Теплая ванна, приготовленная для него в каморке рядом с кухней, была скорее прохладной, а в процессе бритья он порезал подбородок, но после всех процедур, облачаясь в чистую одежду, Мэтью ощутил себя посвежевшим и бодрым. Он позавтракал яичницей с колбасой и солониной, выпил две чашки чая, сдобрив его хорошим глотком рома, и решил проведать Вудворда, благо утро было уже в самом разгаре. На его стук никто не откликнулся, однако дверь была не заперта. Заглянув в комнату, Мэтью увидел спящего судью с коробкой документов под боком. Очевидно, он приступил к чтению протоколов — несколько листов лежали россыпью под его правой рукой, — но общая слабость взяла свое. Мэтью тихо подошел к кровати и вгляделся в изжелта-бледное лицо больного.

Рот судьи был приоткрыт. Хворь не отпускала его и во сне, судя по хриплому, с присвистом, дыханию. Внимание Мэтью привлекли коричневые пятна на наволочке рядом с его левым ухом. В комнате стоял густой тлетворный запах — засохшей крови, гноя и… смерти?

Эта мысль ужаснула Мэтью. О таком грех было подумать даже мельком, а тем паче углубляться в подобные размышления. Он перевел взгляд на истертые половицы, слушая, как судья борется за каждый глоток воздуха.

В сиротском приюте Мэтью видел, как некоторые мальчики болели и угасали схожим образом. Он подозревал, что заболевание Вудворда было спровоцировано холодным дождем, насквозь промочившим их во время ночного побега из трактира Шоукомба. Вспомнив об этом, он мысленно вновь пожелал подлому душегубу вечных мук в самом жарком адском пламени. Теперь он с возрастающей тревогой осознал, что состояние судьи впредь будет только ухудшаться, если его в ближайшее время не перевезти в Чарльз-Таун. Он полагал — или, скорее, предполагал, — что Шилдс знает свое дело, однако же, по собственному признанию доктора, Фаунт-Ройал постепенно превращался в придаток местного кладбища. Кроме того, Мэтью часто вспоминалась одна фраза судьи касательно доктора Шилдса: «Что побудило его отказаться от, вероятно, обширной и благополучной практики в городе ради мучений и тягот фронтира?»

И в самом деле, что?

Вудворд издал нечто среднее между стоном и шепотом.

— Анна… — пробормотал он.

Мэтью вгляделся в его лицо, черты которого при свете единственной лампы казались хрупкими, как тонкостенный костяной фарфор.

— Анна… — повторил Вудворд. Его голова с силой вдавилась в подушку. — Оххх! — Это был возглас, исполненный тоски и страдания. — Больно… ему больно, Анна… так больно…

Его голос умолк, тело вновь расслабилось, и он погрузился в более спокойный и милосердный сон. Мэтью осторожно обогнул кровать, сложил рассыпанные бумаги в аккуратную стопку и пристроил ее рядом с правой рукой Вудворда.

— Что-нибудь нужно, сэр? — донесся голос от порога комнаты, где стояла миссис Неттлз. Она говорила полушепотом, дабы не потревожить спящего.

Мэтью помотал головой.

— Хорошо, сэр.

Миссис Неттлз уже двинулась прочь, но Мэтью задержал ее фразой «Одну минуту, пожалуйста» и вслед за ней вышел в коридор.

— Хочу сказать, что у меня и в мыслях не было обвинять вас в краже золотой монеты. Своим замечанием я лишь указал на то, что такое вполне по силам и женщине.

— Женщине моих размеров, вы это имели в виду? — Черные глаза миссис Неттлз, казалось, вот-вот просверлят дыру в собеседнике.

— Да, именно это.

— Ну так вот: я монету не крала, что бы вы там ни думали на сей счет. А теперь, если позволите, меня ждет работа.

Она развернулась и пошла по коридору к лестнице.

— Как и меня, — сказал Мэтью ей вслед. — Мне нужно будет очень потрудиться, чтобы доказать невиновность Рейчел Ховарт.

Миссис Неттлз остановилась и через плечо взглянула на него — удивленно и недоверчиво.

— Так и есть, — заверил ее Мэтью. — Я считаю миссис Ховарт невиновной и собираюсь это доказать.

— Доказать? Но как?

— Сейчас не могу посвятить вас в детали, но я подумал, что вам стоит знать о моих намерениях. По такому случаю можно задать вам один вопрос?

Она не ответила, но и не сдвинулась с места.

— Полагаю, мало что из происходящего здесь ускользает от вашего внимания, — сказал он. — Я говорю не только об этом доме, но и о Фаунт-Ройале в целом. Вам наверняка известны все истории о приписываемом миссис Ховарт колдовстве. Почему же тогда вы так решительно отказываетесь считать ее ведьмой, хотя большинство горожан в этом совершенно уверены?

Миссис Неттлз взглянула в сторону лестницы, проверяя, не сможет ли кто-нибудь услышать их разговор, и только потом дала осторожный ответ.

— Я повидала всякое зло, творимое заблудшими людьми, сэр. Это случалось здесь задолго до того, как начали обвинять миссис Ховарт. Да, сэр, это уже давно назревало. А после гибели преподобного для местных все в одночасье стало ясно и понятно.

— Вы о том, что они нашли, на кого свалить вину за убийство?

— Ну да. Видите ли, миссис Ховарт лучше всех подходила для этого. Им нужен был кто-то непохожий на прочих, кто-то всех раздражающий. А поскольку она смуглая и почти испанка по крови… кого, как не ее, обвинить в этих преступлениях? Наверняка тот, кто разделался с преподобным, также убил и мистера Ховарта, а потом подкинул в дом тех кукол, чтобы свалить вину на миссис Ховарт. Меня-то не проймешь болтовней Кары Грюнвальд о «божьих видениях» и прочей ерунде. Она всегда была наполовину чокнутой, а на вторую половину — просто дурой. Я не знаю, как удалось кому-то все это провернуть. Одно ясно: в наш курятник забралась какая-то хитрющая лиса. Вы меня понимаете, сэр?

— Понимаю, — сказал Мэтью. — Однако вы так и не объяснили, на чем основана ваша вера в невиновность Рейчел.

Губы женщины сжались в твердую тонкую линию. Она вновь посмотрела в сторону лестницы, прежде чем заговорить.

— Была у меня старшая сестра, ее звали Джейн. Вместе со своим мужем, Мерриттом, она приехала сюда из Англии и поселилась в Хэмптоне, это в Массачусетской колонии. Джейн была первостатейной пряхой, могла спрясть самую тонкую нить и связать какую угодно вещь. Она умела предсказывать погоду по облакам и угадывала приближение бури по птицам. Потом еще и повитухой заделалась, когда Мерритт помер от горячки. Так вот, ее повесили в восьмидесятом году, там же, в Хэмптоне, — мол, она была ведьмой и своей порчей заставила одну женщину родить ребенка от Дьявола. Это они так сказали. Ее единственный сын — мой племянник — тоже был обвинен во всяких злодействах и отправлен в бостонскую тюрьму, где он и помер через год. Я пыталась найти их могилы, но никто не смог мне сказать, где они похоронены. Никому не было до этого дела. А знаете, в чем был страшный грех моей сестры?

Мэтью ничего не сказал, просто ожидая продолжения.

— Она просто была не такая, как все, понимаете? — сказала миссис Неттлз. — Ее предсказания погоды, ее искусное прядение и мастерство повитухи — все это делало ее непохожей на прочих. Только за это ей и накинули петлю на шею в Хэмптоне, а когда наш отец узнал из письма о ее казни, он тут же слег от удара. Мы с мамой вдвоем, как могли, тянули всю работу на ферме. Попозже отец малость оправился и прожил еще четыре года, но я больше ни разу не видела на его лице улыбки, потому что память о виселице не покидала нас никогда. Мы не могли забыть о том, что ее казнили как ведьму, ведь мы-то знали, что она была доброй христианской душой. И вы думаете, кто-нибудь там за нее вступился, сэр? Думаете, хоть кто-нибудь попытался докопаться до правды? — Она покачала головой и скривила губы в горькой улыбке. — Нет, сэр, ни один мужчина и ни одна женщина за нее не вступились, потому что они боялись того же, чего боимся все мы в этом городе: любой, кто скажет слово в ее защиту, будет назван нечестивцем, которого надобно вздернуть с ней заодно. Да, сэр, и тот человек тоже это знает. — Миссис Неттлз вновь устремила на Мэтью яростный взор. — Я говорю о хитрющей лисе. Этот человек знает, что случилось в Салеме, да и в дюжине других мест. Никто не рискнет заступиться за миссис Ховарт, потому что своя шея дороже. Они лучше сбегут из этого города — и не велика беда, что совесть нечиста. Я бы и сама давно сбежала, если бы хватило духу отказаться от жалованья мистера Бидвелла… да вот не хватает, и потому я все еще здесь.

— Свидетели настаивают, что все, ими увиденное, не было сном или наваждением, — сказал Мэтью. — У вас есть объяснение этому?

— Будь у меня хоть какие-то объяснения — и доказательства, — я бы сделала так, чтобы о них узнал мистер Бидвелл.

— Именно это я и пытаюсь сделать сейчас. Как я понял, Рейчел здесь всегда недолюбливали и старались отвадить ее от посещений церкви, но не припомните ли тех, кто питал к ней особо сильную ненависть и мог подстроить обвинение в ведьмовстве?

— Нет, сэр, таких не припоминаю. Как я сказала, многие раздражались из-за ее смуглоты, считали ее почти испанкой. И то, что она хороша собой, также многим не нравилось. Но в голову не приходит никто, способный ненавидеть ее так сильно.

— Как насчет мистера Ховарта? — спросил Мэтью. — У него были недоброжелатели?

— Пара-тройка была, но, насколько я знаю, все они уже либо умерли, либо покинули город.

— А преподобный Гроув? Кто-нибудь выказывал к нему неприязнь?

— Таких не было, — уверенно заявила миссис Неттлз. — Преподобный и его жена были прекрасными людьми. И ума ему было не занимать. Будь преподобный жив сейчас, он бы первым встал на защиту миссис Ховарт, как пить дать.

— К сожалению, его нет в живых. Полагаю, он постарался бы успокоить людей, тогда как Исход Иерусалим доводит их до неистовства.

— Да, сэр, он прямо как с цепи сорвался, — согласилась миссис Неттлз. — Еще позвольте вопрос: мне накрывать стол к обеду с расчетом на вас?

— Нет, в этом нет необходимости. У меня есть кое-какие дела в городе. А вы не могли бы приглядывать за судьей время от времени?

— Да, сэр. — Она бросила взгляд на закрытую дверь спальни. — Боюсь, плохи его дела.

— Знаю. Вся надежда на то, что методы доктора Шилдса помогут ему продержаться до возвращения в Чарльз-Таун.

— Я уже встречала эту болезнь у других, сэр, — сказала она и умолкла, но Мэтью догадался о том, что было недосказано.

— Вернусь ближе к вечеру, — сказал он, после чего оба направились к лестнице и спустились на первый этаж.

Дневная погода была все такой же сумрачно-унылой, на сей раз вполне соответствуя настроению Мэтью. Он миновал источник и, дойдя до перекрестка, свернул на улицу Усердия. Существовала опасность столкновения с Хэзелтоном, но Мэтью удалось беспрепятственно миновать его дом и кузницу. Однако его порядком заляпало грязью из-под колес проехавшего мимо фургона со скарбом семейства (отец, мать и трое детишек), которое выбрало этот день для бегства из Фаунт-Ройала.

В целом, город под этим хмурым небом казался почти заброшенным, проявляя лишь слабые признаки жизни. По обеим сторонам улицы Усердия Мэтью видел заросшие сорняками участки и покинутые жилища — следствие затяжной непогоды, фатального невезения и страха перед нечистой силой. С продвижением все дальше по улице в сторону фруктовых садов и крупных плантаций, которые должны были стать гордостью Фаунт-Ройала, ощущение упадка и тщетности всех вложенных трудов только усиливалось. Тут и там вдоль дороги громоздились кучи коровьего и конского навоза с нередкими вкраплениями отходов человеческой жизнедеятельности. Мэтью миновал фургон и походный лагерь Исхода Иерусалима, но сам проповедник ему на глаза не попался. А при виде мертвой свиньи с разорванным брюхом и пары облезлых дворняг, торопливо пожирающих ее внутренности, Мэтью пришел к выводу, что дни Фаунт-Ройала сочтены вне зависимости от любых усилий Бидвелла по его спасению, — просто потому, что летаргия обреченности уже окутала город, как саван мертвеца.

Заметив пожилого мужчину, занятого чисткой седла перед сараем, Мэтью спросил, как добраться до дома Мартина Адамса.

— Дальше по улице. У него синие ставни, — ответил этот престарелый джентльмен. А потом добавил: — Видел, как вам всыпали плетей нынче утром. Вы ничего так держались, без воплей. А ведьму-то скоро сожжем?

— Это зависит от судьи, — сказал Мэтью, уже удаляясь.

— Надеюсь, все решится через пару дней. Я тоже буду там, без сомнения.

Он продолжил путь. Следующий дом — некогда побеленный, но теперь зияющий крупными уродливыми пятнами отвалившейся побелки — выглядел уже давно покинутым. Дверь была приотворена, но все ставни оставались закрытыми. Мэтью предположил, что это и было жилище Гамильтонов, где произошла описанная Вайолет встреча. Еще через три участка он увидел дом с синими ставнями, подошел и постучал в дверь.

Когда дверь открылась, перед ним стояла сама Вайолет. Она удивленно распахнула глаза и начала пятиться вглубь дома, но Мэтью остановил ее словами:

— Здравствуй, Вайолет. Можно с тобой поговорить?

— Нет, сэр, — ответила она, явно тяготясь его присутствием и связанными с ним воспоминаниями. — Мне надо идти, сэр.

Она попыталась закрыть перед ним дверь, но Мэтью придержал ее рукой.

— Пожалуйста, — сказал он. — Одну минутку.

— Кто там? — донесся изнутри пронзительный женский голос. — Вайолет, кто там?

— Это человек, который спрашивал меня в тюрьме, мама!

Почти сразу же девочка была одним махом подвинута в сторону, и на пороге возникла женщина — худая и костлявая, под стать ее супругу. Констанс Адамс была одета в желто-коричневое платье, белый чепчик и мятый грязный передник, а в руке она держала метлу. Выглядела она старше своего мужа — возможно, лет под сорок — и могла бы даже показаться симпатичной, но впечатление портили слишком длинный заостренный подбородок и безудержный гнев в светло-голубых глазах.

— Чего надо? — выпалила она, при этом так лязгнув зубами, будто разом отхватила кусок от ломтя вяленой говядины.

— Извините за вторжение, — сказал он. — Я бы хотел задать вашей дочери еще один вопрос касательно…

— Нет! — отрезала она. — Вайолет уже хватило вопросов. Эта женщина — проклятье и чума на наши головы, и я желаю ей смерти. А теперь убирайтесь!

Но Мэтью продолжал упираться рукой в дверь.

— Только один вопрос, — произнес он настойчиво, заметив позади матери девочку, уже готовую дать стрекача. — Вайолет говорила мне, что в доме Гамильтонов ей слышался поющий мужской голос. Я тогда попросил ее еще подумать об этом и попытаться вспомнить, что именно она слышала.

— Вы же ее терзаете, разве не понятно? Ото всех этих вопросов у нее голова раскалывается, это для нее сущая пытка!

— Мама? — подала голос Вайолет, у которой на глаза уже навернулись слезы. — Не ругайся, мама!

— А ты заткнись! — Женщина нацелила ручку метлы в грудь Мэтью. — Вайолет спать по ночам не может от головных болей! И доктор Шилдс ничем не смог ей помочь! Если все время думать и вспоминать о таких жутких вещах, мы все скоро умом тронемся!

— Я могу понять сложность вашей ситуации, но я должен…

— Вы должны только одно: развернуться и уйти прочь! — еще больше повысила голос она. — Если бы ведьму прикончили еще три месяца назад, наш город был бы в порядке, а посмотрите на него сейчас! Она почти убила этот город, как убила преподобного и собственного мужа! Как убила Сару Дэвис и Джеймса Лэтропа, Джайлса Гедди, Доркас Честер и всех прочих, кто лежит здесь в могилах! А теперь она пытается убить мою Вайолет, будто ножом ковыряясь у нее в мозгу!

Слюна брызгами вылетала изо рта женщины и блестела на ее подбородке. Выражение ее глаз, изначально диковатое, теперь стало еще и пугающе исступленным.

— А ведь я говорила, что от нее жди беды! Я всегда это говорила, но меня не хотели слушать! Нет же, ей позволили ходить в церковь, а потом она пробралась туда уже со своим адским ниггером!

— Мама! Мама! — кричала Вайолет, зажимая ладонями уши.

— Она на всех нас нашлет проклятье прежде, чем мы от нее избавимся! — продолжала бушевать Констанс Адамс, поднимая свой голос до невыносимо высоких нот. — Я умоляла его уехать отсюда! Именем Христа умоляла, но он сказал, что мы не станем беглецами! Ведьма растлила и его ум, а вскорости сведет его в могилу!

Мэтью догадался, что речь идет о ее муже. Было очевидно, что женщина рискует лишиться остатков своего уже помутившегося рассудка. И так же очевидно было, что никакого толку он здесь не добьется. Посему он попятился от двери, а тем временем обезумевшая фурия продолжала заходиться в воплях.

— Это она прикончила Филипа Била! Он захлебнулся кровью во сне! Я говорила, что надо изгнать ее из города! Я говорила, что все зло в ней, и Эбби Гамильтон говорила то же самое! Боже милостивый, защити и спаси нас! Сожгите ее, из любви ко Всевышнему, сожгите ее!

Дверь захлопнулась, но и сквозь нее Мэтью слышал, как завывает Констанс Адамс, словно попавший в ловушку раненый и смертельно напуганный зверь.

Он развернулся и пошел прочь от дома, направляясь на восток по улице Усердия. Его сердце колотилось, а желудок как будто узлом скрутило — таковы были последствия стычки с этой бесноватой особой. Он знал, что сильный страх вполне способен повредить или полностью сокрушить человеческий рассудок. Возможно, Констанс Адамс уже давно балансировала на грани безумия и этот эпизод стал для нее лишь последним толчком. Как бы то ни было, на помощь со стороны этой женщины или ее дочери отныне рассчитывать не приходилось. А это было очень досадно, поскольку он чувствовал, что такая странность, как тихое мужское пение в занятом демонами жилище Гамильтонов, могла бы многое прояснить в этом деле.

Через несколько минут он достиг того самого дома. Ничего особо неприятного в его облике не было, помимо самой атмосферы запустения, но в целом — под этим пасмурным небом — дом походил на мозолистый кулак с каким-то крепко зажатым внутри секретом. Как и другие дома по соседству, он был построен из сосновых бревен и не впечатлял размерами — с двумя, от силы тремя комнатами, — но отличался от них тем, что именно его, если верить девочке, Сатана избрал местом для своего угрожающего послания жителям Фаунт-Ройала.

Мэтью решил осмотреть помещения, и в особенности заднюю комнату, откуда исходил тот самый мужской голос. Дверь была приоткрыта достаточно широко, чтобы он мог войти, не прикасаясь к створке. Мэтью вспомнил слова Вайолет об открытой двери, когда она так же входила внутрь. После того случая горожане вряд ли посещали это место, так что был шанс найти здесь какие-нибудь вещественные подтверждения ее рассказу. Быть может, свечу карлика или кресло, в котором сидел Сатана?

Мэтью приблизился к двери не без внутреннего трепета. При плотно закрытых ставнях внутри стояла такая же непроницаемая тьма, как в тюрьме среди ночи. Еще перед входом в нос ударил отвратительный запах сырости и гниения. Он призвал на помощь всю свою решимость и перешагнул порог.

Первым делом надо было добраться до ближайшего окна и открыть ставни, что он и сделал. Теперь — при еще слабом, но хоть каком-то освещении — Мэтью почувствовал себя смелее. Он переместился к другому окну и также распахнул ставни, впуская свет Божий в логовище Сатаны.

Повернувшись и окидывая взглядом комнату, он одну за другой быстро отметил три особенности: полное отсутствие мебели (похоже, Гамильтоны увезли в фургоне все свое имущество подчистую), обильно загаженный собачьими экскрементами пол (там были и относительно недавние кучки), а также скелет в углу комнаты.

Конечно, его внимание в первую очередь привлек скелет. Он подошел поближе и присмотрелся.

Когда-то это была средних размеров собака, дожившая до старости, судя по тому, как сточены были зубы. Скелет лежал на правом боку, а подстилкой ему служили клочья собственной серо-коричневой шерсти. Кости были дочиста объедены мошкарой, которая и сейчас роилась над кучками посвежее. Воняло в углу комнаты особенно гадко, ибо половицы под мертвым животным пропитались продуктами его разложения.

Мэтью прикинул, как долго мог пролежать здесь труп собаки, пока его пожирали насекомые-падальщики. Он вспомнил слова Мартина Адамса, предварявшие показания его дочери: «Она расскажет о том, что случилось почти три недели назад». Безусловно, насекомым требуется никак не меньше времени, чтобы дочиста обглодать скелет. Значит, в ту пору запах дохлятины должен был прямо-таки сбивать с ног входящего и наверняка ощущался еще на подступах к открытой двери. Однако это не помешало Вайолет войти в дом и она не почувствовала вонь, даже находясь внутри.

Можно было предположить, что Дьявол временно устранил этот запах или так заколдовал Вайолет, что она его не учуяла, но все же… И потом, собака могла сдохнуть здесь не три, а всего две недели назад. Но все же…

Еще надо было как-то объяснить отсутствие в комнате мебели. Ни кресла, ни скамейки, ничего такого, на чем мог бы сидеть Сатана с карликом на колене. Конечно, Дьявол способен сотворить кресло прямо из воздуха, но все же…

Внезапно он услышал звук в глубине дома.

Очень слабый звук, вроде легкого шороха, но и этого оказалось достаточно, чтобы волосы на затылке Мэтью поднялись дыбом. Он замер на месте, с мгновенно пересохшим ртом, и уставился во мрак, царивший за пределами тусклого света от окон.

Звук — что бы это ни было — не повторялся. Мэтью подумал, что это могла треснуть старая доска или что-то сместиться само собой ввиду обветшалости здания. Он стоял, сжав кулаки и пытаясь пронзить взглядом тьму. На его лоб села муха, и он прогнал ее быстрым взмахом. Задняя комната. Как раз оттуда, по словам девочки, доносился тихо поющий мужской голос.

Мэтью ужаснулся при мысли о том, какая тварь может сейчас крадучись передвигаться за пределами видимости. Или недвижно поджидать его в засаде. Однако же он, с Божьей помощью, пришел в этот дом выяснить правду и потому обязан войти в эту темную комнату — ибо если не он, то кто же?

Но его ноги как будто приросли к полу. Он огляделся в поисках какого-нибудь предмета, могущего послужить оружием, но ничего подходящего здесь не было. Хотя нет, кое-что он все же нашел — среди золы в очаге лежали две вещи, оставленные Гамильтонами: глиняная кружка с отбитым краем и небольшой чугунок. Он схватил чугунок (днище которого за годы использования прокалилось дочерна) и вновь уставился во тьму.

Сейчас Мэтью отдал бы пару зубов за саблю и фонарь, но и чугунок был достаточно увесист для удара, в случае чего. Он искренне понадеялся, что такой случай ему не представится.

Теперь пришло время испытать свою храбрость. Идти иль не идти — вопрос стоял ребром. Если он отступит и уберется из дома, не будет ли это косвенным признанием того, что в той комнате его действительно мог поджидать сам Дьявол? Да и был ли тот звук вообще, или ему померещилось с перепугу?

Конечно, это могла быть крыса. Ну да, обыкновенная крыса. Только и всего.

Он сделал шаг в сторону тьмы и остановился, прислушиваясь. Никаких звуков, кроме ударов собственного сердца, отдающихся эхом в ушах. Еще один шаг, и еще. Теперь он различил впереди прямоугольник дверного проема, за которым могла таиться бездонная пропасть.

Медленно, очень медленно Мэтью приблизился ко входу в комнату, вздрагивая при каждом скрипе половиц под ногами. Заглянул внутрь, напрягая все органы чувств, чтобы среагировать на малейшее движение или намек на угрозу со стороны призрачного демона. В глубине комнаты он разглядел тоненькую светлую полоску: не иначе как щель между закрытыми ставнями.

И вновь его решимость ослабла. Чтобы осмотреть комнату, нужно было сначала ее пересечь и открыть ставни. Но, прежде чем он до них доберется, незримая холодная рука может вцепиться ему в загривок.

Нет, это же попросту нелепо, подумал он. Сама его нерешительность делала более весомым предположение (на его взгляд, абсурдное), что Сатана действительно бывал в этом доме и может прямо сейчас находиться там, во мраке, а чем дольше Мэтью мнется на пороге, тем более вострит клыки и когти затаившийся демон. Чтобы одолеть это наваждение, надо было войти в комнату, добраться до ставней и поскорее их открыть. И конечно, держать чугунок наготове.

Мэтью сделал по возможности глубокий вдох (притом что воздух был отнюдь не ароматен), стиснул зубы и вошел в комнату.

Он ощутил, как его обволакивает тьма; по спине побежал холодок. Быстро преодолев с десяток футов до противоположной стены, он нашарил на окне шпингалет, открыл его и одним резким — можно сказать, истеричным — движением распахнул ставни. Тотчас в комнату ворвался благословенный тусклый свет, и никогда прежде Мэтью не был так рад видеть затянутое уродливыми тучами небо.

И в этот момент облегчения позади него вдруг раздался стон, переходящий в глухое ворчание, и Мэтью с перепугу чуть не кувыркнулся через подоконник. Во всяком случае, этот «рык мстительного демона» заставил его подпрыгнуть на месте, едва не выскочив из собственных башмаков. В следующий миг он обернулся — с лицом, застывшим в гримасе ужаса, и с чугунком, занесенным для удара по рогатому черепу монстра.

Трудно сказать, кто из них был напуган сильнее: молодой человек с выпученными глазами или бурая дворняга, точно так же таращившая на него глаза из угла комнаты. Но Мэтью явно пришел в себя первым, увидев на полу шестерых щенят, жадно припавших к материнским соскам. У него вырвался безотчетный сдавленный смех, но его сжавшимся от страха яичкам еще только предстояло расслабиться.

Сука также дрожала от страха, но уже начала показывать зубы и рычать, так что Мэтью счел за благо удалиться. Он окинул взглядом комнату и не заметил тут ничего, кроме этих собак, их экскрементов и останков пары растерзанных кур. Опустив чугунок, он уже двинулся к выходу, когда внезапно объявился нынешний хозяин дома.

Это был один из тех псов, которых он видел рвущими внутренности мертвой свиньи на улице. И сейчас он нес в окровавленной пасти нечто темно-красное, оставляя за собой дорожку капель. Когда его блестящие глазки узрели Мэтью, пес бросил на пол свою кровавую добычу и сгруппировался для атаки, хриплым рыком давая понять, что Мэтью вторгся на территорию, запретную для человеческих обитателей Фаунт-Ройала. Пес намеревался в прыжке достать зубами горло Мэтью — сомнений в этом не было. Понимая, что медлить нельзя ни секунды, Мэтью швырнул чугунок на пол перед псом, заставив того отскочить с негодующим лаем, а сам кинулся к ближайшему окну, перескочил через подоконник, спрыгнул на землю и помчался по улице в восточном направлении.

Когда он оглянулся, пса позади не было. Мэтью продолжил двигаться быстрым шагом, пока дом Гамильтонов не остался далеко позади, и только тогда остановился, чтобы осмотреть поцарапанную голень и несколько заноз на правой ладони. В остальном он удачно отделался.

Идя в сторону перекрестка, он погрузился в размышления. Возможно, эти собаки в прошлом принадлежали Гамильтонам и были брошены ими здесь несколько месяцев назад, а может, их оставила какая-нибудь другая сбежавшая из города семья. Важнее было другое: как долго дворняги прожили в этом доме? Больше или меньше трех недель? Какова вероятность того, что они были там во время посещения дома Вайолет Адамс?

Если она вообще туда заходила. Там не оказалось никакого кресла. Не было также свечи или подсвечника. Бидвелл и Исход Иерусалим сказали бы, что эти вещи могли быть призрачными и раствориться в воздухе вместе с демонами, но Мэтью надо было увидеть их собственными глазами, дабы поверить в то, что они когда-либо там появлялись вообще. А что со скелетом собаки? Разлагающийся труп наполнил бы помещение отвратительным запахом, однако Вайолет его не ощутила и вошла в дом без колебаний. Мэтью сильно сомневался, что сам он вошел бы в заброшенный дом, из двери которого несет мертвечиной, чей бы голос его оттуда ни позвал. Тогда как же быть с показаниями девочки?

Так заходила она в дом или нет? Самым странным во всем этом было то, что — по ощущениям Мэтью — Вайолет (как до нее и Бакнер, и Гаррик) отнюдь не лгала. Она искренне — и с ужасом — верила в реальность случившегося с ней в тот день. Для нее это было правдой, как, вероятно, происшествия с Бакнером и Гарриком были правдой для них… однако была ли эта правда истинной и непреложной?

И что это за правда такая, если она может быть истинной и фальшивой одновременно?

Он почувствовал, что углубляется в философскую тему, достойную тщательного осмысления и обсуждения, но вряд ли полезную для дела Рейчел. Изначально он собирался спросить дорогу к лечебнице доктора Шилдса, чтобы получить более подробную информацию о болезни Вудворда, но почему-то молча прошел мимо человека, чинившего колесо фургона, а затем и мимо двух мужчин, которые стояли на обочине, покуривая трубки и беседуя. Возможно, ему не хотелось отвечать на вопросы о здоровье судьи или участи ведьмы, но, как бы то ни было, он продолжил идти по улице Усердия, а затем по улице Правды, пока не обнаружил, что ноги сами несут его к месту, уже слишком хорошо знакомому: тюрьме.

Дверь все еще оставалась незапертой. Он взглянул на позорный столб, ожидаемо не вызвавший никаких позитивных воспоминаний об этом утре, и вдруг понял — хоть ни за что не признался бы в этом кому-нибудь, особенно Бидвеллу или судье, — что ему не хватает общества Рейчел. Почему это так? Он задал себе этот вопрос, стоя перед тюремной дверью.

Потому что она в нем нуждается. В этом все дело.

Он вошел внутрь. Там горел фонарь, и люк в крыше был открыт стараниями мистера Грина, что отчасти рассеивало мрак. Увидев, кто пришел, Рейчел поднялась со скамьи и откинула с головы капюшон. Подходя к решетке, она даже попыталась улыбнуться, насколько смогла, — хотя это слабое подобие улыбки вряд ли стоило затраченных на него усилий.

Мэтью приблизился к ее камере. Он не знал, что сказать, не знал, чем объяснить свой визит. И потому испытал облегчение, когда Рейчел заговорила первой.

— Я слышала свист и удары кнута. Как вы?

— Терпимо.

— Судя по звукам, это должно быть очень больно.

Внезапно он почувствовал смущение под ее взглядом. Он не знал, куда смотреть — в пол или в глаза Рейчел, блестевшие при свете фонаря, как две золотые монеты. Пусть ее улыбка была слабой, но глаза сохраняли удивительную силу, — казалось, они способны сквозь оболочку из плоти и костей заглянуть в самые глубины его души. Мэтью неуверенно переступил с ноги на ногу. Он догадывался, что именно могла узреть Рейчел в тех глубинах, ибо стремление быть нужным и полезным, которое всегда теплилось в его отношениях с мировым судьей, теперь пылало с яркостью и жаром большого костра. Должно быть, это оттого, что он видел ее наготу, подумалось Мэтью, — но не в момент ее физического обнажения, а в тот момент, когда она обнажила свою душу, через решетку потянувшись к его руке в поисках поддержки.

Он понимал, что остался ее единственной надеждой в этом мире. Все утешение и вся помощь, какие она сможет получить в эти последние дни своей жизни, будут исходить только от него. Разве может он просто выбросить ее из головы и из своей души? Вудворд также нуждался в помощи, но о нем хотя бы заботился доктор Шилдс. А эта женщина — красивая, трагическая женщина, стоящая перед ним, — могла рассчитывать лишь на него, и больше ни на кого в этом мире.

— Грин уже приносил вам завтрак? — спросил он.

— Я только что его доела.

— Не нужно свежей воды? Я могу принести.

— Нет, — сказала она, — воды у меня достаточно. Но все равно спасибо.

Мэтью окинул взглядом грязный закуток.

— Здесь надо бы подмести и настелить свежей соломы. Это ужасно, что вам приходится терпеть такие скотские условия.

— Пожалуй, сейчас уже поздновато для этого, — ответила она. — Могу я узнать, как идут дела у судьи?

— Он еще не вынес вердикт.

— Я понимаю, что не может быть другого вердикта, кроме «виновна», — сказала она. — Свидетельства против меня слишком сильны, особенно показания девочки. Я знаю также, что лишь навредила себе осквернением Библии, но в ту минуту я так разозлилась, что сама себя не помнила. Значит… Бидвелл скоро сможет потешиться сожжением ведьмы.

Ее лицо исказилось, как от боли, но подбородок был вызывающе вздернут.

— К тому времени я должна быть готова. Я обо всем позабочусь. И когда меня поведут на костер, я буду радоваться хотя бы тому, что моя душа, оставив землю, обретет покой на Небесах.

Мэтью начал было возражать в том смысле, что сдаваться еще рано, но умолк на полуслове.

— Я очень, очень устала, — тихо произнесла Рейчел и, прижав пальцы правой руки ко лбу, на несколько секунд закрыла глаза. — Когда придет время, я буду готова покинуть эту клетку… Я действительно любила своего мужа. Но я так долго была одинокой… что смерть станет для меня избавлением. — Она открыла глаза и опустила руку. — Вы придете посмотреть?

Мэтью понял, что она имела в виду.

— Нет, — сказал он.

— Меня похоронят рядом с мужем? Или в другом месте?

Не имело смысла говорить ей что-то, кроме правды.

— Скорее всего, за пределами города.

— Так я и думала. Но они меня не обезглавят? Я хочу сказать… после сожжения мое тело не будет еще и расчленено?

— Нет.

Он твердо решил не допустить, чтобы хоть одну фалангу ее пальца отсекли для последующего показа в таверне Ван Ганди за два пенса с носа. Конечно, после их с Вудвордом отъезда он не сможет обезопасить ее скелет от покушений каких-нибудь грабителей могил, но об этом сейчас не хотелось и думать.

По озабоченному выражению на лице Рейчел он понял, что ее посетила та же самая мысль, однако она не стала ее озвучивать. Вместо этого она сказала:

— Я сожалею лишь об одном: что настоящего убийцу Дэниела и преподобного Гроува так и не привлекут к суду. Разве это справедливо?

— Конечно нет.

— Впрочем, к тому времени мне уже будет все равно. — Она посмотрела на хмурое небо в проеме люка. — Я думала — я надеялась — дожить до глубокой старости и умереть в своей постели. Даже помыслить не могла, что моя жизнь закончится таким образом и что мне даже не позволят лечь в могилу рядом с моим мужем! И это еще одна несправедливость, не так ли?

Она глубоко вздохнула, наконец опустила глаза и сжала губы в твердую линию.

В следующую минуту дверь тюрьмы отворилась, и Рейчел, опознав входящего, тотчас сделала шаг назад от решетки.

— А-ха-ха! — Исход Иерусалим склонил голову набок, лукаво улыбаясь. — Что означает сия сцена?

Мэтью повернулся лицом к нему:

— Позвольте узнать, что вам здесь нужно?

— Что бы я ни делал, куда бы ни направлял свои стопы, сие надобно моему Господу, — заявил Иерусалим, облаченный в черный костюм и черную треуголку, и приблизился к Мэтью на расстояние вытянутой руки. — Готов поспорить, что ты пребываешь тут с далеко не столь праведной целью.

— Ваше присутствие здесь нежелательно, сэр.

— О, в этом я не сомневаюсь. Однако я пришел говорить с ведьмой, а не с ее петушком-кукарекой.

Мэтью ощутил прилив крови к щекам.

— Не думаю, что у мадам Ховарт есть что вам сказать.

— Глядишь, и найдется словечко, ибо без моего покровительства язык ее смолкнет навеки.

Засим проповедник обратился к Рейчел:

— Ведьма Ховарт, отмеренный тебе срок истекает. До меня дошла весть, что выбрано древо, из которого сделают столб для твоего костра. Дровосеки уже острят топоры. Лелею надежду, что ты сподобилась поразмыслить над предложением, сделанным в мой давешний визит.

— Каким предложением? Стать вашей походной шлюхой? — резко спросила Рейчел.

— Стать моей странствующей ученицей, — произнес он ровным голосом, с этакой оттяжкой, и Мэтью подумал, что в этой фразе, явно ставшей привычной для пастыря, лучше всего отражена его вторая натура. А быть может, и первая.

— И моей спутницей в учении и молитвах.

— Изучать греховные непотребства и молиться о том, чтобы вам удалось выудить из тюрьмы очередную наложницу? — Лицо Рейчел выражало такое отвращение, что от одной этой гримасы могло бы разом скиснуть целое ведро молока. — Уж лучше поцеловаться с огнем.

— Это твое пожелание станет реальностью, — сказал Иерусалим. — И твоя темная красота обуглится на твоем черепе и будет растоптана стопою Господней, и не будет тебе упокоения даже после смерти, ибо дикие звери придут глодать твои кости.

Гнев поднимался в Мэтью, как приливная волна.

— Извольте немедля выйти вон!

— Юнец, это общественное место, и у меня не меньше прав здесь находиться, чем у тебя. — Он прищурился. — По крайней мере, я здесь для того, чтобы предложить спасение ведьме, а не ради ее непристойных благосклонностей.

— Мадам Ховарт и я знаем вашу истинную цель.

— А, так вы уже успели спеться? Я так и знал, что за этим дело не станет. — Он поднес к лицу правую руку и начал разглядывать свои ногти. — Немало ведьм я видел в действии. Я видел, как они обещали юнцам невиданные блаженства. Скажи-ка, с какой стороны она предложила себя оседлать: с южной или северной?

Мэтью вложил все силы в удар. Это случилось так быстро, что он не успел толком осознать свои действия — кровь зашумела в ушах, правый кулак мигом взметнулся и вошел в смачный контакт с выдающейся челюстью пастыря. Иерусалим покачнулся, сделал два шага назад, но устоял на ногах; затем поморгал, дотронулся до нижней губы и осмотрел алые пятна на кончиках своих пальцев. Но вместо обиды и гнева, как того ожидал Мэтью, на его лице появилась улыбка, исполненная злобного торжества.

— Ты меня крепко задел, юнец. Но будем считать, что я первым пролил кровь.

— Мне надо бы извиниться, но я не стану этого делать, — сказал Мэтью, потирая разбитые костяшки пальцев.

— О, никаких извинений! Твой поступок говорит сам за себя, и об этом будет уведомлен твой господин.

— Ну и пусть. Судья мне доверяет.

— Неужели? — Улыбка Иерусалима стала шире. Он облизнул разбитую губу. — Интересно, что скажет Вудворд при известии, что его секретарь по-свойски якшался с ведьмой, а затем впал в такое неистовство, что ударил истинного посланника Божия? И подтверждение у меня на лице!

— Можете рассказывать, что вам вздумается. — Мэтью изобразил безразличие, хотя знал, что судья вряд ли посмотрит на этот инцидент сквозь пальцы.

— Если приличный христианский юноша поддается ведьмовским чарам — как думаешь, к чему это ведет? Ты можешь очутиться на костре вместе с ней, чтобы потом блудить в Аду, к своему вечному удовольствию.

Мэтью взорвался.

— Вон отсюда! — заорал он. — Убирайтесь, не то, клянусь Богом, я снова вас ударю!

— Так ты еще и Бога поминаешь всуе! — прокаркал Иерусалим. — Сей день станет печальным для тебя, это я обещаю!

Он перевел взгляд на Рейчел.

— Раз так, тогда гори, ведьма! — Его набравший силу голос, казалось, потрясал стены тюрьмы. — Я показал тебе путь к спасению, но ты грубо отвергла последнюю надежду на праведную жизнь! Из огня ты сама призовешь меня в муках с предсмертным вздохом, но…

Рейчел нагнулась.

— Отойдите-ка! — сказала она Мэтью, который при виде того, что она подняла с пола камеры, поспешил убраться в сторону от неминуемого потопа.

— …Тщетны будут твои призывы, ибо Исход Иерусалим на них не отве… охххх! — вдруг взвыл он, когда Рейчел через решетку выплеснула на него содержимое своего помойного ведра.

Пастырь панически отскочил назад в попытке избежать слияния святости со скверной. Отчасти ему это удалось, но его сапогам досталось изрядно. Мэтью не смог удержаться и разразился хохотом при виде прыжков и вертлявых ужимок пастыря, чем навлек на себя его наигневнейшую тираду.

— Чтоб ты сдох, сопляк паршивый! — Забавно было наблюдать, с какой легкостью ведро мочи может низвести высокопарный слог до похабной ругани. — Я призову гнев небесный на обе ваши головы!

— Ну и призывай! — сказала Рейчел. — Только где-нибудь подальше отсюда!

Мэтью все еще ухмылялся. И вдруг заметил промелькнувшее в глазах Иерусалима выражение, которое можно было описать не иначе как словом «ужас». В этот момент Мэтью понял, что публичное осмеяние — это самое острое оружие, которое может проткнуть непомерно раздутый пузырь его гордыни. Меж тем Иерусалим, крутнувшись на месте, стремительно бежал прочь, как кот с подпаленным хвостом.

Рейчел откинула в сторону опустошенное ведро и посмотрела на мокрый пол.

— Уверена, мистеру Грину не придется долго подбирать нужные слова при виде этого.

Ухмылка сошла с лица Мэтью, как исчезла и веселость, ненадолго озарившая его душу.

— Я расскажу судье о случившемся.

— Иерусалим будет там раньше вас. — Она села на скамью. — Так что на вашу долю уже достанутся оправдания.

— Ничего, я с этим разберусь.

— Судья не поймет, зачем вы приходили в тюрьму. Да и мне это не вполне понятно.

— Я хотел увидеть вас, — произнес он сразу, не подумавши.

— Но почему? Все ваши дела здесь уже закончены, разве нет?

— Это судья Вудворд свое дело закончил, — поправил он. — А я намерен и далее решать эту головоломку.

— Понятно. Значит, вот чем я теперь стала — просто занятной головоломкой?

— Не только.

Рейчел смотрела на него, долгое время не говоря ни слова. Затем тихо спросила:

— У вас ко мне какой-то особый интерес?

— Да, — ответил он и, сглотнув, продолжил: — К вашей сложной ситуации, я имел в виду.

— Я говорю не о сложности моей ситуации, Мэтью. Спрошу прямо: вы мною увлеклись?

Мэтью молчал, просто не зная, что сказать. Рейчел со вздохом опустила взгляд.

— Я польщена, — сказала она. — Честное слово. Вы очень умный и добрый молодой человек. Но… хотя вам двадцать лет, а мне двадцать шесть, на самом деле я старше вас лет на пятьдесят. Сердцем я уже давно состарилась. Вы меня понимаете?

И вновь он не смог ничего ответить. Еще ни разу в жизни он не был так смущен и робок. Он не узнавал самого себя, как будто все его самообладание растаяло, подобно куску масла на горячей сковородке. Он предпочел бы получить три дополнительных удара плетью, чем оказаться в столь дурацком положении.

— Как я уже говорила, когда придет время, я буду готова умереть, — продолжила Рейчел. — А это время придет скоро, я знаю. Благодарю вас за помощь и заботу… но прошу не делать мою смерть еще более мучительной, чем ей суждено быть.

Она немного посидела молча, сложив руки на коленях, а потом подняла голову:

— Как там здоровье судьи?

Мэтью, сделав усилие, заставил себя заговорить.

— Его дела плохи. Я как раз шел к доктору Шилдсу, чтобы узнать подробности. Кстати, как добраться до его лечебницы?

— Это на улице Гармонии, недалеко от городских ворот.

Мэтью понял, что пора уходить. Похоже, его присутствие только усугубляло мрачное настроение Рейчел.

— Я это так не оставлю, — сказал он.

— Что именно вы не оставите?

— Поиски ответа. Решение головоломки. Я не сдамся, потому что… — Он повел плечами. — Потому что не могу иначе.

— Спасибо, — ответила она. — Думаю, если вы даже найдете ответ, это случится слишком поздно, чтобы спасти мою жизнь, но в любом случае я вам благодарна.

Он направился к двери, а там почувствовал необходимость еще раз оглянуться на Рейчел. И увидел, как она накидывает на голову капюшон, словно в попытке хоть как-то отгородиться от всех несправедливостей этого мира.

— До свидания, — сказал он.

Ответа не последовало. И он покинул тюрьму с явственным ощущением, что оставляет там частицу самого себя.