить. Что найму специалиста, который его обучит.

Бидвелл высунул кончик языка и медленно провел им по верхней губе.

— А он сказал… что не примет от меня даже пару настоящих ног, которые можно было бы прирастить на место. Он сказал, чтобы я убирался к Дьяволу вместе с этими деревяшками, потому что предатель должен гореть в аду. — Бидвелл тяжело вздохнул. — И это были последние слова, с которыми он ко мне обратился.

Мэтью не питал особой симпатии к Бидвеллу, но все же не мог ему не посочувствовать.

— Мне жаль, — сказал он.

— Жаль? — фыркнул Бидвелл. — Почему?

Он выпятил подбородок с прилипшими к нему крошками еды.

— Ты сожалеешь о моем успехе? О том, что я самостоятельно выбился в люди? О том, что я разбогател, построил этот дом и этот город, а в будущем намерен построить еще много чего? О том, что Фаунт-Ройал станет центром морской торговли? Или о том, что погода наконец наладилась и это должно приободрить всех наших горожан?

Он проткнул ножом еще одну картофелину и сунул ее в рот.

— Я думаю, — продолжил он, жуя, — что единственная вещь, о которой ты сожалеешь, это скорая казнь проклятой ведьмы, потому что тогда ты не сможешь залезть к ней под юбку!

В следующий миг Бидвелла посетила скабрезная мыслишка, и глаза его маслянисто блеснули.

— Аха-ха! Так вот чем ты, похоже, был занят этой ночью! Миловался с ней в тюрьме, да? Меня это ничуть не удивляет! Пастырь Иерусалим рассказал мне, как ты вчера набросился на него с кулаками! — Он криво ухмыльнулся. — Ну и как, ублажила тебя ведьма отсосом в благодарность за отлуп, который ты дал пастырю?

Мэтью медленно опустил на столешницу нож и ложку. Кровь жарко прилила к его лицу, но ответил он с холодком:

— Этот пастырь имеет свои непристойные виды на Рейчел. Думайте что вам угодно, но знайте, что он водит вас за нос.

— Ну да, как тебе не поверить! А тем временем ведьма водит за нос тебя, разве нет? Или за яички, заглотив глубже некуда? Так и вижу ее на коленях и тебя прильнувшим к решетке камеры! Да уж, славненькое зрелище!

— Прошлой ночью я и сам наблюдал одно славненькое зрелище! — сказал Мэтью, горячность которого начала брать верх над самообладанием. — Когда я отправился в…

Ему все же удалось прервать поток слов. А ведь он чуть было не рассказал Бидвеллу о ночной эскападе Уинстона и о ведрах с «адским огнем», хотя эту информацию следовало приберечь для более подходящего случая. Он уставился в свою тарелку, молча двигая желваками.

— Впервые встречаю молодого человека, сплошь состоящего из перца вперемешку с дерьмом, — продолжил Бидвелл уже более спокойным тоном, не заметив попытки Мэтью что-то ему сообщить. — Дай тебе волю, и весь мой город превратится в ведьмовской вертеп! Ты даже готов пойти против своего несчастного больного господина, чтобы избавить от костра тело этой женщины! Сейчас ты можешь спасти свою душу, только приняв постриг в какой-нибудь монашеской обители близ Чарльз-Тауна. А если это не по тебе, завались в бордель и пендюрь там шлюх, покуда глаза не лопнут…

— Мистер Роулингс, — вдруг выдавил из себя Мэтью.

— Что?

— Мистер Роулингс, — повторил он, чувствуя себя уже увязшим одной ногой в трясине. — Вам знакомо это имя?

— Нет. А я должен его знать?

— А мистер Данфорт? — спросил Мэтью. — Это имя вы слышали?

Бидвелл поскреб подбородок.

— Знаю такого. Оливер Данфорт — портовый инспектор в Чарльз-Тауне. С ним случались кое-какие трения, когда мы завозили припасы через порт. А в чем дело?

— Просто слышал, как его упоминали, — пояснил Мэтью. — А я никого с таким именем не знаю, вот и заинтересовался.

— Кто его упоминал?

Мэтью понял, что вступает в лабиринт, из которого надо срочно найти выход.

— Мистер Пейн, — сказал он. — Еще до того, как меня посадили в тюрьму.

— Николас? — озадачился Бидвелл. — Это странно.

— Вот как? — У Мэтью дрогнуло сердце.

— Да, странно. Николас на дух не переносит Оливера Данфорта. Они разок здорово поцапались из-за проблем с поставками, и после того я стал посылать на переговоры Эдварда. Николас также с ним ездил, но просто для охраны в этих лесах, но переговорщик из Эдварда гораздо лучше. Не понимаю, с какой стати Николас заговорил с тобой о Данфорте.

— Вообще-то, он говорил не со мной. Просто я краем уха услышал имя.

— А уши у тебя большие и чуткие, верно? — Бидвелл хмыкнул и опорожнил свою кружку. — Ну еще бы!

— Мистер Уинстон производит впечатление надежного и ценного помощника, — снова закинул удочку Мэтью. — Давно он с вами?

— Восемь лет. К чему все эти вопросы?

— Любопытство, только и всего.

— Тогда умерь его, Христа ради! С меня уже довольно!

Бидвелл рывком поднялся из-за стола.

— Пожалуйста, уделите мне еще минуту, — попросил, также вставая, Мэтью. — Клянусь Богом, я больше не побеспокою вас вопросами, если вы сейчас ответите еще на несколько.

— Зачем? Что ты хочешь узнать об Эдварде?

— Это не о мистере Уинстоне, а о здешнем источнике.

Судя по выражению лица Бидвелла, тот не знал, заплакать ему или рассмеяться.

— Теперь об источнике? Ты с головой уже совсем не дружишь?

— Да, об источнике, — твердо повторил Мэтью. — Я хотел бы узнать, как он был обнаружен и когда это случилось.

— Ты это всерьез? Бог мой, да ты и впрямь не шутишь!

Бидвелл хотел разразиться гневной тирадой, но для этого ему не хватило воздуха, ибо он задохнулся от возмущения.

— Ты меня утомил, — только и вымолвил он. — Сил уже нет с тобой пререкаться.

— Сделайте одолжение, хотя бы по случаю столь прекрасного утра, — не сдавался Мэтью. — Еще раз обещаю более не приставать к вам с расспросами, если расскажете, как вы нашли этот источник.

Бидвелл усмехнулся и покачал головой:

— Так и быть. Тебе должно быть известно, что, помимо королевских экспедиций, свои группы первопроходцев нередко снаряжаются частными лицами или компаниями. Одну из таких групп я отправил на юг с заданием отыскать пресный источник в пределах сорока миль от Чарльз-Тауна. Я уточнил, что это место должно находиться близ моря, но не обязательно на самом берегу. Болото можно осушить, так что заболоченный берег также был приемлем. Еще одним условием было наличие поблизости строевого леса и удобная позиция для обороны от пиратов и индейцев. Когда подходящее место — вот это самое — было найдено, я представил отчет об исследованиях и свои планы на утверждение королевскому двору, после чего еще два месяца ждал дозволения на покупку этой земли.

— Вы получили его без проблем? — спросил Мэтью. — Никто не пытался помешать покупке?

— Когда известие об этом дошло до Чарльз-Тауна, тамошние деляги натравили на меня целую свору продажных крючкотворов с целью сорвать эту сделку, но я сумел их опередить. Я подмазал такое количество нужных людей, что впору было сменить профессию на смазчика. Я даже за свой счет позолотил яхту колониального администратора, чтобы он производил фурор во время увеселительных прогулок по Темзе.

— Но сами вы эти края не посещали до оформления сделки?

— Нет, я вполне доверял Аронзелу Хирну. Человеку, которого я нанял. — Бидвелл достал из кармана табакерку, открыл ее и шумно втянул носом щепоть табака. — Но я, конечно, видел это место на карте. Оно соответствовало моим условиям, и этого мне было достаточно.

— А что с источником?

— Дался тебе этот источник! — Терпение Бидвелла было готово лопнуть, как натянутая веревка, перетираемая об острый край деревянного бруса.

— Как я понял, была составлена карта земельных владений, — сказал Мэтью. — Но что с источником? Хирн проводил замеры? Насколько он глубок и откуда в него поступает вода?

— Вода поступает… чего не знаю, того не знаю. Но откуда-то она точно поступает. — Бидвелл взял еще понюшку. — Мне известно, что в окрестных лесах есть другие родники, поменьше этого. Соломон Стайлз их видел и пил из них, когда ходил на охоту. Думаю, они все соединены между собой подземными руслами. А что касается глубины… — Внезапно он замер, не донеся понюшку до ноздрей. — Странное дело, однако.

— Что именно?

— Говоря сейчас об источнике, я вспомнил, что мне уже задавали похожие вопросы.

В Мэтью сей же миг проснулся инстинкт ищейки.

— Кто это был?

— Это был… землемер из города. Где-то через год после того, как мы начали строительство. Он наносил на карту путь от Чарльз-Тауна до этого места и заодно вызвался составить карту Фаунт-Ройала. Помню, его тоже интересовала глубина источника.

— Он сделал замеры?

— Да. К несчастью, в нескольких милях от наших ворот на него напали дикари и захватили все его инструменты, так что я поручил Хэзелтону снабдить его веревкой с грузом на конце. Также для него построили плот, чтобы он мог промерять дно в разных местах озера.

— Вот оно что, — тихо произнес Мэтью; во рту у него разом пересохло. — Землемер без инструментов. Ну и как, он определил глубину источника?

— Насколько помню, в самом глубоком месте оказалось футов сорок.

— Этот землемер путешествовал в одиночку?

— Он приехал один. Верхом. Помнится, он рассказывал, что дикари слишком увлеклись дележом его вещей и это позволило ему удрать, сохранив скальп на черепе. А при его густой бородище они могли бы еще и лицо ему ободрать вдобавок.

— Густая борода… — повторил Мэтью. — Он был стар или молод? Высокий или низкорослый? Худой или толстый?

Бидвелл был совсем сбит с толку.

— Я гляжу, тараканы в твоей башке плодятся без устали. К чему ты клонишь на этот раз?

— Мне бы очень хотелось это узнать, — стоял на своем Мэтью. — Каков был его рост?

— Ну… кажется, повыше моего. Я мало что запомнил, кроме его бороды.

— А какого она была цвета?

— Вроде бы… темная. Возможно, с проседью. — Он сердито насупился. — Ты же не думаешь, что я в деталях запомню внешность человека, приезжавшего сюда совсем ненадолго четыре года назад? В чем смысл твоих дурацких вопросов?

— А где он ночевал? — продолжил Мэтью, невзирая на растущее раздражение Бидвелла. — В этом доме?

— Я предложил ему комнату. Но он отказался и попросил одолжить ему палатку. В ней он и провел две или три ночи. Насколько помню, дело было в начале сентября, и погода стояла теплая.

— Дайте угадаю, где он поставил палатку, — сказал Мэтью. — На берегу озера?

— Вполне возможно. И что с того?

Бидвелл склонил голову набок; его ноздри были облеплены табачными крошками.

— Я обдумываю одну теорию, — пояснил Мэтью.

Бидвелл хихикнул — неожиданно тоненьким голосом, почти по-женски, что заставило его покраснеть и закрыть рот ладонью.

— Теория, значит, — повторил он, готовый рассмеяться вновь. Усилия, которые он прилагал для того, чтобы сдержать рвущееся наружу веселье, были так велики, что у него затряслись челюсти и туго набитый лепешками живот. — Бог мой, у тебя что, и дня не проходит без какой-нибудь новой теории?

— Смейтесь на здоровье, только скажите мне вот что: на кого работал этот землемер?

— На кого? Погоди-ка… у меня на сей счет есть теория! — Бидвелл выпучил глаза с притворно-многозначительным видом. — Думаю, он работал на Совет по землеустройству! Есть такой административный орган, знаешь ли!

— Значит, он сказал вам, что работал на этот Совет?

— Да чтоб тебя, юнец! — взревел Бидвелл, ибо прочная шхуна его долготерпения напоролась-таки днищем на риф. — Хватит с меня этой чуши!

Обогнув Мэтью, он вышел из банкетного зала. Но Мэтью увязался за ним.

— Сэр, прошу вас! — говорил он, пока Бидвелл шел к лестнице. — Это важно! Землемер назвал вам свое имя?

— Отстань! — буркнул Бидвелл, начиная подъем по ступеням. — Похоже, ты окончательно спятил!

— Его имя! Вы можете вспомнить имя?

Бидвелл остановился, понимая, что не сможет легко отделаться от этой блохи, вызывающей у него невыносимый зуд. Он повернулся к Мэтью, сверкая глазами.

— Нет, не помню! По городу его водил Уинстон! Его и допытывай, а меня оставь в покое! Честное слово, от твоих приставаний сам Сатана стал бы искать убежища в церкви! — Он нацелился пальцем в молодого человека. — Но ты не испортишь мне этот славный день, нет уж, сэр! Хвала Господу, вновь сияет солнце, а когда проклятая ведьма сгорит дотла, этот город снова пойдет в рост! Так что отправляйся в тюрьму и передай ей, что Роберт Бидвелл никогда не проигрывал, и он не проиграет и теперь!

Внезапно наверху лестницы появилась фигура. Мэтью увидел ее раньше, а внезапно изменившееся выражение его лица побудило Бидвелла обернуться.

Вудворд опирался о стену, а его кожа была почти того же цвета, что и его заляпанная кашей полотняная ночная рубашка. Осунувшееся лицо потно блестело, в глазах застыла боль.

— Судья! — Бидвелл быстро поднялся по лестнице, чтобы его поддержать. — Я думал, вы спите!

— Так и было, — прохрипел он, хотя разговор даже шепотом был мучителен для его горла. — Но разве можно спать… под такую пушечную перепалку?

— Прошу прощения, сэр. Ваш секретарь снова пробудил во мне дурные манеры.

Судья сверху вниз посмотрел в лицо Мэтью, и тот сразу догадался, какое дело могло быть настолько важным, чтобы поднять его с постели.

— Я все обдумал, — сказал Вудворд. — Приготовь перо и бумагу.

— То есть… то есть… — Бидвелл с трудом себя сдерживал. — Вы приняли решение?

— Приготовь все, что нужно, Мэтью, — повторил Вудворд, а затем взглянул на Бидвелла. — Вы не поможете мне добраться до постели?

Бидвелл был готов нести его на руках, но чувство приличия возобладало над этим порывом. Мэтью поднялся по лестнице и вместе с хозяином Фаунт-Ройала помог Вудворду дойти по коридору до спальни. Вновь улегшись и откинувшись на испачканную кровью подушку, Вудворд сказал:

— Благодарю вас, мистер Бидвелл. Теперь вы можете удалиться.

— Если не возражаете, я хотел бы остаться и выслушать приговор.

К этому моменту Бидвелл уже закрыл дверь и занял позицию рядом с кроватью.

— Я возражаю, сэр. Пока приговор не будет зачитан обвиняемой… — Вудворд сделал паузу, чтобы глотнуть воздуха, — он останется в исключительном ведении суда. Любой отход от этого принципа неприемлем.

— Да, но…

— Удалитесь, — сказал Вудворд. — Ваше присутствие задерживает судебный процесс.

Он с раздражением взглянул на Мэтью, стоявшего у изножья кровати.

— Перо и бумагу! Живо!

Мэтью поспешил взять коробку с документами, где также находились листы чистой бумаги, перо и чернильница. Бидвелл направился к двери, но перед уходом сделал еще одну попытку.

— Тогда хотя бы скажите: мне уже готовить столб для костра?

Вудворд зажмурился, досадуя на столь упорное пренебрежение правилами приличия. Потом открыл глаза и сказал сухо:

— Сэр… вы можете потом сопроводить Мэтью до тюрьмы и присутствовать при оглашении приговора обвиняемой. А теперь, прошу… оставьте нас.

— Хорошо, раз так. Ухожу.

— И еще… мистер Бидвелл… пожалуйста, не задерживайтесь в коридоре.

— Даю вам слово джентльмена. Я буду ждать внизу.

Бидвелл покинул комнату, закрыв за собой дверь.

Вудворд смотрел на золотистое солнечное утро за окном. День обещает быть чудесным, подумал он. Такого приятного утра не было с начала месяца.

— Поставь дату, — сказал он Мэтью, хотя в таком напоминании вряд ли была необходимость.

Мэтью сел на стул рядом с кроватью, приспособил на коленях коробку с документами в качестве подставки для письма, обмакнул перо в чернильницу и вывел наверху листа: «Семнадцатого мая одна тысяча шестьсот девяносто девятого года от Рождества Христова».

— Теперь вводную часть, — сказал Вудворд, не отрывая взгляда от внешнего мира.

Мэтью сам написал вступление, благо делал это уже многократно в разных обстоятельствах и усвоил нужные формулировки. Он справился с этим в два счета, отвлекаясь лишь на обмакивания пера в чернильницу.

«Решение достопочтенного королевского мирового судьи Айзека Темпла Вудворда от сего дня, вынесенное в поселении Фаунт-Ройал, колония Каролина, касаемо обвинений в убийстве и ведьмовстве, подробности коих воспоследуют, против подсудимой местной жительницы, известной под именем Рейчел Ховарт…»

Ему пришлось прерваться из-за судорог в пишущей руке.

— Продолжай, — сказал Вудворд. — Не будем тянуть время.

Во рту Мэтью появился пепельный привкус. Он вновь обмакнул перо и далее стал вслух произносить слова по мере их написания.

— По обвинению в убийстве преподобного Берлтона Гроува я признаю вышеназванную подсудимую…

Он снова остановился, держа перо в готовности записать приговор судьи. Кожа на его лице натянулась почти до разрыва, а в череп как будто воткнулась горящая головня.

Внезапно Вудворд щелкнул пальцами. Мэтью взглянул на него вопросительно, а когда судья прижал палец к губам и потом указал на дверь, секретарь понял его намек. Тихонько отложив в сторону письменные принадлежности и коробку, он встал со стула, крадучись приблизился к двери и распахнул ее рывком.

В коридоре Бидвелл, опустившись на одно колено, деловито полировал сиреневым рукавом свой правый башмак. Он повернул голову, посмотрел на Мэтью и поднял брови, будто спрашивая, почему секретарь этакой тихой сапой возник из комнаты судьи.

— Тот еще джентльмен! — просипел, задыхаясь, Вудворд.

— Вы же вроде собирались подождать внизу, — напомнил Мэтью Бидвеллу, который напоследок уже с яростью потер носок башмака и поднялся с видом оскорбленного достоинства.

— Мне что, бегом туда мчаться? Я заметил пятно на моей обуви!

— Это пятно на вашей чести, сэр! — произнес Вудворд с горячностью, какой трудно было ожидать от человека в столь раскисшем состоянии.

— Довольно! Я ухожу. — Бидвелл поправил на голове парик, несколько перекосившийся при поднятии с пола. — Как можно порицать меня за желание быть в курсе дела? Я ведь ждал этого так долго!

— Тогда сможете подождать еще немного. — Вудворд жестом велел ему удалиться. — Мэтью, закрой дверь.

Сделав это, Мэтью занял прежнее место, с коробкой на коленях и письменными принадлежностями наготове.

— Прочти снова, — сказал Вудворд.

— Да, сэр. — Мэтью сделал глубокий вдох. — По обвинению в убийстве преподобного Берлтона Гроува я признаю вышеназванную подсудимую…

— Виновной, — прозвучало шепотом. — Со следующей оговоркой: подсудимая не совершала это убийство непосредственно… но спровоцировала его своими словами, делами или иным способом.

— Сэр! — произнес Мэтью под громкие удары собственного сердца. — Прошу вас! Нет никаких доказательств того…

— Молчать! — Вудворд приподнялся на локтях; его лицо исказила смесь гнева, разочарования и муки. — Я более не потерплю твоих особых мнений, ты слышишь? — Он и Мэтью скрестили взгляды. — Записывай дальше.

Мэтью мог бы бросить перо и опрокинуть чернильницу, но он этого не сделал. Он был верен долгу независимо от своего согласия с решением судьи. Поэтому он проглотил горький комок в горле, макнул перо — это мерзкое орудие слепого уничтожения — и начал писать, озвучивая текст.

— По обвинению в убийстве Дэниела Ховарта я признаю вышеназванную подсудимую…

— Виновной. С той же оговоркой, что и выше. — Вудворд уставился на руку Мэтью, которая зависла над бумагой. — Все же хотелось бы завершить это дело до конца дня.

Мэтью ничего не оставалось, кроме как записать приговор. Краска стыда залила его щеки. Теперь уже он не сомневался, каким будет третье решение.

«По обвинению в ведьмовстве… — написал он, — я признаю вышеназванную подсудимую…»

— Виновной, — быстро закончил Вудворд и, тяжело дыша, откинул голову на запятнанную подушку. Мэтью слышал клокотание глубоко в легких судьи. — Теперь приступим к резолютивной части.

Мэтью писал и произносил как в трансе.

— Властью, данной мне, как мировому судье Колонии, настоящим приговариваю вышеназванную подсудимую Рейчел Ховарт к…

Он поднял перо над бумагой, ожидая.

Вудворд открыл глаза и уставился в потолок. Прошла минута, в течение которой было слышно только щебетание птиц под весенним солнцем.

— …Сожжению на костре, как того требует Королевский закон, — произнес Вудворд. — Приговор подлежит исполнению в понедельник, двадцать второго мая одна тысяча шестьсот девяносто девятого года от Рождества Христова. А если тому воспрепятствуют погодные условия… то в первый из последующих благоприятных дней.

Его взгляд сместился на Мэтью, который сидел неподвижно.

— Запиши это.

И вновь он превратился просто в бесчувственную плоть, совмещенную с инструментом. Строки будто сами собой появлялись на бумажном листе.

— Дай сюда!

Вудворд протянул руку, взял документ, сощурился и прочел его при льющемся в окно свете, после чего удовлетворенно кивнул.

— Перо, будь добр!

У Мэтью хватило выдержки — или скорее профессиональной добросовестности, — чтобы окунуть перо и снять с кончика лишнюю каплю, прежде чем передать его судье.

Вудворд подписался полным именем, а ниже указал свою должность: мировой судья Колонии. Обычно это дополнялось официальной сургучной печатью, но ее, увы, похитил этот мерзавец Шоукомб. Далее Вудворд вернул документ и перо Мэтью, который знал, чего от него ждут. По-прежнему будто окутанный туманом, он вывел ниже подписи Вудворда свое имя и должность: секретарь мирового судьи.

Итак, дело было сделано.

— Можешь зачитать это подсудимой, — сказал Вудворд, избегая смотреть в лицо своему секретарю, ибо слишком хорошо знал, что там увидит. — Возьми с собой Бидвелла, пусть он тоже послушает.

Мэтью понял, что нет смысла оттягивать неизбежное. Он медленно поднялся и — все еще как в тумане — с приговором в руке направился к двери.

— Мэтью, — сказал Вудворд, — может, и не стоит этого говорить… я знаю, что ты считаешь меня жестоким и бессердечным. — Он сглотнул густую слизь. — Но это правильный приговор. Ведьма должна быть сожжена… ради общего блага.

— Она невиновна, — с трудом вымолвил Мэтью, глядя в пол перед собой. — Я пока еще не могу этого доказать, но я намерен…

— Ты обманываешь себя… и пора уже покончить с этим самообманом.

Мэтью повернулся к судье; глаза его сверкнули холодной яростью.

— Вы ошибаетесь, сэр. Рейчел не ведьма, она лишь пешка в чужой игре. Да, погода не мешает сожжению, и все законные процедуры соблюдены, сэр, но будь я проклят, если я позволю тому, в чьей невиновности я уверен, лишиться жизни из-за каких-то сплетен и фантазий!

— Твоя задача — зачитать ей приговор, — прохрипел Вудворд. — Не больше и не меньше того!

— Я его зачитаю, — кивнул Мэтью. — А затем выпью рома, чтобы прополоскать рот, но я все равно не сдамся! Если казнь назначена на понедельник, то у меня есть пять дней, чтобы доказать ее невиновность, и я это сделаю, видит Бог!

У Вудворда уже была готова сердитая отповедь, но тут силы его оставили.

— Делай, что считаешь нужным, — только и молвил он. — Разве могу я… защитить тебя от твоей ночной птицы?

— Я боюсь лишь того, что Рейчел будет сожжена раньше, чем я выясню, кто в действительности убил ее мужа и преподобного Гроува. И если это произойдет, я даже не знаю, как смогу жить дальше.

— О Господи, — это прозвучало как стон. Вудворд закрыл глаза, чувствуя, что вот-вот потеряет сознание. — Она тобой полностью овладела… а ты даже не в состоянии этого понять.

— Чем она владеет, так это моим доверием.

— Душой твоей она владеет.

Судья открыл глаза — воспаленные, в глубоких провалах глазниц.

— Жду не дождусь той минуты, когда мы покинем это место. Вернемся в Чарльз-Таун… к цивилизации и благоразумию. А когда я излечусь и восстановлю здоровье, все это останется далеко позади. К тому времени… твой разум прояснится… и ты поймешь, какой опасности избежал.

Мэтью пора было уходить, тем более что речь судьи перешла в невразумительное бормотание. Ему было больно видеть этого человека — прежде столь гордого, праведного и полного достоинства — сломленным болезнью и уже близким к слабоумию.

— Я должен вас покинуть, — сказал он, однако задержался перед дверью спальни. — Может, вы хотите чего-нибудь?

Теперь его тон смягчился — дерзить уже не имело смысла.

Вудворд натужно вздохнул.

— Я хочу, — начал он, но тут стенки агонизирующего горла почти сомкнулись, и ему пришлось начать снова. — Я хочу… чтобы все было как прежде… между нами. До того, как мы попали в это злосчастное место. Я хочу вернуться в Чарльз-Таун… и жить дальше, как будто всего этого никогда не было. — Он с надеждой взглянул на Мэтью. — Это возможно?

Мэтью подошел к окну и взглянул на залитый солнцем город. Небо становилось ярко-голубым, но его настроению сейчас больше соответствовал бы проливной дождь. Он знал, каких слов ждет от него судья. Он знал, что ему самому так будет легче, но эти слова окажутся ложью. И он тихо сказал:

— Я бы хотел, чтобы это было возможно, сэр. Но мы оба знаем, что так не будет. Пусть я ваш секретарь, пусть я нахожусь под вашей опекой и живу в вашем доме… но я уже стал взрослым, сэр. И если я не буду отстаивать правду, какой она мне видится, что за человек из меня выйдет? Уж точно не тот, каким вы учили меня быть. Так что… вы просите о невозможном, Айзек.

Наступило долгое, томительное молчание. Наконец прозвучал надтреснутый голос судьи:

— Оставь меня.

Мэтью вышел из комнаты, унося ненавистный приговор вниз, где его ждал Бидвелл.