Мэтью пробудился до первых петухов и обнаружил, что все еще держит за руку Рейчел. Когда он осторожно попытался высвободить свои пальцы, Рейчел открыла глаза и села. В сером полумраке были видны застрявшие в ее волосах соломинки.

Настало утро двух очень разных благословений: сперва «благословив» плетьми, его затем благословят свободой. Рейчел, не сказав ни слова, удалилась вглубь своей камеры для иллюзорного уединения с помойным ведром. Мэтью также отошел от разделявшей их решетки, сполоснул лицо холодной водой, а потом справил нужду в свое ведро. Если в первый день заключения его ужасала сама мысль о подобных вещах, то теперь это уже воспринималось как рутинный ритуал, с которым надо как можно быстрее покончить.

Он съел кусок черствого хлеба, сохраненный с вечера, а затем сел на скамью и, опустив голову, стал дожидаться звука открываемой двери.

Долго ждать не пришлось. Вскоре в тюрьму вошел Ганнибал Грин с фонарем в руке. За ним следовал судья в застегнутой куртке и с шарфом на шее, распространяя резкий запах медикаментов. Теперь его лицо было скорее молочно-белым, чем серым, а под распухшими глазами залегли темно-фиолетовые круги. Нездоровый вид Вудворда и его медленная, нетвердая поступь встревожили Мэтью даже больше, чем перспектива порки.

— Пора, — сказал Грин, отпирая камеру Мэтью. — На выход.

Мэтью поднялся со скамьи. Ему было страшно, однако тянуть время не имело смысла. Он вышел из камеры.

— Мэтью?

Рейчел стояла у самой решетки. Он повернулся к ней всем корпусом.

— Что бы со мной ни случилось, — тихо сказала она, и свет фонаря отразился в ее янтарных глазах, — хочу поблагодарить вас за то, что меня выслушали.

Он кивнул. Грин поторопил его тычком в ребра.

— Мужайтесь, — сказала она.

— И вы тоже, — ответил Мэтью.

Он хотел запомнить ее такой, как в этот момент: при виде столь красивого и гордого лица нельзя было поверить, что вскоре ее ждет мучительная смерть. Она помедлила, глядя ему в глаза, а потом отступила к скамье, села и закуталась в свой балахон.

— Шевелись! — прикрикнул Грин.

Вудворд взял Мэтью за плечо почти отеческим жестом и направил его к выходу. Уже в дверях Мэтью подавил желание оглянуться на Рейчел, пусть и было такое чувство, будто он ее бросает, хотя он сам прекрасно понимал, что на свободе может сделать куда больше для ее спасения.

Когда он вышел из темницы навстречу дымке и бледному утреннему свету, Мэтью вдруг осенило: а ведь он только что взял на себя — в меру сил и способностей — непривычную роль «на все готового заступника».

Грин затворил тюремную дверь.

— Сюда. — Он сцапал Мэтью за левую руку, весьма грубо оторвав его от Вудворда, и потащил к позорному столбу перед зданием тюрьмы.

— Разве нельзя без этого? — произнес Вудворд, голос которого, хоть и все еще слабый, несколько окреп по сравнению с предыдущим днем.

Грин не счел нужным ему отвечать. Ведомый таким манером, Мэтью обнаружил, что столь редкое здесь развлечение, как публичная порка, привлекло с дюжину зевак, ради этого покинувших свои дома в этот ранний час. Среди них выделялся Сет Хэзелтон, ухмылку на физиономии которого наполовину скрывала все та же грязная тряпица. Была здесь и Лукреция Воган с корзиной булочек и кексов, которые она активно распродавала собравшимся. Из стоявшего неподалеку экипажа за этим действом наблюдал и сам хозяин Фаунт-Ройала, который прибыл лично удостовериться в торжестве справедливости. Восседавший на козлах Гуд меланхолически строгал какую-то деревяшку.

— Раздери ему спину, Грин! — призвал Хэзелтон. — Раздери так же, как он разодрал мне лицо!

Грин ключом из своей связки открыл замок на колодках и поднял их выше по столбу.

— Снимай рубаху, — сказал он Мэтью.

Когда Мэтью начал выполнять этот приказ, в животе у него тревожно екнуло — справа от себя он заметил намотанную на коновязь кожаную плеть примерно двухфутовой длины. Конечно, она была далеко не столь устрашающей, как сыромятный кнут или плетка-девятихвостка, но и эта плеть могла нанести серьезные травмы, будучи применена с достаточной силой, — а уж ею был никак не обделен Грин, в эту минуту более всего походивший на чудовищного рыжебородого Голиафа.

— Давай к столбу, — скомандовал гигант.

Мэтью сунул руки в прорези, а затем положил на влажное дерево и шею. Грин опустил верхнюю доску и запер колодки на замок, сковав голову и руки Мэтью. Теперь он стоял в полусогнутом положении, подставив под удары обнаженную спину.

Грин щелкнул плетью для проверки. Мэтью вздрогнул и поежился.

— Всыпь ему за милую душу! — заорал Хэзелтон.

Мэтью не мог сколь-нибудь существенно приподнять или опустить голову. Охваченный чувством ужасной беспомощности, он сжал кулаки и зажмурил глаза.

— Раз! — возгласил Грин, и Мэтью понял, что сейчас последует удар.

Стоявший поблизости судья был вынужден отвернуться и направить взгляд в землю. К его горлу подступила тошнота.

Мэтью ждал. Наконец он скорее почувствовал, чем услышал, как Грин отводит руку назад. Зрители смолкли. Мэтью понял, что плеть уже в воздухе и вот-вот…

— Хлесь!

…Поперек плеч, и жгучая боль — с каждой секундой все горячее, как адское пламя, пожирающее плоть и выжимающее слезы из зажмуренных глаз. Он услышал собственное громкое «ох!», но сохранил самообладание в достаточной степени, чтобы оставить рот открытым и не прикусить язык. После отвода плети полоса ужаленной кожи продолжала гореть все жарче; это была наихудшая физическая боль из всех когда-либо им испытанных — а ведь на очереди были еще второй и третий удары.

— Черт возьми, Грин! — взвыл Хэзелтон. — Покажи нам его кровь!

— Заткни пасть! — рявкнул в ответ Грин. — Здесь тебе не грошовый цирк!

И вновь Мэтью ждал с крепко зажмуренными глазами. Вновь он почувствовал, как Грин делает замах, и уже по свисту плетки в сыром воздухе понял, что тюремщик вложил в этот удар больше силы.

— Два! — крикнул Грин.

— Хлесь! — пришлось точнехонько по вздувшемуся следу от первого удара.

В тот же миг перед глазами Мэтью вспыхнули и завертелись ярко-алые и угольно-черные круги, подобно реющим боевым знаменам, а затем в него впилась боль, воистину жесточайшая и дичайшая из всех известных под небом Господним. И когда эта боль разлилась по спине и шее, поднимаясь к самой макушке, он издал животный стон, однако сумел сдержать рвавшийся наружу вопль.

— Три! — объявил Грин.

И снова свист плети. Мэтью чувствовал слезы на щеках. О Боже, подумал он. О Боже… о Боже… о…

— Хлесь!

На сей раз удар пришелся парой дюймов ниже двух предыдущих, но от этого он не стал менее болезненным. Мэтью трясло, колени его подгибались. Боль была столь свирепой, что он испугался, как бы не обмочиться, и целиком сосредоточился на том, чтобы контролировать свой мочевой пузырь. К счастью, позора удалось избежать. Он открыл глаза. А затем до него донеслись слова Грина, которые он будет с радостью вспоминать до конца своих дней:

— Готово, мистер Бидвелл!

— Нет! — яростно взревел Хэзелтон. — Ты смягчил удар, будь ты проклят! Я видел, как ты его смягчил!

— Следи за языком, Сет, не то я тебе его укорочу, видит Бог!

— Джентльмены! Джентльмены! — Бидвелл вылез из своего экипажа и направился к позорному столбу. — Полагаю, на это утро с нас довольно насилия.

Он наклонился и заглянул в липкое от пота лицо Мэтью.

— Ты усвоил урок, писарь?

— Грин смягчил удары! — настаивал кузнец. — Несправедливо так щадить мальчишку, который оставил мне шрам на всю жизнь!

— Вы сами согласились с этим наказанием, мистер Хэзелтон, — напомнил ему Бидвелл. — Я уверен, что мистер Грин поработал плетью с надлежащим усердием. Вы что-нибудь добавите, господин судья?

— Да. — Вудворд посмотрел на красные рубцы, вздувшиеся на плечах Мэтью. — Сим объявляю наказание должным образом исполненным. Теперь этот молодой человек свободен. Отпустите его, мистер Грин.

Но Хэзелтон был до того разъярен, что начал буквально приплясывать на месте.

— Так не годится! Ты даже крови не пролил!

— Будешь вякать, и за этим дело не станет, — предупредил его Грин, сворачивая кольцом плеть. Затем он начал размыкать колодки.

Хэзелтон сделал пару шагов вперед, нагнулся и почти вплотную приблизил свою уродливую рожу к лицу Мэтью.

— Еще раз ступишь на мою землю хоть одной ногой, и я самолично спущу с тебя шкуру! Уж я-то с тобой нежничать не стану!

Он выпрямился и вперил злобный взгляд в Бидвелла.

— Запомните это как черный день для правосудия! — заявил кузнец и с этими словами двинулся в сторону своего дома.

Замок был наконец открыт. Мэтью высвободился из тисков и, распрямляясь, был вынужден закусить губу, когда вторичная волна острой боли прошлась по его плечам. Если Грин и вправду не слишком усердствовал, то Мэтью страшно было даже представить, каково это — угодить под кнут, которым этот великан орудует во всю свою мощь. Голова Мэтью шла кругом, и он с минуту постоял, держась рукой за столб.

— Ты в порядке? — спросил Вудворд.

— Да, сэр. То есть скоро буду.

— Идем! — позвал Бидвелл, почти не скрывая усмешки. — Теперь самое время подкрепиться завтраком!

Мэтью последовал за ним к экипажу; судья шагал рядом. Зеваки расходились по своим делам, убедившись, что больше тут смотреть не на что. Внезапно перед Мэтью возникла женщина с радостным возгласом:

— Мое почтение!

Мэтью потребовалось несколько секунд, чтобы опознать в ней Лукрецию Воган, которая протягивала ему вынутый из корзинки кекс.

— Вот, угоститесь! Это свежая выпечка! — сказала она.

У Мэтью горели плечи и шумело в голове, но он не хотел ее обидеть и потому принял дар.

— Было не так уж и больно, правда? — спросила она.

— Я рад, что это позади.

— Мадам, нас ждет завтрак! — сказал Бидвелл, уже забравшийся в экипаж. — Не задерживайте его, пожалуйста!

Она не отвела взгляда от Мэтью.

— Так вы придете к нам ужинать в четверг? У меня большие планы на тот вечер.

— Ужинать? — озадачился он.

— Это моя оплошность, — обратился к женщине Вудворд. — Я забыл передать ему ваше приглашение.

— Да? В таком случае я приглашаю вас лично. Придете на ужин в четверг? В шесть часов? — Она коротко и довольно-таки небрежно улыбнулась Вудворду. — Я бы и вас пригласила тоже, господин судья, будь вы в добром здравии, но сейчас застолье в гостях может вам только навредить.

Она вновь переключила жадное внимание на Мэтью. Было что-то лихорадочное в стеклянистом блеске этих голубых глаз.

— Я могу рассчитывать на ваш визит?

— Э-э… благодарю вас, — промямлил он, — но я…

— У нас очень гостеприимный дом, вот увидите, — наседала она. — Я умею правильно накрыть стол, а насчет качества моей стряпни можете спросить кого угодно в этом городе.

Она подалась вперед, как будто собираясь поделиться секретом.

— Мистеру Грину особенно нравится мой луковый пирог. Он сказал, что пирог, которым я угостила его вчера вечером, был вкуснейшим из всех, какие он пробовал. У луковых пирогов есть одно интересное свойство. — Тут она понизила голос так, чтобы ее не смог расслышать Вудворд. — В том, кто поест его вволю, пробуждается милосердие.

Намек не ускользнул от Мэтью. Значит, если тюремщик намеренно ослаблял удары — во что страдающему Мэтью верилось с большим трудом, — это могло быть следствием влияния миссис Воган?

— Понимаю, — сказал он, хотя сейчас голова его соображала туговато.

— Нам пора! — нетерпеливо позвал Бидвелл. — Всего доброго, мадам!

— Так вы окажете нам честь своим визитом в четверг вечером? — Миссис Воган явно была не из тех, кто поддается давлению, хотя сама очень даже могла надавить на собеседника. — Обещаю немало для вас интересного.

В настоящее время ему и думать не хотелось о каких-либо званых ужинах, однако он знал, что к четвергу от нынешней боли останется только тяжкое воспоминание. Кроме того, его заинтриговали манипуляции этой особы. С какой целью она постаралась смягчить его наказание? Мэтью кивнул:

— Ладно, я приду.

— Превосходно! Значит, в шесть часов. Я пришлю за вами своего супруга.

Она сделала быстрый реверанс и удалилась, после чего Мэтью наконец-то присоединился к остальным.

Пока экипаж со скрипом катил по ухабистой улице Мира, Бидвелл с интересом наблюдал за тем, как Мэтью старается не касаться плечами спинки сиденья. При этом Бидвеллу никак не удавалось стереть с лица довольную улыбку.

— Надеюсь, это излечит тебя от недуга!

Мэтью пришлось заглотить крючок.

— О каком недуге речь? — спросил он.

— О нездоровой привычке совать нос куда не следует. В этот раз ты еще легко отделался.

— Возможно.

— Не возможно, а точно! Я видел, как Грин может пороть. Он тебя пощадил, иначе ты бы сейчас истекал кровью и рыдал взахлеб. — Он пожал плечами. — Но Грин не в ладах с Хэзелтоном, потому тебе и повезло. Господин судья, могу я рассчитывать на вынесение приговора уже сегодня?

— Только не сегодня, — последовал хриплый ответ. — Я еще должен изучить протоколы.

Бидвелл насупился.

— Хоть убейте, не представляю, что еще там можно изучать!

— Это вопрос объективности, — сказал Вудворд.

— Объективность?! — Бидвелл зло хохотнул. — Вот так наш мир и докатился до нынешнего состояния!

Мэтью не смог промолчать:

— Вы о чем, сэр?

— Я о том, что некоторые путают нерешительность с объективностью, и благодаря этому Дьявол вертит добрыми христианами, как ему вздумается! — Глаза Бидвелла блеснули, как пара клинков, вызывая Мэтью на спор. — Если и дальше потакать Злу, весь этот мир пойдет прахом уже через полсотни лет! Нам придется баррикадировать свои двери и окна против сатанинских полчищ! Но мы ведь будем объективны, не так ли, и потому оставим на своем крыльце таран для их удобства!

— Вы не иначе как наслушались речей пастыря Иерусалима, — заметил Мэтью.

— Ха! — Бидвелл презрительно отмахнулся. — Много ли ты знаешь об этой жизни? Гораздо меньше, чем тебе кажется! Кстати, можешь посмеяться над собой, писарь: твоя теория насчет Алана Джонстона оказалась такой же увечной, как и он сам! Прошлым вечером он приходил в мой дом и показывал свое колено!

— Правда? — Мэтью взглянул на Вудворда для подтверждения.

Судья кивнул и почесал свежий москитный укус на своей небритой щеке.

— Я видел его колено вблизи. Джонстон никак не может быть человеком, похитившим твою золотую монету.

— Вот как? — Мэтью сдвинул брови.

Его гордости был нанесен удар, особенно болезненный после вполне убедительных объяснений Николаса Пейна касательно его борьбы с пиратами и курения на испанский манер. И сейчас Мэтью чувствовал себя как судно без руля, дрейфующее в открытом море. Он было начал фразу словом «Хотя…», но замолк, не зная, что сказать дальше.

— Будь я хотя бы вполовину таким умным, каким ты воображаешь себя, я мог бы создавать проекты новых кораблей даже во сне! — добавил Бидвелл.

Мэтью не ответил на издевательский выпад, вместо этого сосредоточившись на том, чтобы уберечь израненные плечи от контакта со спинкой. Наконец Гуд остановил экипаж перед особняком, и Мэтью первым сошел на землю. Затем он помог судье, при этом обнаружив, что руки у него горячие и липкие — верный признак лихорадки. И еще он впервые заметил ранки над левым ухом Вудворда.

— Я вижу, вам пускали кровь.

— Дважды. Горло болит по-прежнему, но дышать стало немного легче.

— Этим вечером Бен сделает ему третье кровопускание, — сказал Бидвелл, в свою очередь вылезая из экипажа. — А до того времени, надеюсь, судья займется своим, так сказать, изучением?

— Это я и планировал, — сказал Вудворд. — Мэтью, у доктора Шилдса наверняка найдется что-нибудь для заживления ран. Не стоит ли обратиться к нему?

— Э-э… прошу прощения, сэр, — подал голос Гуд со своего места на козлах. — Я могу, если угодно, предложить вам остужающий бальзам, который помогает в таких случаях.

— Это было бы неплохо, — сказал Мэтью, сообразив, что как раз у рабов скорее всего найдется эффективное снадобье от последствий порки. — Спасибо.

— Да, сэр. Я схожу за бальзамом сразу после того, как поставлю повозку в сарай. Или можете проехаться со мной, коль есть желание.

— Гуд, ему не с руки посещать невольничий квартал! — отрезал Бидвелл. — Он подождет тебя в доме!

— Минутку, — ощетинился Мэтью, которого задело, что Бидвелл принимает решения за него. — Я поеду с тобой.

— Не советую спускаться в ту клоаку, юноша! Там все провоняло насквозь!

— Да я и сам не особо благоухаю, — напомнил ему Мэтью и залез обратно в экипаж. — Хорошо было бы принять теплую ванну после завтрака. Можно это устроить?

— Я распоряжусь на сей счет, — пообещал Бидвелл. — Поступай, как знаешь, но если спустишься туда, потом будешь жалеть.

— Спасибо за заботу. Господин судья, могу я посоветовать вам как можно скорее лечь в постель? Вам необходим отдых. Ну все, Гуд, поехали.

— Слушаюсь, сэр.

Гуд щелкнул вожжами, издал негромкий понукающий звук, и упряжка возобновила движение.

Улица Мира тянулась мимо особняка Бидвелла до конюшни и невольничьего квартала, занимавшего участок земли между собственно Фаунт-Ройалом и приливными болотами. Мэтью отметил, что хотя Бидвелл употребил применительно к этому кварталу слово «спускаться», на самом деле улица располагалась на абсолютно ровной местности, без подъемов и спусков. Конюшня была построена капитально и сияла свежей побелкой, а вот жалкие некрашеные лачуги рабов, казалось, дышали на ладан уже с первого дня их существования.

За пределами квартала, насколько мог разглядеть Мэтью, улица Мира превращалась в песчаную тропу, петлявшую меж редких сосен и замшелых дубов вплоть до сторожевой вышки. Там наверху под тростниковым навесом сидел дозорный, поставив ноги на перекладину и озирая морской простор. Занятие скучнее трудно себе представить, подумал Мэтью. Однако следовало признать, что в нынешние времена пиратских рейдов — да еще при опасном соседстве испанских владений — такие предосторожности были отнюдь не лишними. Видимый ему далее за вышкой участок земли — если это можно было приравнять к твердой земле — зарос высоченной травой, наверняка скрывавшей грязевые топи и трясины.

Над крышами лачуг низко стелился дым. Вальяжный петух со своим куриным гаремом был вынужден заполошно метнуться прочь с дороги, когда Гуд направил упряжку к конюшне, позади которой, в загоне из жердей, Мэтью заметил полдюжины вполне ухоженных лошадей. Гуд остановился рядом с поилкой и слез на землю. Мэтью последовал за ним.

— Вон там мой дом, сэр, — сообщил Гуд, указывая пальцем на строение неподалеку, с виду не лучше и не хуже соседних лачуг, любая из которых целиком — да еще и с большим запасом — поместилась бы в банкетном зале Бидвелла.

По пути к жилищу Гуда они миновали несколько крошечных делянок меж домами, засеянных кукурузой, бобами и репой. Рубивший хворост негр несколькими годами моложе Гуда прервал свое занятие и уставился на Мэтью. Вышедшая из дома покормить кур худая женщина с синим тюрбаном на голове также вытаращила глаза, не скрывая своего изумления.

— Еще бы они не глазели, — с легкой улыбкой прокомментировал Гуд. — Вы здесь не частые гости.

Под словом «вы», как понял Мэтью, он подразумевал английских колонистов, а то и всех белых людей вообще. Из-за угла хижины выглянула девушка, в которой он опознал одну из служанок Бидвелла. На миг встретившись глазами с Мэтью, она поспешно исчезла из виду. Наконец Гуд остановился перед своим домом.

— Если подождете здесь, сэр, я вынесу бальзам. — Он поднял щеколду. — Но, если угодно, можете войти.

Он распахнул дверь и крикнул вглубь дома:

— У нас гость, Мэй!

Уже перешагнув порог, он задержался. Его бездонные черные глаза всмотрелись в лицо Мэтью, который понял, что старик готовится принять какое-то решение.

— В чем дело? — спросил Мэтью.

Решение, похоже, было принято, судя по напрягшимся желвакам на скулах негра.

— Сэр, не окажете мне честь посещением этого дома?

— Что-то не так?

— Нет, сэр.

Гуд не стал ничего пояснять, а только стоял и ждал, когда Мэтью войдет. За этим чувствовалось нечто большее, чем просто гостеприимство. Мэтью прошел внутрь дома, и Гуд закрыл дверь за его спиной.

— Кто это? — спросила крупная женщина, стоявшая у очага.

Перед тем она помешивала содержимое стоявшего на углях котла, но теперь круговые движения деревянной поварешки прекратились. Глубоко сидящие глаза смотрели настороженно; лицо ниже головной повязки из грубой коричневой ткани было изборождено морщинами.

— Это масса Мэтью Корбетт, — представил его Гуд. — Масса Корбетт, это моя жена Мэй.

— Рад знакомству, — сказал Мэтью, но старуха не ответила. Она оглядела его с головы до ног, издала легкий свистящий звук и вернулась к своей стряпне.

— На нем и рубахи-то нет, — заявила она.

— Масса Корбетт сегодня получил три удара плетью. Помнишь, я тебе рассказывал, как они назначили ему порку.

Мэй хмыкнула. Похоже, она не считала серьезной поркой какие-то три удара плетью.

— Не присядете, сэр? — Гуд указал на короткую скамейку рядом с грубо сколоченным столом, и Мэтью принял приглашение.

А когда хозяин дома направился к полке, на которой выстроились разномастные деревянные сосуды, Мэтью воспользовался случаем, чтобы осмотреться. Это не заняло много времени, ибо все жилище состояло из одной комнаты. Постелью служил помост с тощим тюфяком, а прочая обстановка, помимо стола и скамьи, включала полуразвалившееся, но некогда элегантное кресло с высокой спинкой, глиняную чашу для умывания, плетеную корзину со стопкой сложенной одежды и пару свечных ламп. Мэтью также отметил большой черепаховый панцирь, подвешенный на стене над очагом, и завернутый в мешковину предмет (без сомнения, скрипку) на отдельной полке рядом с постелью. Еще одна полка была занята деревянными чашками и тарелками. Похоже, это было все имущество семьи.

Гуд взял с полки один из кувшинчиков, откупорил его и обошел Мэтью сзади.

— Можно дотрагиваться пальцами, сэр?

— Можно.

— Сперва это малость пощиплет.

Мэтью вздрогнул, когда холодная субстанция коснулась его свежих рубцов. Щипало вполне терпимо, если сравнить с тем, что он перенес недавно. А через несколько секунд это прекратилось, и Мэтью почувствовал онемение в пострадавших местах.

— Все не так уж страшно, — заметил Гуд. — Видал я и похуже.

— Уже начало действовать, — сказал Мэтью. — Боль уменьшилась.

— Тоже мне боль, — фыркнула старуха, орудуя поварешкой. Прозвучало это почти издевательски. — Много ли боли с каких-то трех ударов? Болеть по-настоящему начинает после тридцати.

— Ладно тебе, не распускай язык! — одернул ее Гуд, закончив смазывать раны и заткнув кувшин пробкой. — Я сделал все, как нужно, сэр. Хотя навряд ли вы будете хорошо спать этой ночью, потому как рубцы от плети поначалу прямо горят, пока не начнут затягиваться.

Он вернулся к полке и поставил кувшин на прежнее место.

— Вы уж простите за такие речи, — сказал он, — но масса Бидвелл вас не очень-то жалует, да?

— Не жалует, верно. И это чувство, должен признаться, взаимно.

— Кажется, он считает, что вы на стороне миссис Ховарт? — Гуд аккуратно снял с полки сверток со скрипкой и начал разматывать материю. — Простите за прямоту, но вы и вправду на ее стороне?

— Ее дело вызывает у меня определенные вопросы.

— Вопросы? — Гуд отложил в сторону ткань. При желтом свете лампы в задымленной комнате скрипка приобрела мягкий маслянистый блеск. — Можно и мне задать вопрос, сэр?

— Конечно.

— Сдается мне, миссис Ховарт вскорости отправят на костер. Я не очень хорошо ее знал, но как-то раз поутру она помогла Джинджер дотащить до дома ведро воды, когда Джинджер была на сносях.

— Да он знать не знает, кто такая Джинджер! — встряла Мэй. — Чего трепаться попусту?

— Джинджер — это сестра Мэй, — пояснил Гуд. — Живет через дорогу от нас. В любом случае это был добрый поступок. Из ряда вон, понимаете?

Гуд щипнул струну, прислушался и подкрутил колок.

— Почему-то никто из рабов никакой дьявольщины не видел и не слышал. — Он начал настраивать вторую струну. — Нет, сэр, все эти вещи видели только англичане. А это, знаете ли, тоже из ряда вон.

— Из ряда вон? В каком смысле?

— Судите сами, сэр. Когда все это началось, было много перетолков по всему Фаунт-Ройалу. Среди немцев и голландцев тоже. Многие из них перепугались и удрали отсюда, хотя как раз им-то миссис Ховарт ничем таким не досаждала. Нет, сэр, это видели и слышали только англичане.

Попробовав третью струну, он нашел звук удовлетворительным, после чего взглянул Мэтью прямо в лицо.

— Чуете, к чему я клоню, сэр? Отсюда и мой вопрос: как оно вышло, что здешний Сатана не говорит по-немецки или по-голландски да и нам, черным, не показывается вовсе?

— Этого я не знаю, — сказал Мэтью, прикидывая, что тут и впрямь есть о чем поразмыслить.

— Я-то всегда думал, что Сатане ведомы все языки на свете, — продолжил Гуд. — А тут такая вот странность.

Закончив настраивать скрипку, он пробежал пальцами по струнам.

— Масса Бидвелл имеет на вас зуб, — сказал он, — потому что вы задаете такие вопросы. Масса Бидвелл хочет поскорее сжечь миссис Ховарт и покончить с этим делом, чтобы спасти Фаунт-Ройал… Однако я заболтался, простите.

— Все это так, — сказал Мэтью. Он попробовал надеть свою рубашку, но прикосновение ткани к плечам все еще было слишком болезненным. — Я знаю, что у вашего хозяина большие планы.

— Да, сэр, огромные планы. Я слышал его разговор об осушении болот, для чего он хочет привезти сюда еще много черных. Работа, скажу вам, аховая. Москитов и других кусачих тварей там тьма-тьмущая, да еще аллигаторы и змеи. Только черные могут такое вынести. Вы, англичане, — уж простите за прямоту — хиловаты для этого. Я когда-то был крепок, да нынче уже староват.

Он вновь пробежался по струнам. Мэй долила воды из ведра в котел, а потом занялась котелком поменьше, гревшимся на приступке очага.

— Вот уж не думал, что доживу до таких времен, — тихо произнес Гуд, перебирая струны. — Тысяча шестьсот девяносто девятый. Еще чуток, и сменится столетие!

— Осталось недолго, — подхватила Мэй. — Низвергнется огонь небесный, и сгинет этот мир.

Гуд улыбнулся:

— Это уж как оно повернется. Может, мир сгинет в огне, а может, настанет век чудес.

— В огне, — твердо заявила Мэй. Мэтью догадался, что эта тема давно уже стала яблоком раздора в отношениях между ними. — Все сгорит дотла и потом начнется заново. Таков завет Божий.

— Там будет видно, — сказал Гуд примирительно, как настоящий дипломат. — Там будет видно.

Мэтью решил, что пора возвращаться в особняк.

— Еще раз спасибо за помощь, — сказал он, вставая. — Я вам очень…

— Нет-нет, не уходите так скоро! — засуетился Гуд. — Сделайте милость, сэр! Я ведь привел вас сюда, чтобы показать кое-что интересное.

Он отложил скрипку и вновь направился к полке с разными сосудами. Когда он выбрал среди них один, стоявший рядом с кувшином бальзама, Мэй тревожно воскликнула:

— Ты что такое удумал, Джон Гуд?

— Хочу ему показать. Пусть увидит.

Этот сосуд был накрыт крышкой вместо простой затычки, как у остальных, и Гуд эту крышку поднял.

— Нет! Это нельзя показывать! — На морщинистом лице Мэй появилось выражение, которое Мэтью определил бы как «неописуемый ужас». — Ты совсем умом тронулся?

— Все в порядке, — сказал Гуд спокойно, но твердо. — Я так решил.

Он посмотрел на Мэтью.

— Сэр, я верю, что вы порядочный человек. Я давно хотел показать это кому-нибудь, но… просто боялся.

Он заглянул в кувшин, а затем вновь перевел взгляд на Мэтью.

— Вы можете обещать, сэр, что никому не расскажете о том, что я сейчас покажу.

— Не уверен, что могу дать такое обещание, — сказал Мэтью. — О чем вообще речь?

— Видишь? Видишь? — Мэй ломала руки в отчаянии. — Он уже думает, как бы их стащить!

— Тихо! — шикнул на нее Гуд. — Не хочет он их стащить! Уймись ты, хватит уже!

— Что бы там ни было, обещаю это не красть, — обратился Мэтью непосредственно к Мэй, после чего снова сел на скамью.

— Это он только сейчас так говорит! — воскликнула старуха со слезами в голосе.

— Все будет хорошо. — Гуд положил руку ей на плечо. — Пусть он все увидит, потому что с этим нужно разобраться. Я считаю, он должен это знать, поскольку его самого недавно обокрали.

Гуд подошел к столу, перевернул кувшин и высыпал его содержимое перед Мэтью. У того враз перехватило дыхание. На столешнице лежали четыре предмета: осколок голубой керамики, изящная серебряная ложечка, серебряная монета и…

Рука Мэтью потянулась к четвертому предмету. Он взял его и начал внимательно рассматривать.

Это была золотая монета. Крест в ее центре разделял изображения двух львов и двух башен. По краю явственно читались надписи: «Carolus II» и «Dei Grat».

В первый момент он подумал, что это та самая монета, которая была украдена из его спальни, но уже беглый осмотр показал обратное. Золото было испанским, без сомнения, но монета была другая. Чеканка на ней сохранилась гораздо лучше, а на обратной стороне присутствовала буква «Е» с завитушками и полустертая, но различимая дата: 1675.

Мэтью взял серебряную монету, явно очень старую, с начисто стершимся изображением. Хотя ему удалось различить слабый намек на «Dei Grat».

Он посмотрел на стоящего рядом Гуда.

— Откуда они у вас?

— Из нутра черепах, — сказал Гуд.

— То есть как это?

— Так и есть, сэр. — Гуд покивал головой. — Я нашел их в черепашьих желудках. Ложка и серебряная монета были в брюхе той, что я поймал в прошлом году. Голубой осколок попал ко мне тем же манером… дайте вспомнить… где-то пару месяцев назад.

— А золотая монета?

— В первый вечер после того, как вы и судья сюда прибыли, — сообщил Гуд. — Масса Бидвелл велел мне поймать черепаху для ужина на следующий день. Мне попалась большущая. Вон ее панцирь висит. А монета оказалась в брюхе, когда я его вспорол.

Мэтью хмыкнул и повертел золотую монету в пальцах.

— Ты поймал всех этих черепах в источнике?

— В нем самом. Да, сэр. Им, видать, по вкусу тамошний камыш.

Мэтью отложил монеты и приступил к осмотру серебряной ложки. Покрытая темным налетом, с погнутым черенком, она тем не менее неплохо сохранилась после пребывания в черепашьем желудке.

— Это очень странно, не так ли? — сказал он.

— Вот я и так подумал, сэр. Когда я нашел эту золотую монету, а потом узнал, что вас через несколько дней обворовали… я даже не знал, что и подумать.

— Понятно.

Мэтью еще раз взглянул на дату чеканки золотой монеты, а затем осмотрел голубой осколок, прежде чем опустить его обратно в кувшин вместе с остальными находками. Он заметил, с каким облегчением восприняла это Мэй.

— Обещаю об этом молчать, — сказал он. — Насколько могу судить, это никого не касается.

— Спасибо, сэр, — сказала она с благодарностью.

Мэтью поднялся.

— Не имею понятия, почему эти вещи оказались в желудках черепах, и это действительно вопрос, требующий ответа. Гуд, если при поимке черепахи тебе снова что-нибудь такое попадется, дашь мне знать?

— Обязательно, сэр.

— Хорошо. А теперь я должен вернуться в дом. Отвозить меня не надо, я охотно пройдусь пешком.

Он проследил за тем, как Гуд закрывает кувшин и ставит его на полку.

— Позволь задать один вопрос, на который мне нужен прямой и честный ответ: ты считаешь Рейчел Ховарт ведьмой?

Гуд ответил без колебаний:

— Нет, сэр.

— Тогда как ты объяснишь показания свидетелей?

— Я не могу это объяснить, сэр.

— Вот и я не могу, — сказал Мэтью. — В этом вся проблема.

— Я вас провожу, — вызвался Гуд.

Мэтью попрощался с Мэй и в сопровождении старика вышел из дома. По пути обратно к конюшне Гуд, державший руки в карманах коричневых бриджей, тихо сказал:

— Мэй вбила себе в голову, что нам надо бежать во Флориду. Мол, возьмем эти монеты, золотую и серебряную, и однажды ночью сбежим. Пусть себе думает, если ей от этого легче. Но мы с ней давно уже не в том возрасте, чтобы бегать. — Он взглянул на грязную дорогу под ногами. — Я ведь попал в рабство еще мальчишкой. Моим первым хозяином был масса Каллох, в Виргинии. Я видел, как распродали восьмерых детей. Видел, как запороли до смерти моего брата за то, что он пнул собаку белого человека. Видел, как выжигали клеймо на спине моей маленькой дочери, а она умоляла меня их остановить. Вот почему я играю на скрипке, которую дал мне масса Бидвелл, — только так я могу заглушить ее голос в моей голове.

— Извини, — вымолвил Мэтью.

— За что? Разве это вы ее клеймили? Да я и не жду никаких извинений. Я лишь говорю, что моей старухе нужно мечтать о побеге во Флориду так же, как мне нужно играть на скрипке. Как любому человеку нужна какая-то причина, чтобы жить дальше. Такие вот дела… сэр, — добавил он в последний момент, вспоминая свое место.

Когда они достигли конюшни, Мэтью заметил, что старый раб замедляет шаг. Похоже, он хотел что-то добавить, но еще не сформулировал свою мысль. Но вот Гуд прочистил горло и сказал, опасливо понижая голос:

— Я не верю, что миссис Ховарт ведьма, сэр, но все же в наших краях творятся очень нехорошие вещи.

— Не могу не согласиться.

— Вы не знаете и половины, сэр. — Гуд остановился, и Мэтью поступил так же. — Я говорю о человеке, который иногда появляется из болота в самый темный час ночи.

Мэтью сразу вспомнилась фигура, которую он видел в невольничьем квартале во время ночной грозы.

— Какой человек? Кто он?

— Я не видел его лица. Однажды посреди ночи заволновались лошади, и я пошел их успокоить. А на обратном пути вижу: какой-то мужчина идет в сторону болота. В руке фонарь, но незажженный. Резво так идет, словно спешит куда-то. Чую, дело нечисто, ну я и пошел за ним. А он прошмыгнул мимо дозорного и дальше лесочком. — Гуд кивком указал в сторону сосен. — Человек, которого масса Бидвелл поставил сторожить, плохо несет службу. Мне пришлось будить его на рассвете.

— А мужчина, который шел в сторону болота? — сказал Мэтью, весьма заинтригованный. — Ты выяснил, с какой целью?

— Скажу вам так, сэр: никто с хорошей целью в те места не сунется. Туда ездят только подводы с дерьмом из выгребных ям. Да и опасно там — того и гляди сгинешь в топи. Но тот мужчина шел прямиком в ту сторону. Я за ним следил, держась поодаль, но по болоту ходить тяжело. Пришлось мне повернуть обратно, так и не узнав, что ему там было нужно.

— Когда это случилось?

— Да уж… месяца три-четыре прошло. Но потом я видел его снова, примерно неделю назад.

— И он опять пришел со стороны болота?

— Я видел, как он туда возвращался. Мы вдвоем с Эрлибоем его видели — чуть не столкнулись с ним, выворачивая из-за угла. Накануне Булхед — это муж Джинджер — где-то раздобыл колоду карт. Мы сели играть у него дома и проторчали там полночи, потому и оказались на улице в самый глухой час. Мы видели того мужчину только со спины, а он нас не заприметил. В этот раз он, кроме погашенного фонаря, нес еще и ведро.

— Ведро… — повторил Мэтью.

— Да, сэр. Должно быть, с плотной крышкой. Потому что оно сильно качалось при ходьбе, но ничего оттуда не пролилось.

Мэтью кивнул, припоминая, что также видел в руке ночного бродяги какой-то предмет, который вполне мог быть ведром.

— Эрлибой здорово струхнул, — продолжил Гуд. — Он спросил у меня, не Дьявол ли это, но я сказал ему, что это всего лишь человек. — Старик приподнял густые белые брови. — Я был прав, сэр?

Мэтью подумал над этим и после паузы молвил:

— Да, похоже, ты прав. Хотя в нем может быть и что-то дьявольское.

— Как и в любом человеке, рожденном под солнцем, — рассудил Гуд. — Ума не приложу, зачем кому-то понадобилось ходить в ту болотную пустошь, да еще среди ночи. Там же ничего нет вообще.

— Выходит, все же есть что-то для него ценное. И это «невесть что» можно переносить в ведре.

Мэтью оглянулся на сторожевую вышку. Дозорный все так же держал ноги на перекладине и, казалось, дремал даже в этот час дня. Если кто-то захочет незаметно пройти там ночью, это будет несложно, особенно с погашенным фонарем. Но довольно об этом, сейчас ему нужнее всего сытный завтрак и горячая ванна, чтобы смыть тюремную грязь.

— Еще раз спасибо за бальзам, — сказал он Гуду.

— Да, сэр, был рад услужить. Удачи вам.

— И тебе тоже.

Мэтью развернулся и пошел по улице Мира, оставляя позади невольничий квартал. Теперь у него было больше пищи для размышлений, но еще меньше времени для того, чтобы разложить все по полочкам. Было такое чувство, что некто — возможно, действуя не в одиночку, — сплел хитроумную паутину из кровавых преступлений и лжи в этом страждущем, погрязшем в предрассудках городке, приложив невероятные усилия к тому, чтобы изобразить Рейчел Ховарт приспешницей Сатаны. Но с какой целью? Зачем кому-то тратить столько сил, фабрикуя против нее обвинение в ведьмовстве? Мэтью не видел в этом никакого смысла.

Однако смысл — неясно какой и для кого — во всем этом несомненно был.

И теперь ему предстояло в полной мере задействовать разум и интуицию, чтобы докопаться до сути происходящего, потому что если этого не сделать — и как можно скорее, — ему останется лишь попрощаться с Рейчел на горящем костре.

Так кто же этот человек с незажженным фонарем и ведром, по ночам уходящий вглубь заболоченной пустоши? Почему испанская золотая монета очутилась в желудке черепахи? И вдобавок еще вопрос Гуда: «Как оно вышло, что здешний Сатана не говорит по-немецки или по-голландски, да и нам, черным, не показывается вовсе?»

Новые загадки внутри большой тайны, подумал Мэтью. Чтобы распутать этот клубок, нужен заступник намного более сильный, чем он, — но никого другого у Рейчел нет. А если не он, то кто же еще? Здесь ответ как раз очевиден: никто.