Миссис Неттлз перехватила Мэтью у лестницы, когда он вернулся в особняк после посещения доктора Шилдса.

— Судья просил, чтобы вы зашли к нему сразу как появитесь. Вам не во вред будет знать, что давеча сюда нагрянул этот пастырь, и глотку он драл будь здоров.

— Этого следовало ожидать. Спасибо за предупреждение.

И Мэтью, собираясь с духом перед непростым разговором, начал подниматься на второй этаж.

— Ох, сэр! — спохватилась миссис Неттлз, прежде чем он преодолел половину лестничного пролета. — Я тут вспомнила одну вещь, которая может быть вам интересна. Это насчет преподобного Гроува…

— Продолжайте, — попросил Мэтью.

— Так вот, сэр… вы спрашивали про недругов преподобного, и я тогда сказала, что таковских не знаю. Но позднее мне припомнился один чудной случай где-то за три-четыре дня до его убийства.

— Что именно?

— В тот день он ужинал здесь с мистером Бидвеллом и мистером Уинстоном, обсуждали какие-то церковные дела. Преподобный пришел один — его супружница дома осталась. Помнится, после ужина все трое сидели перед камином в той комнате… — Она указала кивком. — Потом мистер Бидвелл и мистер Уинстон вышли из дома к подъехавшей повозке. А я спросила преподобного, не надо ли снова наполнить бокал. Он сказал, что нет, ему хватит. Я уже повернулась уходить, как он вдруг говорит: «Миссис Неттлз, как бы вы поступили, узнав нечто важное, что надо бы сообщить другим, но им от этого станет лишь хуже?» Именно так он и сказал.

— Вы попросили уточнить, что он имел в виду?

— Нет, сэр, это было бы невежливо с моей стороны. Я сказала только, что мне не пристало давать советы человеку Божьему, да и вообще я не могу судить, не зная сути дела.

— И что вам ответил преподобный?

— Он сидел молча и глядел на огонь. Но уже на выходе из комнаты я услышала его слова: «Не знать латыни». Причем сказал он это тихонько, я едва разобрала. Тогда я спросила: «Сэр?» На всякий случай — вдруг ему чего понадобилось? Но он не ответил, просто сидел там, смотрел в огонь и думал о своем.

Мэтью задумчиво хмыкнул:

— Вы уверены, что он произнес именно эти слова, а не что-то другое?

— Он сказал: «Не знать латыни». По крайней мере, мне так послышалось. А потом вернулся мистер Бидвелл, и я ушла на кухню.

— Вы сказали, что преподобный Гроув был убит через три-четыре дня после того?

— Да, сэр, именно так. Жена нашла его на полу в церкви. — Она наморщила лоб. — Как по-вашему, при чем тут может быть латынь?

— Даже не представляю, — сказал Мэтью. — Но, судя по всему, грозившая мистеру Гроуву опасность имела скорее физическую, нежели призрачную природу. Хорошо бы выяснить, что за открытие так его потрясло. Позвольте спросить: почему вы не сообщили мне об этом раньше?

— Просто выпало из головы, а нынче утром вдруг вспомянулось. Ведь преподобный много чего знал об очень многих людях. Но, как я вам уже говорила, врагов у него не было.

— Видимо, все-таки были, — рассудил Мэтью. — Только этот враг скрывался под личиной друга.

— Да, сэр, очень похоже на то.

— Спасибо за сведения, — сказал Мэтью, но размышлять над этим сейчас у него не было времени, ибо еще предстояла встреча с судьей. — Мне пора.

И он с мрачным лицом поднялся по лестнице.

Ранее он подробно обсудил здоровье судьи с доктором Шилдсом, по словам которого, болезнь была серьезной, но вполне поддавалась лечению. Доктор сказал, что придется еще раз пустить кровь, после чего состояние судьи будет то улучшаться, то ухудшаться, но в конечном счете он пойдет на поправку. Однако процесс выздоровления, по словам доктора, не может быть легким, особенно для заболеваний вроде этой болотной лихорадки. К счастью, судья — человек физически крепкий и не страдает никакими другими болезнями, посему можно рассчитывать на благотворное действие кровопусканий, и тогда он поправится через неделю-другую…

Подойдя к комнате Вудворда, Мэтью осторожно постучал в дверь.

— Кто там? — донеслось изнутри. Голос был слабый и сиплый, но вполне внятный.

— Это я, сэр.

Последовала многозначительная пауза.

— Войди.

Мэтью вошел в спальню. Вудворд полусидел в постели, подпираемый парой подушек. Рядом лежала коробка с документами; часть бумаг он держал на покрытых одеялом коленях. На прикроватном столике горели три свечи.

— Закрой дверь, пожалуйста, — сказал он.

Мэтью так и сделал.

Вудворд заставил своего секретаря еще какое-то время простоять у порога. Горло судьи вновь горело, нос не дышал, голова раскалывалась; его бросало то в жар, то в холод — воистину адское чередование, — а рассказ Исхода Иерусалима о недавнем поступке Мэтью дополнительно отразился на нервах и душевном состоянии судьи. Однако внешне он сохранял спокойствие и продолжал чтение, не желая хоть чем-то выказать свой гнев.

— Сэр, — начал Мэтью, — мне известно, что вас посетил…

— Я пока занят, — оборвал его Вудворд. — Позволь дочитать эту страницу.

— Да, сэр.

Мэтью уткнулся взглядом в пол, убрав руки за спину. Наконец он услышал, как судья с шелестом отложил бумаги и откашлялся — натужно и, суда по звуку, с болью.

— Как всегда, свою работу ты выполнил отлично, — начал Вудворд. — К протоколам не придерешься.

— Спасибо, сэр.

— Я закончу читать их сегодня, самое позднее — завтра утром. Ах, как же я буду рад наконец-то уехать из этой дыры!

Он поднял руку и помассировал больное горло. Ранее бритвенное зеркало показало ему неприглядную картину — мучнисто-бледное лицо, темные впадины под глазами, лихорадочная испарина на щеках и лбу. К тому же он чувствовал себя предельно усталым, ослабленным как болезнью, так и кровопусканиями. Сейчас ему хотелось лишь одного: вытянуться на постели и уснуть.

— Уверен, ты тоже будешь рад уехать отсюда, верно?

Хочет меня подловить, подумал Мэтью. Но это настолько очевидно, что вряд ли стоит изворачиваться.

— Я буду рад, когда свершится правосудие, сэр.

— Что ж, этого осталось ждать недолго. Завтра я вынесу вердикт.

— Однако, — сказал Мэтью, — вы обычно тратите на изучение протоколов не менее двух дней.

— Это что, непреложное правило? Мне вообще не обязательно читать эти записи, если на то пошло.

— И для вас совсем ничего не значит мое мнение — мое убеждение, — что Рейчел Ховарт не является ни убийцей, ни ведьмой?

— Показания свидетелей, Мэтью. — Вудворд похлопал по стопке бумаг. — Доказательства налицо. Ты сам их слышал, и ты их записывал. А вон там на комоде лежат ведьмовские куклы. Теперь скажи, чем ты можешь все это опровергнуть?

Мэтью промолчал.

— Ничем, — сказал Вудворд. — У тебя есть лишь мнение, ни на чем не основанное.

— Но вы же согласны, что некоторые показания не очень убедительны?

— Я считаю свидетелей заслуживающими доверия. А ты можешь как-то объяснить наличие совпадений в их историях?

— Не могу.

Вудворд сглотнул и поморщился от боли. Но приходилось говорить, пока голос не сел окончательно.

— Ты знаешь не хуже меня, что только так можно помочь этому городу. Мне это не доставит удовольствия. Но такова необходимость.

— Вы позволите задать еще несколько вопросов свидетелям, сэр? Я уверен, что Вайолет Адамс…

— Нет, — прозвучал решительный ответ. — Оставь девочку в покое. И я хочу, чтобы ты впредь, начиная с этой минуты, держался подальше от тюрьмы.

Мэтью глубоко вздохнул.

— Полагаю, я вправе ходить, куда мне вздумается, сэр, — сказал он и заметил, как гневно сверкнули глаза Вудворда даже при его болезненном состоянии. — Если причиной ваших ограничений стал рассказ Исхода Иерусалима, должен вам сообщить, что сам этот пастырь имеет грязные планы насчет миссис Ховарт. Он убеждал ее сознаться в преступлениях и воззвать к вашему милосердию, обещая выступить поручителем за ее вновь обретенную христианскую душу. И все это с целью сделать ее своей походной шлюхой.

Вудворд начал говорить, но его голос сорвался, так что пришлось подождать, когда он восстановится.

— Да мне плевать на этого Иерусалима! Ясно же, что он гнусный обманщик. Это я понял сразу, как только его увидел. Я о твоей душе беспокоюсь.

— Моя душа не нуждается в чьей-либо защите, — ответил Мэтью.

— Неужели? — Вудворд уставился в потолок, собираясь с мыслями.

— Мэтью, — сказал он, — я за тебя боюсь. Эта женщина… может тебе навредить, стоит лишь ей захотеть.

— Я способен позаботиться о себе.

Здесь Вудворд не удержался от смеха, несмотря на жестокую боль.

— Знаменитые последние слова, услышанные миллионами отцов от своих сыновей!

— Я не ваш сын, — произнес Мэтью, двигая желваками на скулах. — И вы мне не отец. У нас с вами профессиональные отношения, сэр, и не более того.

Вудворд не ответил, а только закрыл глаза и откинулся на подушку. Его дыхание было медленным и ровным, хотя и сопровождалось хрипами. Потом он открыл глаза и посмотрел прямо на Мэтью.

— Время пришло, — сказал он.

— Что, сэр?

— Время, — повторил Вудворд, — пришло. Пора рассказать тебе то… что, пожалуй, следовало рассказать раньше. Присядь, если хочешь.

Он кивнул в сторону приставленного стула, и Мэтью сел.

— С чего бы начать? — спросил сам себя мировой судья. — Ну да, с самого начала, конечно. Когда-то я был преуспевающим стряпчим и жил в Лондоне с женой, которую звали Анна. У нас был очень уютный дом, а позади него садик с фонтаном. Обучение в Оксфорде не пропало даром.

Он слабо, печально улыбнулся, прежде чем продолжить.

— На третьем году брака у нас появился сын, которого мы назвали Томасом, в честь моего отца.

— Сын? — удивился Мэтью.

— Да. Славный мальчуган. Очень умный и очень… серьезный, я бы так сказал. Он любил, когда я ему читал, и любил слушать мамино пение.

В голове Вудворда зазвучало мелодичное сопрано жены, а перед его мысленным взором возникли разводы теней на обрамляющих фонтан итальянских плитках.

— То были счастливейшие дни в моей жизни, — произнес он, смягчая голос настолько, насколько позволило страждущее горло. — На пятую годовщину свадьбы я подарил Анне серебряную музыкальную шкатулку, а она мне — расшитый золотом камзол. Помню момент, когда я развернул подарок. Я тогда подумал… что никто в этом мире никогда не был так счастлив. Так обласкан судьбой. У меня была любимая семья, собственный дом, имущество, успешная карьера. Я сполна вкусил радостей жизни, я был богат. Во многих смыслах богат.

Мэтью не сказал ничего, но теперь ему стали гораздо понятнее переживания Вудворда из-за драгоценного камзола, оставшегося в руках Шоукомба.

— Через четыре года, — продолжил Вудворд, мучительно сглотнув, — Анна и мои партнеры уговорили меня стать соискателем мантии. Я сдал необходимые экзамены… и начал практиковаться в качестве помощника судьи. А в должный срок мне сообщили, что при ближайшей оказии я получу повышение. — Он с усилием втянул воздух и сипло выдохнул. — Долго ждать не пришлось. Тем же летом нагрянула чума, и сразу открылось много вакансий.

Вудворд умолк, охваченный воспоминаниями, как сонмом шепчущих призраков.

— Чума, — повторил он, глядя в пространство. — Лето закончилось, и с наступлением сырой холодной осени эпидемия прочно обосновалась в городе. Сначала на телах появлялись чумные бубоны, затем были судороги, мучительная агония и смерть. В сентябре мой лучший друг умер у меня на глазах. За две недели этот крепкий, атлетичный мужчина усох и превратился в стенающий скелет. А потом… однажды утром в октябре… я услышал крик служанки в спальне Томаса. Я бросился туда. Уже зная. И заранее страшась того, что увижу.

Его голос сел до слабого шепота, в горле пылал адский огонь, но он считал необходимым продолжить рассказ.

— Томасу было двенадцать лет. Чума не считалась ни с возрастом, ни с положением в обществе, ни с богатством… ни с чем. И она набросилась на Томаса… как будто стремясь вместе с ним уничтожить и его мать, и меня. Все, что могли сделать врачи, это лишь притупить боль опиумом. Но страдания его не прекратились. Отнюдь нет.

Он вновь прервался, чтобы сглотнуть, и почувствовал, как едкая слизь проскальзывает в горло.

— Принести вам чего-нибудь попить? — спросил Мэтью, вставая.

— Нет. Сиди. Я должен высказаться, пока могу говорить.

Он подождал, когда Мэтью вновь усядется.

— Томас боролся, — продолжил он. — Но, конечно… победить он не мог. Его кожа так воспалилась, что ему было больно поворачиваться в постели. Однажды… он так сильно бился в судорогах, что кожа… начала слезать со спины, как кора с гнилого дерева. Повсюду были кровь и гной, и еще запах… этот запах… это зловоние смерти.

— Сэр, — вмешался Мэтью, — вам не стоит…

Вудворд остановил его жестом.

— Позволь мне закончить. Томас прожил десять дней после того, как заразился. Нет, «прожил» — неточное слово. Промучился. Эти дни и ночи слились для нас в один непрерывный кошмар. Его рвало потоками крови. Глаза настолько опухли от слез, что уже не открывались. Он лежал на испачканных простынях, потому что нам никто не помогал, а сами мы не успевали стирать белье. В последний день… судороги стали уже непрерывными. Он так крепко вцепился в железные прутья изголовья, что когда его тело выгибалось и дергалось… вся кровать подпрыгивала вместе с ним… как игрушечный чертик на пружинке. Я помню его лицо в тот предсмертный час. Его лицо…

Вудворд крепко зажмурил глаза, пот блестел на щеках, и Мэтью еле хватало сил смотреть на него — столь ужасным было это зрелище скорби, которую он так долго держал запертой в глубине души.

— О, Боже, его лицо… — прохрипел судья. Его глаза открылись, и Мэтью заметил, что они покраснели при воспоминании об этой пытке. — Чума… сожрала почти все его лицо. Под конец он… был мало похож на человека. Умирая… и корчась в судорогах… он цеплялся за прутья кровати со всей оставшейся в нем силой. Я видел, как его пальцы сжимались… сжимались… и он смотрел на меня.

Вудворд качнул головой, отмечая эту деталь.

— Говорить он не мог, но я видел его вопрос, обращенный ко мне, словно я был Всемогущий Господь. Он спрашивал: «За что?» И на этот вопрос — немыслимый, непостижимый вопрос — ответить я не мог. Минут через десять… он испустил последний стон и наконец нас покинул. А ведь у меня были такие планы насчет него. Такие планы! И я любил его — любил даже сильнее, чем сам это сознавал… Его смерть… и то, как он умер… — продолжил Вудворд, — это не могло не отравить нашу оставшуюся жизнь. Анна всегда была физически хрупкой… а теперь пострадал и ее рассудок. Ее дух омрачился — как и мой. И она начала во всем винить меня. Ей стало невыносимо жить в том доме, все чаще у нее случались приступы ярости. Думаю… она была настолько сломлена… так разгневана на Бога… что ее жизнь постепенно свелась к удовлетворению примитивных инстинктов. — Он сделал паузу, чтобы сглотнуть. — Она пристрастилась к выпивке. Стала появляться в сомнительных заведениях… с недостойными людьми. Я хотел ей помочь, убеждал ее обратиться за поддержкой к церкви, но от этого стало только хуже. Наверно… ей нужно было ненавидеть кого-то на этой земле так же сильно, как она ненавидела Бога. В конце концов, она ушла из дома. Ее видели пьяной в одном злачном районе, а сопровождал ее один тип с очень дурной репутацией. Начала страдать и моя карьера. Пошли слухи, что я тоже прикладываюсь к бутылке — порой это и вправду случалось — и что я беру взятки. А вот этого не было никогда. Просто удобная ложь для моих недоброжелателей. У меня накопились долги, как это обычно бывает, когда жизнь катится под откос. Я распродал почти все, что имел. Дом, сад, фонтан, кровать, на которой умер Томас… все равно их вид был мне только в тягость.

— Но при этом вы сохранили камзол, — заметил Мэтью.

— Да. Потому что… да я и сам не знаю почему. Хотя нет, знаю. Это был единственный предмет из моего прошлого… никак не связанный с тягостными воспоминаниями. Это было… как дыхание вчерашнего дня, когда весь мир еще цвел и благоухал.

— Простите, — сказал Мэтью. — У меня и в мыслях не было…

— Разве ты мог знать? Со временем… мне стали все реже доверять слушания дел. Должен сказать, что большая часть вины лежит на мне самом: я позорил себя, появляясь в зале суда сразу после общения с Братцем Ромом. И тогда я решил… раз уж мои перспективы в Лондоне покрылись мраком, почему бы не стать светочем правосудия в колониях? А перед отъездом… я попытался найти Анну. Мне было известно, что она связалась с компанией женщин своего сословия, которые… утратили мужей во время эпидемии… а нужда и горе превратили их в пьянчужек и торговок собственным телом. К тому времени она была для меня уже совершенно потеряна. Да она потеряла и саму себя.

Он тяжело вздохнул.

— Думаю, этого она и хотела. Забыть себя, а вместе с этим и свое прошлое.

Он смотрел мимо Мэтью куда-то в бесконечную даль.

— Однажды я ее вроде бы заметил. Среди толпы в гавани. Но я не был уверен. И не стал проверять. Просто ушел оттуда. А вскоре сел на корабль… и отбыл в Новый Свет.

Вудворд откинул голову на подушку и вновь закрыл глаза. Сглотнул слизь и попытался откашляться, но безуспешно. Он уже почти полностью лишился голоса, но заставлял себя продолжать, поскольку очень боялся за душу Мэтью и хотел донести до него то, что считал важным.

— Представь себе мое удивление… когда Манхэттен не оказался вымощенным золотом. Я обнаружил… что Новый Свет ничем не отличается от Старого. Те же страсти и те же преступления. Те же грехи и те же мерзавцы. Только здесь… намного больше возможностей грешить… и намного больше простора для этого. Одному Богу известно, что принесет нам следующий век.

— Я говорил об этом с Гудом, — сказал Мэтью, чуть заметно улыбнувшись. — Его жена уверена, что весь мир сгинет в пламени, а по его словам, нас может ожидать «век чудес».

Вудворд раскрыл налитые кровью глаза.

— Чего не знаю, того не знаю… Но воистину будет чудом, если Фаунт-Ройал доживет до начала нового века. Этот городок вымрет полностью, если с Рейчел Ховарт не будет покончено.

Улыбка стерлась с лица Мэтью.

— Значит, забота о будущем этого поселения и есть главная причина, по которой вы приговорите женщину к смерти, сэр?

— Конечно нет. То есть причина не только в этом. Налицо показания свидетелей… колдовские куклы… и ее богопротивные выходки. Не говоря уже об ее влиянии на тебя.

— О чем вы говорите? Не вижу, как мое стремление выяснить правду может быть истолковано…

— Перестань и помолчи, — сказал Вудворд. — Пожалуйста. Чем дольше ты об этом говоришь, тем менее ты убедителен для кого-либо… и для меня тем паче. Смею предположить, что не только Иерусалим имеет виды на эту женщину… хотя мне кажется, скорее она имеет виды на тебя.

Мэтью покачал головой:

— Вы глубоко ошибаетесь.

— Я вел достаточно много дел, чтобы удостовериться, каким ослепляющим может быть пламя соблазна. И как сильно оно обжигает.

Вудворд вновь помассировал горло.

— Мой голос вот-вот сядет совсем, но я должен рассказать тебе одну историю, — прошептал он. — Жил однажды некий купец. Трудолюбивый и предприимчивый малый. Его работа… вынуждала его вставать спозаранку, и потому он всегда рано ложился спать. Но однажды вечером… он бодрствовал дольше обычного… и до него донеслись чудесные звуки, каких он не слышал ранее: то пела ночная птица. Следующим вечером он отошел ко сну еще позже… чтобы дольше слушать это пение. То же самое повторилось и сутки спустя. Его настолько… опьянил голос ночной птицы, что в течение дня он уже не мог думать ни о чем другом. Потом он стал уже все ночи напролет слушать это пение. А при свете солнца работа валилась у него из рук. Вскоре он совсем забросил дела и целиком отдался прекрасному голосу ночной птицы… что самым печальным образом угробило его карьеру, его здоровье… и в конечном счете его жизнь.

— Чудненькая басня, — коротко заметил Мэтью. — И в чем ее мораль?

— Ты знаешь в чем. Да, это всего лишь басня, но в ней заключена великая правда и предостережение. — Он проницательно взглянул на Мэтью. — Не получается любить просто пение ночной птицы. За этим неизбежно следует любовь к ночной птице как таковой. А под конец… придется полюбить и саму ночь.

— Вы ошибаетесь насчет моих мотивов. Я заинтересован лишь в том, чтобы…

— …Чтобы помочь ей, — прервал его Вудворд. — Установить истину. Принести пользу. Называй это как хочешь… Рейчел Ховарт — твоя ночная птица, Мэтью. Никчемным бы я был опекуном, если бы не предупредил об опасности, видя, что тебя вот-вот поглотит тьма.

— Поглотит тьма? — поднял брови Мэтью. — Думаю, вы преувеличиваете эту опасность, сэр.

— Скорее я ее преуменьшаю.

Вудворд смотрел в потолок, силы его почти иссякли. Он чувствовал себя так, будто его телесная оболочка уподобилась обжигаемому над огнем глиняному горшку, внутри которого застряла его истинная сущность, мечтая о глотке свежего, прохладного воздуха.

— Эта женщина тебя околдовала, преследуя своекорыстные цели. Она хочет лишь одного: чтобы ты помог ей избежать костра… а это станет греховным деянием, которое навеки заклеймит тебя в глазах Господа.

Мэтью встал, не желая более слушать этот вздор. Он уже был готов потихоньку покинуть комнату, однако передумал, понимая, что судья искренне стремится ему помочь и что сам он впоследствии пожалеет о своем уходе.

— Сэр, можно задать вам один вопрос, на который прошу ответить обдуманно, без спешки?

Последовал согласный кивок.

— Скажите мне честно — от всей души и от всего сердца — вы верите, что Рейчел ведьма?

— В твоем вопросе… перевешивает эмоциональная сторона, — произнес Вудворд. — А я стою на стороне закона и несу ответственность за его исполнение. Улики указывают на то, что эта женщина — ведьма. Следовательно, я обязан действовать по всей строгости закона.

— Да забудьте хоть на миг о судейской мантии и просто скажите, что думаете вы лично!

— Я удовлетворен результатами расследования, — твердо заявил судья. — Да, кое-каких деталей не хватает. Да, есть еще вопросы, на которые хотелось бы получить ответ. И свидетелей маловато. Но… я должен принять решение, исходя из того, чем располагаю. А я располагаю… это очевидно для нас обоих… показаниями и вещественными доказательствами, которые любой судья сочтет достаточными для отправки ее на костер. Она это понимает. И потому ищет путь к спасению… для этого используя тебя.

— А я-то считал, что Сатана всегда может ее освободить, если она действительно ему служит.

— Слуг он ценит дешево, — сказал Вудворд. — Думаю… в этом случае Сатане выгоднее устраниться и позволить ночной птице говорить за него.

Мэтью собрался парировать выпад, но понял, что это бесполезно. Их с Вудвордом совместное путешествие закончилось тупиком, и дальше их пути должны были разойтись.

— Мне надо дочитать протоколы, — сказал судья. — Не хочу выносить вердикт до того, как все проверю.

— Можно мне просмотреть те страницы, которые вы уже прочли?

— Если хочешь. — Вудворд взял стопку листов и протянул их своему секретарю. — Но учти… отныне больше ни слова на эту тему. Ты меня услышал?

— Да, сэр, — сказал Мэтью, хотя это согласие отозвалось горечью во рту.

— И ты впредь не будешь посещать в тюрьме миссис Ховарт?

С этим возникла загвоздка. Однако Мэтью ответил без раздумий:

— Извините, но этого я обещать не могу.

Судья поджал губы, испустив тоскливый вздох. Впрочем, он уже знал, до каких пределов может простираться покорность Мэтью.

— Это твой выбор, — прошептал он. — Молю Бога, чтобы он был мудрым. — Он махнул рукой в сторону двери. — Ступай. Мне нужно отдохнуть.

— Да, сэр.

Мэтью еще несколько мгновений смотрел на Вудворда, как будто изучая все мельчайшие детали его лица.

— Что еще? — спросил Вудворд.

— Я должен спросить вас об этом, сэр. Скажите, в тот раз вы пришли в сиротский приют, чтобы найти секретаря или же искали замену своему сыну?

— Моего сына… заменить невозможно никем.

— Я это понимаю. Но мы оба знаем, что вы могли бы нанять опытного секретаря через любую юридическую контору. Я просто должен был задать этот вопрос, вот и все.

Он повернулся и пошел к двери.

— Мэтью… — Вудворд приподнялся, хотя его лицо при этом побледнело от боли. — Я не знаю… пришел ли я туда в поисках сына. Возможно, так оно и было. Но я знаю, что хотел кого-нибудь воспитать. Хотел… о ком-нибудь заботиться… защищать его от всей грязи этого мира. Ты меня понимаешь?

— Понимаю, — сказал Мэтью. — И хочу вас поблагодарить за заботу обо мне. Если бы вы не забрали меня оттуда, страшно представить, что могло бы со мной случиться.

Вудворд вновь откинулся на подушки.

— Весь мир открыт перед тобой. Тебя ждет блестящее будущее. Об одном умоляю: остерегайся тех, кто может это будущее уничтожить.

Мэтью покинул комнату с пачкой бумаг в руке, а у себя в спальне зажег свечу, умылся холодной водой и распахнул ставни. Уже почти стемнело, но он все равно устремил взор поверх крыш невольничьего квартала в направлении сторожевой вышки и болота за ней. Сейчас ему казалось, что предательская топь может внезапно разверзнуться под человеком в любое время и в любом месте. В этом мире не было легких ответов ни на один вопрос. Более того: год от года вопросы становились все сложнее.

Он был уверен, что судья посетил приют именно с целью найти себе нового сына. Но тогда для него должна быть невыносимой сама мысль о возможной утрате и этого воспитанника по злой прихоти судьбы. Но при всех своих чувствах к Вудворду Мэтью не собирался — да и просто не мог — отвернуться от Рейчел. Пусть он стал для судьи заменой сыну… но в то же время, будучи взрослым мужчиной, он должен поступать так, как считает правильным.

А это означало, что он должен упорно искать доказательства невиновности Рейчел и не сдаваться вплоть до момента ее казни.

Ночная птица или нет, но она действительно с ним говорила. Даже в эту минуту он слышал голос Рейчел, страдающей во тьме тюремной клетки. А как он поступит завтра, когда судья прикажет ему составить смертный приговор и подписать этот документ в качестве свидетеля строкой ниже подписи Вудворда?

Он поместил свечу в изголовье кровати и прилег — осторожно, поскольку рубцы на спине все еще горели. Затем начал просматривать судебные документы в надежде обнаружить какую-то зацепку, которая укажет на ранее незамеченный факт, способный стать ключом к свободе Рейчел.

Однако он сильно сомневался, что таковой обнаружится.

Время поджимало. Если Сатана действительно обретался в Фаунт-Ройале, ему было впору глумливо ухмыляться. А если Сатана тут был ни при чем… то ухмылялся кто-то другой. Хитрющая лиса, как выразилась миссис Неттлз.

Но Мэтью верил, что даже самая ловкая лиса оставляет следы. И он должен эти следы найти, используя свои инстинкты ищейки. Если же он потерпит неудачу, Рейчел погибнет, а Мэтью будет ждать участь, страшившая его даже больше адского пламени: до самой гробовой доски биться над разгадкой неразрешимых вопросов.