— Я принес тебе подарок, — сказал Сатана.

Мэтью был не в состоянии говорить или двигаться; его рот как будто сковало льдом, а тело казалось окаменевшим. В неровном свете алого пламени он разглядел, что на Сатане действительно был черный плащ с шестью золотыми пуговицами, расположенными в два ряда. Его голову покрывал капюшон, а в том месте, где должно было находиться лицо, зияла густая тьма.

— Подарок, — повторил Сатана голосом, весьма похожим на голос Исхода Иерусалима.

Длинными бескровными пальцами он раздвинул полы плаща, под которыми обнаружился шитый золотом камзол. А из-под камзола он достал шевелящую конечностями мокрую черепаху — вода капала с темно-зеленого панциря — и продемонстрировал ее Мэтью.

Руки Сатаны сдавили края панциря и легко, без видимых усилий, его взломали. Панцирь лопнул с треском, подобным мушкетному выстрелу. А дьявольские руки продолжили ужасающе неторопливым движением разрывать пополам тело черепахи, широко разинувшей пасть в агонии. Начали вываливаться кровавые внутренности — красные, белые и синие, как цвета британского флага.

И вдруг из массы раздавленных органов, как из разрезанного бритвой кошелька, посыпалось золото и серебро. Сатана пошарил левой рукой в черепашьих кишках и раскрыл перед Мэтью окровавленную ладонь — на ней среди ошметков плоти лежала золотая монета.

— А вот эта твоя, — сказал Сатана.

Он двинулся вперед и вытянул руку с монетой, зажатой между большим и указательным пальцем. Мэтью не мог отступить, руки и ноги его не слушались. А Сатана навис над ним огромным черным грифом и поднес край монеты к губам Мэтью.

Медленно, неумолимо золотая монета вдавливалась ему в рот. Мэтью чувствовал, как его глаза вылезают на лоб; на губах появился вкус крови. Только сейчас он заметил, что именно пылало за спиной владыки Пандемониума[15]: там над гигантским костром корчилась в невыразимых муках привязанная к столбу человеческая фигура.

Мэтью услышал собственный стон. Монета застряла у него в горле, перекрывая дыхание. И тут под сенью капюшона Сатаны начало вырисовываться лицо — всего в нескольких дюймах от лица Мэтью. Первыми появились клыки на лишенной плоти, выступающей нижней челюсти. Затем голые кости и пустые глазницы собаковидного черепа. Этот череп вплотную приблизился к лицу Мэтью, дохнув жаром и гнилостным зловонием склепа.

Он снова издал стон и пробудился. Еще через несколько ударов сердца он понял, где находится и что встреча с Дьяволом была всего лишь чрезвычайно ярким и реалистичным сновидением. Во рту еще чувствовался вкус крови, но чуть погодя Мэтью опознал его как послевкусие сильно наперченной колбасы, которой потчевал его за ужином Бидвелл. Вполне возможно, эта тяжелая пища и спровоцировала ночной кошмар. Сердцебиение все еще было ускоренным, капли пота покрывали его лицо и грудь. Первым делом следовало развеять эту тьму. Он нашарил на столике огниво и коробку с серниками, высек искру (как обычно, серник упрямо не загорался с первой попытки, когда это было особенно нужно) и зажег свечу, которую погасил перед отходом ко сну. После этого встал с постели, подошел к камину, налил в кружку воды из кувшина, выпил ее всю и сразу же повторил это действие.

— Уф! — облегченно выдохнул Мэтью.

Но потрясение от кошмарного сна еще не прошло — казалось, на него со всех сторон надвигаются стены комнаты. Он подошел к окну, широко открыл ставни и сделал долгий, глубокий вдох, чтобы прояснилось в голове.

Тишину ночи разбавлял только лай собаки где-то в отдалении. В невольничьем квартале не было ни огонька. Мэтью увидел вспышку молнии над океаном, но эта гроза бушевала очень далеко от берега. А потом он заметил то, от чего душа его возрадовалась: мерцание звезд в разрывах между плывущими тучами. Не предвещало ли это отступление непогоды? Этот ненормальный май с его резкими перепадами от холода ко влажной духоте мог истощить энергию даже самого физически крепкого человека. Оставалось надеяться, что с приходом солнечных дней грядущий июнь будет более милостив к Фаунт-Ройалу.

Хотя ему-то что за дело? Они с мировым судьей уже очень скоро покинут этот городишко и никогда сюда не вернутся. Да пропади он пропадом вместе с Бидвеллом, подумал Мэтью. За ужином этот деятель язвительно прохаживался насчет Рейчел и среди прочего — между двумя кусками своей адской колбасы — заявил: «Писарь, если ты успел так привязаться к этой ведьме, мы вполне можем устроить так, что ты будешь держать ее за руку в процессе сожжения!»

Мэтью отвечал молчанием на его колкости, а через некоторое время Бидвелл перестал ехидствовать и целиком сосредоточился на чревоугодии. Мэтью предпочел бы поужинать наверху вместе с судьей, который с горем пополам пропихивал в свою многострадальную глотку жиденькую кашу, запивая ее чаем. Потом прибыл доктор Шилдс, который вновь пустил в ход свой ланцет и чашу для сбора крови. Мэтью покинул спальню судьи в разгар этой малоприятной процедуры, испытывая рвотные позывы; и не исключено, что зрелище кровавой капели внесло свой вклад в его последующий ночной кошмар.

Он наблюдал за тем, как звезды исчезали и вновь появлялись на небосводе по мере движения туч. Перед тем он просмотрел записи, уже прочитанные Вудвордом, но не нашел там ничего, могущего навести на след «хитрой лисы». Завтра он сможет прочесть показания Гаррика и Вайолет Адамс, но к тому времени Вудворд уже вплотную приблизится к вынесению вердикта.

Его продолжали терзать воспоминания о недавнем сне: Сатана в черном плаще с шестью золотыми пуговицами… пустая чернота на месте его лица… только что пойманная черепаха… костистые руки, взламывающие зеленый панцирь, и поток окровавленных монет…

Монеты, подумал Мэтью. Золотые и серебряные кружки. Перед его мысленным взором возникло содержимое черепашьих утроб, показанное ему Гудом. Испанские монеты, проглоченные черепахами. Откуда они взялись? Как получилось, что некий индеец, а также водяные черепахи стали обладателями этих сокровищ?

Его теория насчет испанского шпиона сохраняла право на жизнь, хоть и была изрядно подорвана откровениями Пейна. По утверждению Шоукомба, он нашел монету в сумке мертвого краснокожего, который, скорее всего, получил ее от испанца. Но какой испанец будет скармливать золото и серебро черепахам?

Его уже начал пробирать ночной холод, но Мэтью не спешил возвращаться в постель. Он еще немного понаблюдал за танцем звезд, а потом взялся за ставень с намерением его затворить.

Но прервал это движение, когда заметил оранжевый свет, донельзя неприятно напомнивший о сжигаемом человеке в его сне. Виден был не сам источник света, а скорее отсвет огня где-то в западной стороне. Прошло секунд десять, и отдаленный крик подтвердил уже возникшее подозрение Мэтью:

— Пожар! Пожар!

Тревожный крик был подхвачен другим мужским голосом. Сразу вслед за тем Мэтью услышал, как шумно распахнулась дверь в коридоре, и догадался, что тревога подняла на ноги Бидвелла. Ударили в набат колокола, кричащих людей стало больше, и все собаки Фаунт-Ройала подняли яростный лай. Мэтью спешно натянул одежду, которую носил вчера, прихватил фонарь и вскоре уже был на крыльце. Оттуда он разглядел красно-оранжевое пламя, охватившее какое-то здание на улице Правды, совсем рядом с тюрьмой.

Настолько рядом, что Мэтью почувствовал резкую боль в животе, как от удара кулаком. Если загорится тюрьма, а Рейчел будет заперта в камере, как в ловушке…

С перекосившимся от ужаса лицом он устремился в сторону улицы Правды. Миновал источник, от которого как раз отъезжала повозка с наполненными водой бочками, а вторая такая же только что прибыла.

— Что там горит? — крикнула женщина, мимо дома которой он пробегал, но Мэтью не счел нужным ей ответить.

Десятка два горожан также спешили к месту пожара, некоторые в своих ночных одеяниях. Мэтью обогнал водовозов и с огромным облегчением обнаружил, что пламя пощадило тюрьму, но вместо нее уничтожало здание школы.

Причем это было на редкость жаркое пламя, очень быстро делавшее свое дело. Тут как тут был и Бидвелл — в напудренном парике, но при этом в ночном халате из синего шелка и домашних тапочках. Он заорал на зевак, чтобы те дали дорогу повозке. Лошади проехали через толпу, шестеро пожарных спрыгнули наземь и начали сгружать бочки. Один из них сразу зачерпнул ведро воды и побежал выплескивать ее на огонь, но — как и в случае с предыдущим пожаром, который наблюдал Мэтью, — было очевидно, что школа обречена.

— Гасите огонь! Быстрее, все вместе! — раздался крик, звучавший отчасти как приказ, отчасти как мольба.

Мэтью обернулся и увидел учителя — с непокрытой головой, в длинном темно-зеленом халате с желтой оторочкой. Джонстон стоял в опасной близости от ревущего пламени, одной рукой опираясь на трость, а взмахами другой подгоняя пожарных. Вокруг него алыми осами вились искры; лицо перекосилось в нетерпеливой гримасе:

— Быстрее! Умоляю, быстрее!

— Алан, назад! — крикнул Бидвелл. — Там слишком опасно!

Какой-то мужчина схватил Джонстона за руку и попытался оттащить его от огня, но учитель вырвался, гневно кривя рот.

— Проклятье! — вновь накинулся Джонстон на пожарных, которые делали все, что могли, выплескивая ведра в пламя с расстояния, на которое позволял приблизиться сильный жар. — Гасите огонь, идиоты несчастные! Вы можете шевелиться быстрее?

Увы, им это было не под силу, и уже все, кроме учителя, осознали тщетность этой борьбы. Даже Бидвелл молча стоял руки в боки и больше не пытался понукать пожарных, требуя от них невозможного.

Оценив скромные размеры здания и ярость огня, Мэтью усомнился, что спасти школу смогли бы и шесть десятков пожарных, непрерывно орудуя шестьюдесятью ведрами. Прибыла вторая повозка с водой и тремя пожарными, которые тотчас приступили к тушению. Несколько добровольцев из толпы также вызвались помочь, но проблема была не в нехватке рук или решимости, а в недостатке ведер и времени.

— Проклятье!

Теперь Джонстон уже не умолял; он был просто в бешенстве. Ковыляя туда-сюда, он периодически разражался бранью в адрес беспомощных огнеборцев или проклинал пожар как таковой. Между тем языки пламени уже начали пробиваться сквозь крышу. Через минуту-другую приступ ярости у Джонстона стих. Он, похоже, смирился с тем, что борьба проиграна — и была заведомо проиграна еще до ее начала, — и отошел подальше от огня и дыма. Пожарные продолжали работать, но теперь уже скорее для проформы, дабы оправдать свое присутствие. Мэтью наблюдал за Джонстоном, а тот, в свою очередь, не отрывал остекленевших глаз от пожара, ссутулив плечи под гнетом поражения.

А когда Мэтью случайно повернул голову на несколько градусов вправо, его сердце враз подскочило к самому горлу. Всего в десятке футов от себя он увидел Сета Хэзелтона. Кузнец, все еще с повязкой на покалеченном лице, сосредоточил внимание на эффектной пляске огня и потому не заметил своего недруга. Впрочем, Хэзелтон вообще мало что замечал вокруг, ибо держал в руках глиняный кувшин, из которого сделал долгий глоток как раз в ту минуту, когда на него смотрел Мэтью. О содержимом кувшина можно было легко догадаться по замедленному движению век и отвисшей челюсти Хэзелтона, а его грязные штаны и давно не стиранная рубашка красноречиво указывали на предпочтение, отдаваемое их владельцем вину перед водой.

Мэтью осторожно подался назад с таким расчетом, чтобы пара других зевак оказалась между ним и кузнецом на случай, если тот вздумает оглядеться по сторонам. Одновременно Мэтью посетила мысль — преступная, но тем не менее весьма заманчивая — воспользоваться этой ситуацией для обыска сарая Хэзелтона, пока тот глазеет на пожар и вдобавок раскис от выпивки…

«Нет уж!» — сразу сказал себе Мэтью. Этот сарай, что бы там ни хранилось, теперь было больно даже вспоминать. Да ну его ко всем чертям!

Однако Мэтью знал самого себя. Он знал, что может приводить какие угодно доводы против нового визита во владения кузнеца и поисков того загадочного мешка — вплоть до вероятности повторной порки, — но все будет напрасно. Им уже овладело то самое неудержимое любопытство, которое, по словам судьи, действовало на него подобно крепкому напитку: «Чуть перебрал и уже теряешь рассудок». У него как раз был при себе фонарь, а тут и шанс представился. Если еще было можно найти столь ревниво охраняемую вещь, то этот момент был самый подходящий для поиска. Стоит ли рискнуть? Или стоит прислушаться к тихому голосу благоразумия и занести шрамы на своей спине в счет выученных уроков?

Мэтью развернулся и быстро пошел прочь от пожара. Один взгляд через плечо подтвердил, что Хэзелтон его так и не заметил: кузнец стоял на прежнем месте, вновь прикладываясь к своему кувшину. Между тем «совет присяжных» в голове Мэтью все еще не определился относительно будущих действий. Он знал, что сказал бы по этому поводу Вудворд, и знал, что сказал бы Бидвелл. С другой стороны, никто из них не сомневался в виновности Рейчел. А вдруг то, что прячет Хэзелтон, окажется как-то связанным с ее делом?

Собственно говоря, именно такой ход мыслей и побудил его в прошлый раз вытянуть мешок из-под сена. И тогда это было оправдано, учитывая обстоятельства. Но что он решит сейчас?

К тому времени, когда он достиг перекрестка, чаша весов склонилась на ту сторону, на которую и должна была в конце концов склониться. Мэтью еще раз оглянулся, проверяя, не идет ли следом Хэзелтон, а затем поспешил к его участку, освещая дорогу фонарем.

Добравшись до сарая, он поднял запорный брус и приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы проскользнуть внутрь. Две лошади в стойлах начали беспокойно перебирать ногами при виде чужака с фонарем. Он сразу же направился в тот угол, где прежде обнаружил мешок, поставил фонарь на землю и начал рыться в куче сена. Но не нашел там ничего, кроме сена. Как и следовало ожидать, Хэзелтон перепрятал мешок в другом месте — либо в этом же сарае, либо еще где-нибудь, хотя бы в своем доме. Мэтью распрямился, подошел к другой куче справа от себя и пошарил там, с тем же результатом. Он продолжил поиски в глубине сарая, где холмики соломы, которую выгребли из стойл, были обильно сдобрены «конскими яблоками». Мэтью запускал руки в эту дурно пахнущую смесь, пытаясь нащупать мешковину, но безуспешно.

Однако пора было уходить — он и так задержался тут дольше разумного. Мешок, если он и был спрятан где-то в глубине этих залежей, на сей раз уже не найти. Вот тебе и удачная возможность!

Он поднялся с колен, взял фонарь и пошел к двери. Но на полпути что-то — предохранительный инстинкт или внезапное шевеление волос на затылке — побудило его остановиться и задуть свечу в фонаре, поскольку теперь не было особой нужды в свете, который лишь мог его выдать.

И на сей раз фортуна ему благоволила, ибо уже на выходе Мэтью увидел шатающуюся фигуру, причем совсем близко, — казалось, Хэзелтон вот-вот его заметит и с яростным ревом кинется на врага, замахиваясь кувшином. Мэтью застыл в дверном проеме, не зная, что делать: пуститься наутек или отступить вглубь сарая. У него были считаные секунды на принятие решения. Хэзелтон, опустив голову, вихляющей походкой двигался прямо на него.

Мэтью отступил. Быстро вернулся к дальней стене, лег плашмя, положив рядом фонарь, и начал лихорадочно закапываться в кучу соломы. Он успел сделать это лишь наполовину, когда дверь открылась шире и в проеме возникла массивная фигура Хэзелтона.

— Кто здесь? — пьяно прорычал он. — Будь ты проклят, убью гада!

Мэтью перестал двигаться и затаил дыхание.

— Я знаю, что ты здесь! Я запирал эту сраную дверь!

Мэтью не шевелился, хотя какая-то соломинка назойливо щекотала его верхнюю губу.

— Дверь была закрыта! — сказал Хэзелтон. — Я это помню!

Он поднял кувшин, и Мэтью услышал звучный глоток. Затем кузнец вытер губы рукавом и продолжил:

— Я ведь запирал ее, верно, Люси?

Мэтью догадался, что он обращается к одной из лошадей.

— Вроде бы запирал. Срань господня, как же я пьян! — Он грубо хохотнул. — Нализался в хламину, чего уж там! Как тебе это понравится, Люси?

В темноте он добрел до лошади и начал похлопывать ее по крупу:

— Моя милая девочка. Люблю тебя, так и знай.

Хлопки стихли. Кузнец помолчал, вероятно пытаясь уловить звук, который выдал бы присутствие в сарае постороннего.

— Есть тут кто? — спросил он уже не очень уверенно. — Если ты здесь, лучше покажись, не то с моим топором спознаешься!

Хэзелтон отошел от стойла и вновь попал в поле зрения Мэтью. Остановившись посреди сарая, он склонил голову набок; рука с кувшином повисла вдоль тела.

— Я тебя отпущу! — заявил он. — Ладно, выходи давай!

Искушение было велико, но Мэтью побоялся, что даже пьяный и нетвердо стоящий на ногах кузнец сумеет перехватить его при попытке добежать до двери. Лучше было переждать до его ухода.

Хэзелтон ничего не говорил и не двигался на протяжении целой минуты. Наконец он поднес ко рту кувшин и, допив остатки, с размаху швырнул его в стену почти над самой головой Мэтью. Кувшин ударился о доски и упал на пол, расколовшись на пять или шесть частей, а испуганные лошади начали ржать и взбрыкивать в своих стойлах.

— К черту! — проорал Хэзелтон, развернулся и вышел наружу, оставив дверь нараспашку.

Теперь перед Мэтью встал опасный выбор: выскочить наружу с риском попасть в лапы поджидающего за дверью Хэзелтона или остаться там, где лежал? Он выбрал второй вариант и воспользовался паузой для того, чтобы поглубже зарыться в унавоженную солому.

Через пару минут явился Хэзелтон с зажженным фонарем, стекло которого, впрочем, настолько закоптилось, что как источник света его можно было не принимать в расчет. Если фонарь не очень испугал Мэтью, то этого нельзя было сказать о топорике в правой руке Хэзелтона.

Мэтью сделал глубокий вдох и беззвучно выдохнул, притаившись под покровом из соломы и навоза. Хэзелтон, пошатываясь, начал обход сарая. Тусклый фонарь он держал перед собой, а руку с топором занес в готовности раскроить вражеский череп. Он пнул ближайшую кучу соломы с такой силой, что мог бы сломать ребра Мэтью, подвернись он под этот удар. Затем, изрыгая проклятья, Хэзелтон еще и потоптался на разворошенной соломе. Сделав передышку, он поднял фонарь над головой. Сквозь прикрывающую лицо солому Мэтью разглядел отблеск чахлого свечного огонька в глазах кузнеца и убедился, что тот смотрит в его сторону.

«Лежи тихо! — скомандовал себе Мэтью. — Не шевелись, ради Бога!»

И ради целостности своего черепа, мог бы добавить он.

Хэзелтон двинулся прямиком к укрытию Мэтью, топая тяжелыми сапогами. С ужасом осознав, что еще через пару мгновений он попадет под эти сапоги, Мэтью приготовился к броску. Если он резко вскочит с громким воплем и визгом, это может потрясти Хэзелтона, который подастся назад или как минимум оторопеет и промахнется первым ударом.

Мэтью напрягся. Еще пара шагов, и кузнец на него наступит.

И вдруг: хрясь!

Хэзелтон замер, стоя по колено в соломе. Затем нагнулся и пошарил рукой внизу. Мэтью знал причину треска — это лопнуло раздавленное стекло фонаря, лежавшего всего в нескольких дюймах от кончиков его пальцев. Инстинктивно Мэтью сжал руку в кулак.

Кузнец обнаружил предмет, на который наступил. Он за ручку поднял фонарь с пола и принялся его разглядывать. Потянулось долгое, зловещее молчание. Мэтью ждал, стиснув зубы, но его выдержка быстро иссякала.

И вдруг Хэзелтон хмыкнул.

— Люси, я нашел этот чертов фонарь! — объявил он. — И ведь хорошая была вещь! Вот же невезуха!

Он с презрением отшвырнул теперь уже негодную находку, и Мэтью догадался, что пьянчуга спутал этот фонарь со своим собственным, ранее куда-то запропастившимся. А ведь сообрази он потрогать еще теплые осколки стекла, дело могло бы принять другой оборот. Но кузнец уже развернулся и побрел по соломе к центру сарая, на голый земляной пол, дав Мэтью перевести дух после того, как он чуть-чуть не попался.

Но, как говорят, «чуть-чуть» не считается. Мэтью начал дышать свободнее, но вздохнуть полной грудью он смог бы лишь после ухода Хэзелтона. И тут его, под стать удару обухом топора по лбу, огорошила новая мысль: если Хэзелтон уйдет и запрет дверь снаружи, он окажется в западне. А когда хозяин вернется — на рассвете или позднее, — встречи с ним все равно избежать не удастся! Лучше удрать сейчас, пока есть возможность, подумал Мэтью. Однако бегство затрудняли эти залежи соломы. То, что сейчас послужило ему укрытием, потом могло стать серьезной помехой.

Между тем его внимание вновь переключилось на кузнеца, который повесил фонарь на вбитый в стену колышек рядом с дальним стойлом и обратился к лошади — судя по всему, его любимице.

— Моя милая Люси! — говорил он заплетающимся языком. — Моя славная, прекрасная девочка! Ты ведь любишь меня, верно? Да, я знаю, что любишь!

Далее он стал ласково шептать ей в ухо, и хотя Мэтью не мог разобрать слов, ему начало казаться, что эта привязанность выходит за рамки обычной, какую испытывает человек к своей домашней скотине.

Хэзелтон снова появился в поле его зрения, воткнул топор в дверной косяк и затворил дверь. А когда повернулся, его лицо влажно лоснилось, а устремленные на Люси глаза как будто утонули в темно-фиолетовых впадинах.

— Моя прелестница, — произнес Хэзелтон с улыбочкой, которую трудно было назвать иначе как блудливой.

У Мэтью по спине пробежал холодок. Он уже начал догадываться о намерениях кузнеца.

Хэзелтон вошел в стойло.

— Милая Люси, — бормотал он. — Моя милая, славная Люси. Ну же, тише, тише!

Мэтью осторожно поднял голову, продолжая наблюдать за действиями кузнеца. Фонарь светил слабо, и обзор Мэтью был ограничен, но он понял, что кузнец выводит кобылу из стойла и разворачивает ее задом ко входу. Потом Хэзелтон, все с тем же пьяным лепетом, просунул голову и шею Люси в хомут станка, какие используют для удерживания лошадей при подковке. Зафиксировав хомут, он тем самым надежно ее обездвижил.

— Хорошая девочка, — сказал он. — Ты моя прелестница!

Он подошел к одному из углов стойла, начал рыться в куче сена, приготовленного на корм Люси. Мэтью увидел, как он что-то вытаскивает. Был там мешок или нет, Мэтью не разобрал, но нечто спрятанное под сеном вполне могло быть содержимым того самого мешка.

Наконец Хэзелтон вынес на свет какую-то хитроумную упряжь из выделанной бычьей кожи. При этом он покачнулся и чуть не упал под тяжестью ноши, но ему придало сил распалявшееся желание. На двух концах упряжи были закреплены железные кольца — именно их тогда и нащупал Мэтью через грубую мешковину. Хэзелтон зацепил одно кольцо за крюк на стене сарая, а другое — за такой же крюк на ближайшем подпорном столбе, так что упряжь растянулась во всю ширину прямо перед стойлом Люси.

Теперь Мэтью стала понятна задумка Хэзелтона. Сразу вспомнились слова Гвинетта Линча по поводу кузнеца: «Он вообще мастеровитый, когда мозгой пораскинуть не ленится». Правда, сейчас он намеревался задать работу отнюдь не своему мозгу.

В средней части этой своеобразной упряжи находилось сиденье из переплетенных кожаных ремней. При растяжке между крюками это сиденье поднялось на несколько футов над полом — таким образом, чтобы сидящий в нем оказался бы под самым хвостом Люси.

— Милая Люси, — бормотал Хэзелтон, расстегивая бриджи и снимая их поверх сапог. — Моя милая, красивая девочка.

С голыми ягодицами и уже вздыбленным дрыном, Хэзелтон передвинул поближе бочонок — пустой, судя по легкости, с какой он это сделал. Используя бочонок как подставку, он поместил свой зад в кожаное сиденье, после чего поднял лошадиный хвост, который начал мотаться из стороны в сторону, как будто в радостном предвкушении.

— Ахххх! — Кузнец вставил свой член в срамную щель кобылы. — Моя сладкая девочка!

Его мясистые ляжки начали ритмично двигаться вперед-назад, глаза закрылись, лицо налилось кровью.

Мэтью вспомнил, что говорила миссис Неттлз о покойной жене кузнеца: «При жизни Софи он держал ее в черном теле, как бесполезную трехногую клячу». И сейчас эти сладострастные звуки однозначно подтверждали, что Хэзелтону гораздо милее кобылки, крепко стоящие на четырех ногах.

Тут же прояснилась и причина, по которой Хэзелтон так стремился сохранить в тайне свое приспособление для извращенных утех. В большинстве колоний скотоложство каралось смертью через повешение, а в некоторых — колесованием и четвертованием. Такие преступления были редкими, но воистину сквернейшими с моральной точки зрения. Пару лет назад Вудворд отправил на виселицу батрака, который предавался этим непотребствам с курицей, свиньей и лошадью. Согласно закону, подвергшихся растлению животных также полагалось умертвлять и хоронить в одной могиле со скотоложцем.

Мэтью отвел глаза от омерзительного зрелища и уставился в землю. Однако он не мог защитить свои уши от похотливых возгласов, коими Хэзелтон подбадривал свою копытную пассию.

Через какое-то время — показавшееся Мэтью бесконечно долгим — скотодворный любодей издал громкий стон и содрогнулся всем телом: соитие достигло кульминации. В свою очередь, Люси также всхрапнула, но скорее с облегчением оттого, что ее жеребец довел до конца свое дело. Хэзелтон распластался на лошадином крупе и любовно заговорил с Люси, употребляя такие похабные словечки и обороты, что Мэтью покраснел до корней волос. То, что прозвучало бы просто непристойностью между мужчиной и женщиной в постели, между мужчиной и кобылой на конюшне было уже запредельным бесстыдством. Возможно, на морали кузнеца пагубно сказалось излишнее рвение при ковке подков у горячего горна.

Хэзелтон даже не пытался слезть на землю со своего сиденья. Речь его звучала все глуше и невнятнее, а еще чуть погодя он адресовал объекту своей пылкой страсти только храп с присвистом.

Как ранее Мэтью воспользовался шансом проникнуть в этот сарай, так и теперь он увидел шанс отсюда выбраться. Он начал медленно выползать из-под кучи соломы, стараясь не порезаться об осколки раздавленного фонаря. Храп Хэзелтона оставался равномерным и не менял тональности, а Люси стояла смирно — должно быть, уже свыклась с тем, что хозяин дрыхнет у нее на крупе. Мэтью медленно встал на четвереньки, а затем принял вертикальное положение. Он сообразил, что, даже если Хэзелтон проснется и увидит его здесь, он все равно не сможет быстро слезть со своего сиденья и вряд ли устремится в погоню. Мэтью не счел для себя зазорным подбросить кузнецу пищу для размышлений, с каковой целью, неспешно двигаясь к выходу, прихватил его грязные бриджи, после чего открыл дверь и покинул это место безобразнейшего преступления. В данном случае, при мысли о законных последствиях, ему было жаль не Хэзелтона, а бедную Люси.

Взглянув в сторону улицы Правды, Мэтью не увидел зарева пожара. В сарае он провел около часа, за каковое время школа вполне могла сгореть полностью. А завтра, как водится, пойдут суды и перетолки об «огненной руке Сатаны». Мэтью не сомневался, что рассвет застанет еще парочку фургонов покидающими Фаунт-Ройал.

Бриджи Хэзелтона он оставил посреди улицы Усердия и поспешил вымыть руки в ближайшем водопойном корыте. Затем направился к дому Бидвелла, посчитав свое любопытство касательно загадочного мешка в сарае утоленным целиком и полностью.

Поскольку час был поздний, а вызванное пожаром общее возбуждение уже улеглось, на улицах царило безлюдье. Лишь в двух домах Мэтью заметил свет, — возможно, там супруги строили планы скорейшего бегства из этого сжигаемого Сатаной города, — а остальной Фаунт-Ройал вновь погрузился в сон. Еще в одном месте на ступеньках крыльца сидел пожилой мужчина, куривший длинную глиняную трубку, а у его ног растянулся белый пес.

— Погода меняется, — только и молвил старик, когда Мэтью проходил мимо.

— Да, сэр, — ответил Мэтью, не сбавляя шага.

Он окинул взглядом небосвод и обнаружил, что тучи отступили еще дальше, и число мерцающих звезд умножилось. Появился и серповидный месяц тыквенного цвета. Воздух по-прежнему был прохладен и насыщен влагой, но легкий бриз теперь приносил запахи соснового леса, а не затхлой болотной жижи. Мэтью подумал, что, если изменившаяся к лучшему погода установится надолго, это должно поспособствовать выздоровлению судьи.

Он решил не рассказывать Вудворду о делишках кузнеца. Вообще-то, по долгу службы он был обязан доложить о таком преступлении — что наверняка завершилось бы пляской Хэзелтона в воздухе под перекладиной виселицы, — но сейчас мировому судье были совсем ни к чему лишние осложнения. Кроме того, потеря единственного кузнеца нанесла бы еще один тяжелый удар по Фаунт-Ройалу. Мэтью рассудил, что рано или поздно кто-нибудь из местных станет свидетелем непотребных забав Хэзелтона и сделает их достоянием гласности, ну а ему самому до поры лучше держать рот на замке.

Прежде чем проследовать до особняка и далее в постель, Мэтью подошел к источнику и остановился под дубом на травянистом берегу. В темноте квакал лягушачий хор, а где-то справа от Мэтью плескались твари покрупнее — должно быть, черепахи. В воде отражались луна и звезды, колышимые неторопливой рябью.

Как же так вышло, что испанские золотые и серебряные монеты — а заодно ложечка и осколок посуды — оказались в желудках черепах? Мэтью присел на корточки, сорвал пригоршню травинок и скользнул взглядом по черной поверхности воды.

«Я принес тебе подарок», — сказал Сатана в его сне.

Он вспомнил о монетах, в том же сне сыпавшихся из черепашьего нутра. Вспомнил, как Гуд показывал ему странные находки, а также свои собственные слова: «Это действительно вопрос, требующий ответа».

И ответ все еще не найден, подумал Мэтью. Откуда к черепахам попали эти монеты? Понятно, что они их проглотили. Но если весь их обитаемый мир сводится к одному озерцу, значит…

То-то и оно, подумал Мэтью. То-то и оно!

Догадка прогремела в его голове как пушечный выстрел. Конечно, он должен был услышать этот выстрел еще при обсуждении этих находок с Гудом, но тогда он был слишком отвлечен другими мыслями. Зато сейчас, в ночной тишине, эффект получился оглушительный.

Поскольку Гуд нашел испанское золото и серебро в желудках черепах, обитавших в источнике… значит монетам больше неоткуда взяться, кроме как из этого самого источника.

Мэтью рывком поднялся. Положил руку на ствол дуба, собираясь с мыслями. Эта догадка — как и разорванная надвое черепаха в его сне — была исполнена блестящих возможностей.

Одна золотая и одна серебряная монеты, один черепок и одна серебряная ложка — это не Бог весть какой клад, но кто знает, что еще таится на илистом дне озера, которому Фаунт-Ройал обязан своим существованием?

В этой связи ему отчетливо вспомнились слова Николаса Пейна в трактире Шоукомба, когда они рассуждали о той испанской монете: «Никто из чернофлажного братства в здравом уме не станет прятать добычу на землях краснокожих. Обычно пираты зарывают свое золото там, куда можно потом без проблем вернуться. Они не настолько глупы, чтобы соваться в те места, где плодами их успеха могут воспользоваться какие-нибудь дикари».

«Обычно зарывают»? А что, если не зарывать, а затопить клад на дне озера?

Эта мысль обожгла его мозг. Бидвелл решил построить Фаунт-Ройал вокруг источника, который — помимо всего прочего — должен был снабжать пресной водой торговые суда, приходящие из Вест-Индии.

Однако пресная вода нужна не только купцам, но и тем, на чьих мачтах реют флаги потемнее, не так ли? Почему бы не допустить, что источник был обнаружен и использовался пиратами задолго до того, как к нему проявил интерес Бидвелл? Если так, то источник мог послужить превосходным хранилищем для «плодов их успеха», по выражению Пейна.

Но пока это всего лишь очень смелые предположения. Хотя… как еще объяснить появление монет в желудках здешних черепах? Кормясь в иле на дне озера, они могли проглотить монеты по случайности, а то и намеренно, привлеченные их блеском. То же касается ложки и голубого черепка. Кто знает, что еще могло находиться на дне, спрятанное там для сохранности.

Другой вопрос: каким образом испанское золото попало к индейцу? Допустим, в озере действительно были спрятаны пиратские сокровища, а индейцы нашли и подняли их со дна еще до основания Фаунт-Ройала. Если так, в процессе подъема они вполне могли утерять кое-какие мелочи. Над этим надо будет подумать завтра утром, решил Мэтью, благо оно мудренее вечера. Что-то может знать Бидвелл, но к нему нужен очень осторожный подход.

Мэтью постоял еще немного, глядя на пруд, который теперь стал вместилищем еще одной загадки. Никаких ответов сегодня он уже не получит, так что пора возвращаться в постель, хотя заснуть ему вряд ли удастся.

Он продолжил путь по улице Мира к особняку, окна которого были темны. Счет времени он потерял, зная только, что уже давно перевалило за полночь. И вот на очередном шаге он внезапно остановился и замер, глядя прямо перед собой.

На фоне особняка показалась фигура в треуголке и черном плаще, быстро идущая в строну невольничьего квартала. Через пять-шесть секунд фигура исчезла за углом. Мэтью не разглядел, был ли у этого человека незажженный фонарь, но он сразу смекнул, кто это может быть. Хитрый лис вновь рыщет по округе, подумал он. Куда он идет и с какой целью?

Эта ночь и впрямь была полна возможностей, однако Мэтью понимал, что в данном случае ему грозит опасность куда большая, нежели топор пьяного кузнеца.

Во рту у него пересохло, кровь стучала в висках. Он огляделся, но больше никого на улице не заметил. Над сгоревшей школой еще виднелось красноватое свечение углей и кружили поднятые ветерком искры.

Надо проследить за лисом, Мэтью это понимал. И надо спешить, пока он не затерялся в болотах. Мимо сторожевой вышки он постарается проскользнуть незамеченным, что должен сделать и Мэтью, не полагаясь на крепкий сон дозорного.

Страх тонким лезвием вонзился в грудь Мэтью. Кто бы ни был этим ночным странником, он может проявить агрессию, если заметит слежку. Там, на болотистой пустоши, могло произойти что угодно, но уж точно ничего хорошего.

Однако размышлять и колебаться было некогда. Первым делом следовало побороть страх. Хитрый лис двигался быстро, и Мэтью нельзя было отставать.