Перед самым началом грозы миссис Неттлз услышала звон дверного колокольчика и впустила в дом учителя Джонстона, который поинтересовался, может ли судья его принять. Экономка взяла у него черный плащ и треуголку, повесила их в прихожей и затем провела учителя в гостиную, где в кресле перед камином сидел Вудворд, так и не снявший теплую куртку и шарф после возвращения из тюрьмы. Он держал на коленях поднос, где в миске дымилась молочная каша сероватого — под стать его лицу — оттенка, и помешивал ее ложкой, чтобы остудить.

— Простите, что не встаю, — прошептал Вудворд.

— Собратьям по Оксфорду не нужны лишние церемонии, сэр.

— Мистер Бидвелл у себя в кабинете с мистером Уинстоном, — сообщила экономка. — Пригласить их сюда?

— Нет, я не хочу отрывать их от дел, — сказал Джонстон, опираясь на трость. Вудворд отметил, что этим вечером он решил обойтись без парика, демонстрируя ежик светло-русых волос. — У меня разговор к мировому судье.

— Хорошо, сэр. — Она почтительно кивнула и вышла из гостиной.

Джонстон посмотрел на кашу, которую помешивал судья.

— Выглядит не слишком аппетитно.

— Так велел доктор. Ничего другого я глотать не могу.

— Утром я побеседовал с доктором Шилдсом и узнал о вашей болезни. Печально видеть вас в таком состоянии. Насколько понимаю, он сделал вам кровопускание.

Вудворд кивнул.

— И еще сделает… попозже.

— Это должно пойти на пользу — поможет вывести из тела вредные флюиды. Могу я присесть? — Он указал на ближайшее кресло.

— Да, конечно, — прошептал Вудворд.

Джонстон с упором на трость опустился в кресло и вытянул ноги к очагу, в котором потрескивали горящие поленья. В это время начался дождь, о чем возвестила дробь капель по закрытым ставням. Вудворд снял пробу с каши, найдя ее совершенно безвкусной, каким был и его обед, ибо заложенные ноздри не чувствовали даже запаха смолистого дыма из камина.

— Я не отниму у вас много времени, — сказал Джонстон. — Хотелось бы узнать о ходе судебного процесса.

— Он завершен. Только что выслушал последнего свидетеля.

— Значит, приговора осталось ждать недолго? Быть может, завтра?

— Завтра не получится. Я еще должен просмотреть все протоколы допросов.

— Понимаю. Но вы успеете принять решение до конца недели? — Джонстон дождался подтверждающего кивка судьи, чтобы продолжить. — Не завидую лежащей на вас ответственности. Приговорить женщину к сожжению на костре — дело безрадостное.

— В этом мире… — промолвил Вудворд между двумя глотками каши, — …вообще мало радости.

— Согласен. Нас обоих судьба занесла далековато от Оксфорда. В начале жизненного пути таких, как мы, можно сравнить с яркими фонарями среди мрака невежества, однако жизнь имеет свойство покрывать стекла копотью. Но вот что я хотел бы узнать: сможете ли вы со спокойной совестью приговорить Рейчел Ховарт к смерти, даже не найдя убедительных лично для вас подтверждений ее ведьмовской сущности?

Вудворд не спеша отправил в рот ложку каши.

— Смогу. Как смогли судьи в Салеме.

— Ах да, печально знаменитый Салем. Но вы знаете, конечно же, что со времени тех событий в Салеме было написано много трудов по вопросам вины и невиновности. — Он положил руку на увечное колено и начал его массировать. — Некоторые считают, что в результате салемского процесса были казнены просто умалишенные либо ложно обвиненные люди.

— А кое-кто считает… — Вудворд умолк, чтобы сделать вдох, — что там был восславлен Христос и низвержен Дьявол.

— Ну, Дьявола низвергнуть невозможно, вы это знаете не хуже многих. Как раз напротив: если в Салеме по ошибке казнили хотя бы одного невинного человека, Дьявол может праздновать успех, ибо этим погубили свои души сами судьи.

Джонстон уставился в пламя очага.

— Я должен кое в чем признаться, — продолжил он. — Я считаю себя человеком прогрессивных взглядов и не основываю свое мнение на поверьях и суждениях прошлого. Я верю во всемогущество и мудрость Господа, но… как-то затрудняюсь принимать на веру эти истории с ведьмовством, сэр. Все это кажется мне очень сомнительным.

— Сомнительным? — переспросил Вудворд. — То есть вы сомневаетесь в правдивости свидетелей?

— Даже не знаю. — Учитель покачал головой. — Не могу понять, зачем кому-то понадобилось возводить столь изощренную клевету на миссис Ховарт — которую я, кстати говоря, всегда считал очень порядочной и здравомыслящей женщиной. Разумеется, у нее были — и сейчас есть — враги. Любая красивая женщина с незаурядным характером просто обречена иметь врагов. К числу самых ярых принадлежит Констанс Адамс. А еще была Бабушка Лори, которая кляла ее почем зря, но старуха отдала Богу душу в конце марта. Многие здесь были возмущены появлением миссис Ховарт в церкви. Они воспринимают ее как смуглокожую португалку, которой пристало молиться вместе с рабами в их квартале.

— У рабов есть своя церковь?

— Обычный сарай, приспособленный для этой цели. Как бы то ни было, со дня первого посещения церкви миссис Ховарт стала объектом настоящей травли. Еще до того людям нужен был лишь предлог, чтобы открыто выразить ей свое презрение. Из-за ее происхождения — а также потому, что она вышла замуж за состоятельного человека намного старше ее, — многие возненавидели миссис Ховарт сразу же после их с Дэниелом приезда сюда.

— Ховарт был состоятельным человеком? — спросил Вудворд, не донеся до рта ложку с кашей.

— По местным меркам, да. Не такой богач, как Бидвелл, конечно же, но его земельный участок превосходил размерами большинство других ферм. Деньги у него водились, насколько могу судить.

— И откуда взялись эти деньги?

— Он был виноторговцем в Виргинии. Как мне рассказывали, с некоторых пор у него пошла полоса невезения. Партия товара сгинула в море, другая партия прибыла испорченной, плюс ко всему он был в неладах с тамошним сборщиком налогов. Должно быть, Дэниел просто устал вести дела при постоянной угрозе разорения. Тогда он еще был женат на другой женщине, но мне неизвестно, умерла она или вернулась в Англию. Некоторые женщины не могут приспособиться к жизни в Новом Свете, знаете ли.

— И ваша супруга тому пример? — прошептал Вудворд, прежде чем отправить в рот очередную порцию.

— Да, и моя Маргарет тоже. — Учитель натянуто улыбнулся. — Бен сказал мне, что вы наводили справки. По его словам, вы каким-то образом — он не помнит подробности — забрели на то же поле, где я похоронил Маргарет. Выражаясь фигурально, разумеется. Нет, Маргарет сейчас живет со своей родней на юге Лондона. — Он пожал плечами. — Во всяком случае, должна жить у них, если ее еще не упекли в Бедлам. Она, мягко говоря, не очень дружила с головой, а суровые условия жизни в Фаунт-Ройале только усугубили это расстройство. К несчастью, утешение она искала в бочонке рома. — Джонстон помолчал, меж тем как отсветы пламени скользили по его тонконосому аристократическому лицу. — Достаточно зная Бена, полагаю, что он также поведал вам о… недостойном поведении Маргарет?

— Да.

— Обиднее всего была история с этим выродком Ноулзом. Он ведь просто тупое животное, и то, что Маргарет — которая в пору нашей свадьбы была целомудренной и светски воспитанной девушкой — опустилась до его уровня, стало для меня сильнейшим ударом. Да она и не скрывала своей ненависти к Фаунт-Ройалу и всем его обитателям. Потому лучшим выходом из этой ситуации было возвращение жены к ее родственникам.

Он посмотрел на Вудворда, страдальчески скривив лицо.

— Некоторые люди сильно меняются со временем, как бы мы ни пытались это отрицать. Вы понимаете, о чем я?

— Да, — ответил Вудворд слабым голосом, и лицо его также исказила гримаса боли. Он посмотрел на огонь. — Я вас понимаю.

Учитель продолжил растирать свое колено. Одно из поленьев в камине треснуло, испустив маленький фейерверк искр. Шум дождя снаружи превратился в глухой монотонный гул.

— Такая погода — это адская пытка для моего колена, — сказал Джонстон. — Когда воздух пропитан сыростью, я едва могу ходить. Знаете, а тот пастырь наверняка уже промочил ноги. Он разбил походный лагерь на улице Усердия и давешним вечером произнес проповедь, коей вогнал в транс многих слушателей, попутно облегчив их кошельки. Само собой, темой его речи была Рейчел Ховарт и то, как исходящее от нее зло заполонило весь Фаунт-Ройал. В числе поддавшихся этому злу он упомянул вас, вашего секретаря, Николаса Пейна и меня.

— Я ничуть не удивлен.

— И вот, рискуя подтвердить правоту пастыря на мой счет, — продолжил Джонстон, — я пришел сюда ходатайствовать за миссис Ховарт. Ну никак я не могу поверить в то, что она совершила два убийства, не говоря уже про колдовство. Да, я знаю, что все свидетели — люди надежные и добронравные, однако… сдается мне, в этом деле все поставлено с ног на голову, сэр. На вашем месте я бы не слишком спешил с вынесением приговора, как бы ни давил на вас Бидвелл в этом вопросе.

— А я и не спешу, — сухо ответил Вудворд. — И только я сам определяю темп судебного разбирательства.

— Да, конечно. Простите, что предположил иное. Однако со стороны это выглядит так, будто на вас оказывают определенное давление. Я понимаю чувства Бидвелла по поводу нависшей над Фаунт-Ройалом угрозы. Правда и то, что город пустеет с тревожащей быстротой. А эти пожары еще усугубляют ситуацию. Кто-то пытается представить все так, будто миссис Ховарт может сеять вокруг гибель и разрушения, даже не выходя за пределы тюрьмы.

— Это ваше личное мнение.

— Да, мое личное мнение. Я признаю, что у вас намного больше опыта в подобных делах, но не кажется ли вам очень странным, что Дьявол столь открыто являет себя жителям города? Меня особенно удивляет то, что женщина, способная поджигать дома на расстояния, не способна справиться с каким-то ржавым тюремным замком.

— Природа потустороннего зла, — сказал Вудворд, проглотив еще немного безвкусного месива, — неподвластна человеческому пониманию.

— Согласен. Но я всегда считал, что Сатана по природе своей скорее хитер и скрытен, чем нелогичен. А тут все выглядит так, будто Дьявол нарочно старается уверить жителей города в том, что среди нас объявилась ведьма и что ее зовут Рейчел Ховарт.

После недолгих раздумий Вудворд признал:

— Пожалуй, в этом есть некоторая странность. Однако мы располагаем показаниями свидетелей.

— Да, свидетели. — Джонстон нахмурился, глядя в огонь. — В этом вся загвоздка. Хотя… почему бы не рассмотреть и такую возможность… Если Сатана действительно орудует в Фаунт-Ройале, тогда он вполне мог придать облик миссис Ховарт настоящей ведьме. Или, может статься, колдуну.

Вудворд как раз собирался проглотить остатки каши, но замер с поднятой ложкой в руке. Высказанная Джонстоном мысль до сих пор ему в голову не приходила. Впрочем, это было всего лишь предположение, тогда как свидетели давали показания под присягой. Но что, если свидетели также были заколдованы, сами того не сознавая? Что, если им внушили, будто они видят миссис Ховарт, которой на самом деле там не было? Что, если Сатана, назвав имя миссис Ховарт в разговоре с Вайолет Адамс, тем самым просто пытался скрыть личность настоящей ведьмы?

Но нет! Была ведь еще улика: куклы, найденные в доме миссис Ховарт! Однако же, как отметил Мэтью, дом оставался пустым достаточно долго, чтобы кто угодно мог спрятать там этих кукол. А после того Сатана запросто мог внедрить видение в сон миссис Грюнвальд, благодаря чему куклы и были найдены.

Существовала ли возможность — хотя бы малейшая возможность — того, что за решеткой оказалась невиновная женщина, а настоящая ведьма все еще гуляла на свободе?

— Я не ставлю себе целью осложнить ваше расследование, — среагировал Джонстон на затянувшееся молчание судьи. — Я лишь хочу указать на вред, который может нанести поспешная казнь миссис Ховарт. А теперь, когда я высказался по этому поводу, позвольте узнать: есть ли какие-то подвижки в поисках вора?

— Вора? — Вудворду понадобилось несколько секунд для того, чтобы вспомнить историю с похищенной монетой. — А! Ничего нового.

— Бен среди прочего сообщил мне, что вы и ваш секретарь задавали вопросы о моем колене и, соответственно, моей способности передвигаться по лестнице. Думаю, что справился бы с этим при необходимости. Однако мне льстит ваше предположение, что я могу делать это с такой скоростью, как тот вор.

Учитель наклонился вперед и расстегнул пуговички под коленом бриджей.

— Посудите сами.

— О… это совсем не обязательно, — прошептал Вудворд.

— Как раз напротив! Я хочу, чтобы вы сами все увидели.

Он закатал штанину и спустил чулок. Колено было забинтовано, и Джонстон начал медленно разматывать бинт. Когда с этим было покончено, он повернул ногу так, чтобы Вудворду было лучше видно увечье при свете каминного огня.

— Вот она, моя гордость, — мрачно изрек Джонстон.

Вудворд увидел, что колено Джонстона обтягивал кожаный ремень, но коленная чашечка оставалась открытой. Серого цвета, размером с крупный узловатый кулак, она жирно блестела, покрытая какой-то мазью. Сама кость была ужасно деформирована, образуя неровный гребень наверху чашечки и впадину в ее центре. Это зрелище заставило Вудворда невольно отшатнуться.

— Алан! Мы слышали звон колокольчика, но почему мне не доложили о вашем визите? — С этими словами в гостиную вошел Бидвелл, за которым с небольшим отставанием следовал Уинстон.

— Я, собственно, пришел к мировому судье. Вот, решил показать ему мое колено. Не желаете тоже взглянуть?

— Нет, спасибо, — отказался Бидвелл со всей возможной учтивостью.

Но Уинстон приблизился, вытягивая шею. Дойдя до камина, он поморщился.

— Боже, что это за вонь?

— Это мазь со свиным жиром, которую продает мне Бен, — пояснил Джонстон. — Из-за сырой погоды я сегодня нанес ее более толстым слоем. Уж не обессудьте за аромат.

Вудворд никакого запаха не учуял благодаря плотно закупоренным ноздрям. Уинстон сделал еще пару шагов, чтобы лучше разглядеть колено, и тотчас отступил назад, изо всех сил стараясь соблюсти приличия.

— Понимаю, зрелище не самое приятное. — Джонстон провел указательным пальцем по костистому гребню вплоть до впадины; при виде этого у Вудворда по спине пробежали мурашки, и он был вынужден отвести взгляд, уставившись в огонь. — Увы, это у меня наследственное. Насколько знаю, мой прадед — его звали Лайнус — родился с таким же дефектом. В хорошую погоду колено меня не беспокоит, но при затяжных ливнях, какие изводят нас в последнее время, оно становится прямо невыносимым. Не желаете взглянуть поближе?

— Нет, — сказал Вудворд.

Джонстон бережно погладил свое колено и начал обматывать его бинтом.

— К чему эта демонстрация, Алан? — спросил Бидвелл.

— Так я ответил судье, пожелавшему знать, позволяет ли мое увечье бегать по лестницам.

— А, вот оно что… — Бидвелл подошел к камину и подставил ладони теплу, пока учитель натягивал чулок и оправлял штанину. — Действительно, одна из фантастических теорий, выдвинутых секретарем судьи, касалась вашего колена. Он сказал…

— …Что сомневается, действительно ли мое колено так изуродовано, или я только притворяюсь, — продолжил за него Джонстон. — Мне об этом рассказал Бен. Весьма занятная, но плохо продуманная версия. Роберт, сколько лет я прожил в Фаунт-Ройале — года три? За это время кто-нибудь хоть раз видел меня передвигающимся без трости?

— Никогда, — сказал Бидвелл.

— В чем был бы смысл столь долгого притворства? — обратился учитель к Вудворду. — Боже милостивый, вот бы я вправду мог бегать по лестницам! Да хотя бы просто ходить без помощи трости! — Джонстон начал горячиться. — Представьте только, каково мне было в Оксфорде! Там, где призы всегда достаются молодым и быстрым, я ковылял, как дряхлый старик! Но мне удалось проявить себя на ученой стезе. Пусть я не мог отличиться в спортивных играх, зато блистал в аудиториях и, как следствие, был избран президентом своего клуба!

— «Клуба адского пламени»? — уточнил Вудворд.

— Нет, я о другом клубе — «Рёскины». Мы были отчасти сродни «Адскому пламени», но больше налегали на штудии. И меньше куролесили, чего уж там.

Джонстон, похоже, осознал, что сетует на собственную немощь, и взял себя в руки.

— Простите меня за этот всплеск эмоций, — сказал он. — Я вовсе не склонен к саможалению и не ищу сочувствия у других. Мне по душе моя профессия, и в этом деле я очень даже неплох, как мне кажется.

— Это факт! — поддержал его Уинстон. — Алан показал себя превосходным учителем. До его появления местная школа прозябала в амбаре, а занятия вел старый хрыч, который по учености не годился Алану и в подметки.

— Так оно и было, — сказал Бидвелл. — Когда Алан приехал сюда, он первым делом настоял на строительстве школы и начал преподавать чтение, письмо и арифметику. Благодаря ему многие фермеры и их дети теперь знают, как пишутся их собственные имена. Хотя должен сказать, что идея Алана насчет допуска в школу девочек, на мой взгляд, чересчур либеральна.

— Еще бы не либеральна! — заметил Вудворд. — Кое-кто назвал бы это нездоровым заблуждением.

— В Европе женщины становятся все более просвещенными, — молвил Джонстон слегка усталым тоном человека, вынужденного в который уже раз отстаивать свою точку зрения. — Я считаю, что в каждой семье хотя бы один ее член должен быть обучен грамоте. И если это жена или дочь главы семьи, почему бы нет?

— Порой Алан помучился, выдергивая таких девочек из семейных оков, — сказал Уинстон. — Взять, к примеру, Вайолет Адамс. Образованность не по нутру тупоумным селянам.

— Вайолет сама обратилась ко мне с просьбой обучить ее чтению Библии, поскольку ее родители к этому неспособны. Как же я мог ей отказать? Мартин и Констанс поначалу были решительно против этой затеи, но я убедил их в том, что чтение не является постыдным занятием, а Вайолет таким образом сможет угодить Господу. Но после известного вам случая девочке вновь запретили посещать школу. Это тем более досадно, что Вайолет очень способная ученица. Впрочем… хватит уже самохвальства. — Учитель оперся на трость и встал из кресла. — Пойду-ка я домой, пока еще позволяет погода. Приятно было с вами пообщаться, господин судья. Надеюсь, вы скоро поправитесь.

— Непременно поправится! — сказал Бидвелл. — Вечером сюда придет Бен и продолжит лечение. Уже скоро Айзек будет здоров и бодр, как призовой скакун перед забегом!

Вудворд чуть заметно улыбнулся. Ни при каких жизненных обстоятельствах его нельзя было сравнить с призовым скакуном. С рабочей лошадкой — другое дело, но со скакуном… А теперь еще он стал для хозяина Фаунт-Ройала просто «Айзеком», благо суд завершился и приговор был уже неминуем.

Бидвелл проводил Джонстона до парадной двери и подождал, пока тот наденет плащ и треуголку. Меж тем Уинстон приблизился к очагу. Отблески пламени играли на стеклах его очков.

— Это ж надо: сырой ветер и холод в мае! — посетовал он. — Я-то считал, что оставил капризы погоды в Лондоне! Но все не так уж плохо для владельца шикарного особняка, где всегда тепло и уютно, не так ли?

Вудворд не знал, кивнуть в ответ или покачать головой, и посему не сделал ни того ни другого.

Уинстон потер ладони над огнем.

— К сожалению, мой собственный очаг дымит, а моя крыша ночью будет протекать, как худая шлюпка. Но меня этим не проймешь. Я выдержу. Как говаривал мистер Бидвелл в трудные для компании времена: любые невзгоды только закаляют характер мужчины.

— О чем ты, Эдвард? — спросил Бидвелл, возвращаясь в гостиную после прощания с Джонстоном.

— Так, пустяки, сэр, — ответил Уинстон. — Просто мысли вслух.

Он отвернулся от камина.

— Я собирался сказать судье, что нынешнее ненастье — это еще одно свидетельство ведьмовских происков: никогда прежде здесь не было такой злотворной сырости.

— Думаю, Айзек уже достаточно осведомлен о способностях ведьмы Ховарт. Но теперь нам осталось терпеть ее только день-два, не более, верно, Айзек?

Бидвелл ждал ответа, раздвинув губы в улыбке, но взгляд его при этом был тверже гранита. Вудворд, дабы сохранить мир и добраться до постели без очередного бурного объяснения, прошептал: «Не более того». И тут же устыдился этого, поскольку выходило так, что он пляшет под дудку Бидвелла. Но сейчас он был слишком болен и утомлен, чтобы переживать еще и по этому поводу.

Уинстон вскоре откланялся, а Бидвелл вызвал миссис Неттлз и служанку, чтобы они помогли судье подняться на второй этаж. Вудворд, при всей его слабости, воспротивился попыткам девушки его раздеть и заявил, что подготовится ко сну самостоятельно. А через несколько минут после того, как он улегся, зазвенел дверной колокольчик. Вскоре в дверь спальни постучала миссис Неттлз, сообщая о прибытии доктора Шилдса, а затем появился и сам доктор со своей кожаной сумкой.

Чаша для сбора крови была подставлена. Раскаленный ланцет аккуратно и глубоко рассек едва затянувшиеся ранки от утреннего кровопускания. Вудворд лежал, свесив голову с кровати, слушал капель истекающих вредных флюидов и смотрел в потолок — на тень, отбрасываемую доктором Шилдсом в желтом свете лампы.

— Бояться нечего, — говорил доктор, массируя пальцами область надрезов, чтобы ускорить кровотечение. — Мы изгоним из вас эту хворь.

Вудворд закрыл глаза. Ему было холодно. Желудок сводило судорогами — но не столько от испытываемой боли, сколько при мысли о трех ударах плетью, предуготованных Мэтью. Зато после порки Мэтью выйдет на свободу из этой поганой темницы и одновременно — хвала Господу — освободится от растлевающего влияния Рейчел Ховарт.

Кровь продолжала течь. Вудворд чувствовал — или ему так казалось, — что у него замерзают руки и ноги. Однако его горло по-прежнему было как в огне.

Ему удалось немного развлечь себя мыслями об ошибочной теории Мэтью насчет испанского шпиона. Если такой шпион и существовал, им никак не мог быть Алан Джонстон. По крайней мере, Джонстон уж точно не был вором, похитившим золотую монету. Порой Мэтью, выдвигая свои версии, бывал самоуверен до невыносимости, и вот сейчас подвернулась возможность его осадить, напомнив, что ему так же свойственно ошибаться, как и любому человеку.

— Мое горло, — прошептал Вудворд доктору, — очень болит.

— Да, мы займемся им, как только покончим с этим.

Вот же не повезло, думал Вудворд. Захворать в таком месте, где на много лиг вокруг не найти настоящей больницы, какие есть в крупных городах. Впрочем, уже скоро его миссия здесь будет выполнена. Конечно, обратная поездка через лес до Чарльз-Тауна не предвещала ничего приятного, но еще менее он был готов проторчать в этой болотной дыре дольше одной недели.

Он понадеялся, что Мэтью достойно выдержит удары плетьми. Первый удар вызовет шок; второй, скорее всего, раздерет кожу. Вудворду случалось видеть закоренелых преступников, начинавших со слезами звать маму, когда третий удар кнута вспарывал их спины. Но скоро это тяжкое испытание закончится. Скоро они оба смогут покинуть это гиблое место, а там уже пускай Сатана сколь угодно сражается с москитами за обладание жалкими руинами Фаунт-Ройала.

«Не кажется ли вам очень странным, что Дьявол столь открыто являет себя жителям города?» — говорил Джонстон. Вудворд покрепче зажмурил глаза. «Почему бы не рассмотреть и такую возможность: если Сатана действительно орудует в Фаунт-Ройале, тогда он вполне мог придать облик миссис Ховарт настоящей ведьме. Или, может статься, колдуну».

Нет, подумал Вудворд. Нет! Ведь есть свидетели, давшие клятву на Библии; есть куклы, что лежат здесь на комоде! Если допустить, что в этом деле замешана другая ведьма, это не только отложит вынесение приговора, но также приведет к окончательному запустению Фаунт-Ройала. Нет, сказал себе Вудворд. Будет чистейшим безумием двигаться по этому пути!

— Простите? — произнес доктор Шилдс. — Вы что-то сказали, Айзек?

Вудворд мотнул головой.

— Значит, я ослышался. Еще немного, и мы закончим.

— Хорошо, — сказал Вудворд.

Теперь он мог бы вздремнуть, не будь этой боли в горле. Звук падающих в чашу капель уподобился колыбельной. Но, прежде чем отдаться во власть сна, он обязательно помолится и попросит Господа укрепить силы Мэтью, дабы он устоял перед коварством этой женщины и вынес наказание с достоинством джентльмена. К этому он добавит еще одну молитву, дабы в этой сложной ситуации сохранить ясность ума, действуя правильно и разумно, строго в рамках закона.

Однако он был болен, он был в смятении, и к тому же — как до него только что начало доходить — он был напуган. Он боялся разболеться еще сильнее, боялся столкнуться с последствиями пагубного влияния Рейчел Ховарт на Мэтью, боялся допустить ошибку. Такого сильного страха он не испытывал уже очень давно, с последнего года жизни в Лондоне, когда весь его мир разрывался в клочья подобно куску истлевшей ткани.

Он боялся будущего. Не только близящегося перелома веков и новых бедствий, какие могло принести этому страждущему миру новое столетие, но и завтрашнего дня, и послезавтрашнего, и следующего за ним. Он боялся всех демонов этих неведомых завтрашних дней, ибо те же самые твари уничтожали образы и сущность дней вчерашних ради веселой пляски адского огня.

— Сейчас-сейчас, еще чуть-чуть, — приговаривал доктор Шилдс, и кровь капля за каплей сочилась из ланцетных порезов.

В то время как Вудворд подвергался лечебным процедурам, Мэтью лежал во тьме на соломенной подстилке и боролся со своими собственными страхами. Стыдно будет, если завтра утром под ударами плетью он потеряет контроль над собой и осрамится на глазах у судьи. Ему доводилось присутствовать при наказаниях преступников и наблюдать, как иные из них не могли сдержать естественные отправления тела — так велика была боль. Он сможет вытерпеть три удара, уверял себя Мэтью. Или не так: он надеялся, что сможет. Если дюжий мистер Грин будет вкладывать в удары всю силу… нет, лучше не думать об этом сейчас, чтобы не начала представляться всякая жуть — например, как спина его лопается под плетью, будто переспелая дыня.

Издали донеслись раскаты грома. В камере холодало. Хорошо бы накрыться плащом; вот только плаща у него, увы, нет, а вся его одежда — судя по запаху и заскорузлости — годится лишь на то, чтобы после кипячения в котле ее порезали на тряпки. И тут же он подумал, сколь ничтожными были его невзгоды по сравнению с Рейчел, которая провела здесь много ночей в одеянии из саднящей кожу мешковины, а уготованная ей участь была несравнимо страшнее трех ударов плетью.

Мысли так густо роились в его голове, что та казалась горячей, как печка, притом что тело его замерзало. Клонило в сон, однако сейчас он был сам себе строгий надсмотрщик, понимая, что расслабляться нельзя. Он сел, обняв себя руками, и уставился в темноту, словно рассчитывал увидеть там ответ на терзавшие его вопросы.

Куклы. Показания Вайолет Адамс. Троица демонических созданий слишком причудливого вида, чтобы их могло породить скудное воображение Джеремии Бакнера. А как объяснить появление карлика — или «чертика» — в рассказах и Бакнера, и Вайолет, которые видели эту тварь в разное время и в разных местах? А черный плащ с шестью пуговицами? А эта фраза Дьявола: «Передай им, чтобы освободили мою Рейчел»? Это ли не убийственные свидетельства против нее?

Но Мэтью сейчас беспокоило другое: упомянутый в рассказе Вайолет мужской голос, певший в темноте задней комнаты того самого дома. Что это — несущественная деталь общей картины? Или зацепка, ведущая к чему-то чрезвычайно важному?

— Вы не спите. — Это было утверждение, а не вопрос.

— Да, — сказал Мэтью.

— Я тоже не могу заснуть.

— Ничего удивительного.

Он прислушался к дробной капели с протекающей крыши. Вновь глухо пророкотал гром.

— Я кое-что вспомнила, — сказала Рейчел. — Не знаю, насколько это важно, но в то время это показалось мне необычным.

— Что именно?

Он посмотрел туда, где в темноте смутно угадывались ее контуры.

— Вечером накануне убийства Дэниела… он спросил, люблю ли я его.

— Это был необычный вопрос?

— Да. Для него необычный. Дэниел был хорошим человеком, но не из тех, кто говорит о своих чувствах… тем более о любви.

— Могу я узнать ваш ответ?

— Я ответила, что люблю его. А потом он сказал, что я сделала его очень счастливым в эти шесть лет нашего брака. Он сказал… что хоть я так и не родила ему ребенка, все равно я — главная радость в его жизни, и никто не сможет этого изменить.

— Это его точные слова, вы хорошо запомнили?

— Да.

— В то же время, по вашим словам, ему не были свойственны внешние проявления чувств? Не случилось ли накануне каких-то событий, побудивших его завести разговор о любви? Может, вы поссорились?

— Не припомню ничего такого. Не скажу, чтобы мы жили совсем без размолвок, но они никогда не длились долго.

Мэтью кивнул — тотчас осознав, что она все равно этого не видит, — и обхватил колени сплетенными пальцами.

— Значит, вы с ним хорошо ладили? Несмотря на разницу в возрасте?

— Мы оба хотели одного и того же, — сказала Рейчел. — Мира в доме и процветания для нашей фермы. Что касается разницы в возрасте, то она ощущалась только вначале, но с годами все меньше.

— То есть у него не было причин усомниться в вашей любви к нему? Почему же тогда он задал такой необычный для него вопрос?

— Не знаю. По-вашему, это что-нибудь значит?

— Трудно сказать. В этом деле возникает слишком много вопросов. Какие-то вещи не стыкуются, хотя, по идее, должны бы, а где-то, напротив, случаются неожиданные совпадения. Как только я отсюда выберусь, попробую выяснить, почему это так.

— Что? — В ее голосе прозвучало удивление. — Даже после рассказа этой девочки?

— Да. Ее показания — простите за откровенность — стали сильнейшим ударом, какой только мог быть вам нанесен. И разумеется, вы ничуть не помогли себе осквернением Библии. Однако… есть еще вопросы, которые нуждаются в ответах. И я не могу просто так оставить их без внимания.

— Но судья Вудворд может?

— Не думаю, что он способен увидеть их моими глазами, — сказал Мэтью. — Потому что я секретарь, а не юрист, и мои взгляды на ведьмовство не формировались под влиянием судебных протоколов и комментариев по вопросам демонологии.

— Проще говоря, вы не верите в ведьм?

— Я однозначно верю в способность Дьявола творить зло руками людей — мужчин и женщин. Но в то, что вы являетесь ведьмой и что вы убили преподобного Гроува и собственного мужа…

Он запнулся, понимая, что вот-вот безвозвратно бросится в пламя, принимая одну из сторон в этом деле.

— В это я не верю, — закончил он.

То, что затем очень тихо произнесла Рейчел, заставило его желудок сжаться в болезненном спазме.

— А что, если вы ошибаетесь? Вдруг вы в этот самый момент находитесь под моим заклятием?

Мэтью хорошенько подумал, прежде чем ответить.

— Да, я могу ошибаться. Но если Сатана является вашим хозяином, он явно не дружит с логикой. Он требует вашего освобождения из тюрьмы, хотя сам же приложил массу усилий, чтобы вас сюда засадить. И если он поставил себе целью уничтожить Фаунт-Ройал, то почему бы разом не спалить весь город, вместо того чтобы тут и там жечь отдельные пустые дома? Разве Сатану должно заботить отсутствие или наличие людей в сжигаемых им домах? И какой смысл ему выставлять эту троицу демонов напоказ, как в спектакле? Зачем вам появляться перед Джеремией Бакнером и приглашать его в свидетели ночной оргии, одно только описание которой с гарантией отправит вас на костер?

Он помолчал, но не дождался ответа.

— Да, Бакнер поклялся на Библии. Он мог искренне верить, что все им увиденное — правда. Но у меня такой вопрос: что, если эти двое мужчин и маленькая девочка видели картины, казавшиеся им реальными, но на самом деле бывшие хитроумной фикцией? Это нечто большее, чем сновидение, потому что Вайолет Адамс уж точно не во сне посещала тот дом среди бела дня. Кто может создать такую фикцию и как можно придать ей такое правдоподобие?

— Не представляю, чтобы человек был на такое способен, — сказала Рейчел.

— Я тоже, но я уверен, что это каким-то образом было сделано. Моя задача: прежде всего разобраться со всеми «как». Потом дойдет очередь до «почему». А уже с опорой на первые два ответа я надеюсь добраться и до третьего: «кто».

— А если вы не сможете это выяснить, что тогда?

— Тогда… — Мэтью помедлил, не желая произносить то, что вертелось на языке. — Прежде чем думать о переправе, надо хотя бы дойти до реки.

Рейчел молчала. Притихли даже немногие крысы, вернувшиеся в свои норы после устроенного Линчем побоища. Мэтью вновь лег, пытаясь привести в порядок свои мысли. Раскаты грома приближались и набирали силу, сотрясая землю чуть не до самых глубин.

— Мэтью? — подала голос Рейчел.

— Да.

— Не могли бы… не могли бы вы взять меня за руку?

— Простите? — Он не был уверен, что правильно ее расслышал.

— Вы не могли бы взять меня за руку? — повторила она. — Всего на минуту. Мне не по себе во время грозы.

— А! — Его сердце забилось сильнее. Он представил себе, с каким подозрением отнесся бы к такой просьбе судья Вудворд, но почему он должен отказывать ей в столь скромном утешении? Он приблизился к решетке между камерами, но в темноте не смог найти Рейчел.

— Я здесь. — Она сидела на полу.

Мэтью также сел. Ее рука просунулась между прутьями, поискала и дотронулась до его плеча.

— Вот так, — сказал он, беря ее за руку.

Когда их пальцы переплелись, Мэтью словно обдало жаром, который в первый миг показался почти нестерпимым, но затем начал ослабевать, в то же время как будто распространяясь вверх по предплечью. Его сердце барабанило так отчаянно, что Мэтью невольно подивился: неужели она не слышит этот боевой марш, гремящий у самого ее уха? Затем ему пришло в голову, что для нее это может стать последним дружеским рукопожатием в жизни.

Вновь грянул гром, и вновь содрогнулась земля. Мэтью почувствовал, как инстинктивно напряглась рука Рейчел. Он не мог избавиться от мысли, что всего через семь дней она будет мертва. Она превратится в кучку костей и пепла, и ничего не останется от ее голоса, от ее прикосновений, от самой ее сущности. Ее прекрасные янтарные глаза будут выжжены напрочь, ее эбеновые волосы сгинут в пламени.

Через семь дней.

— Вы не могли бы лечь рядом со мной? — спросила Рейчел.

— Что?

— Вы не могли бы лечь рядом?

Ее голос звучал устало, как будто с завершением судебного процесса иссякли и ее душевные силы под натиском свидетельств обвинения.

— Быть может, я смогу заснуть, если вы будете держать меня за руку.

— Хорошо, — сказал он и откинулся на спину, не выпуская ее руки. Она также легла, вытянувшись вдоль решетки, — так близко к Мэтью, что он ощутил тепло ее тела даже сквозь грубую мешковину.

Гром повторился, на сей раз еще ближе и сильнее. Рейчел крепко — почти до боли — стиснула его руку. Он не сказал ничего, потому что оглушительный стук сердца делал речь попросту невозможной.

Какое-то время гроза бесчинствовала в Фаунт-Ройале, словно вконец распоясавшийся молодой буян, а затем начала удаляться к океану, по ходу превращаясь в дряхлеющего ворчливого старца. Руки двух узников оставались сцепленными, даже когда сон повел каждого из них своей дорогой. Один раз Мэтью проснулся, вслушиваясь в безмолвную тьму. Сознание его еще не совсем прояснилось, и потому он не был уверен, действительно ли в этой тишине раздался сдавленный всхлип.

Был этот звук реальным или нет, но он не повторился. Он сжал руку Рейчел. Та ответила на пожатие.

И все.