К тому времени, как судья добрался до лечебницы доктора Шилдса — беленого мелом дома на улице Гармонии, — он уже чувствовал себя бредущим сквозь туман. Эта пелена перед его взором была вызвана не только физическим недомоганием, но и тяжким душевным бременем.

Перед тем Вудворд посетил дом Лукреции Воган. Хозяйку вызвала в прихожую открывшая дверь миловидная светловолосая девушка лет шестнадцати, которую миссис Воган представила судье как свою дочь Шериз. Отдавая корзину с посудой, Вудворд поинтересовался, почему миссис Воган просила вернуть ей осколки красно-коричневой чашки, разбитой Рейчел Ховарт.

— Да вы и сами небось понимаете, не зря ж вы ученый городской человек, — сказала миссис Воган. — Теперь эта чашка стала намного ценнее.

— Ценнее? — удивился он. — Как осколки могут быть ценнее целого?

— Потому что ее разбила ведьма, — прозвучало в ответ, что еще больше озадачило судью.

Видимо, это отразилось на его лице, потому что миссис Воган решила дать пояснения.

— Когда ведьму казнят и жизнь в Фаунт-Ройале вновь наладится, многие люди заходят иметь какую-нибудь вещичку в память о страшном испытании, которое мы смогли выдержать. — Она одарила Вудворда улыбкой, от которой у него прошел мороз по коже. — Понятное дело, не сразу, но через какое-то время и при правильном подходе к делу эти осколки можно будет выгодно продать как талисманы, приносящие удачу.

— Простите? — Тогда-то Вудворд и почувствовал, как перед его глазами сгущается туман.

— Из всех моих чашек эта была ближе всего к цвету крови, — сказала миссис Воган, уже начиная раздражаться из-за его непонятливости. — Амулет «Ведьмовская кровь». Или «Алые слезы ведьмы». Надо будет еще подумать над названием. Тут все дело в воображении, понимаете?

— Боюсь… мое воображение не настолько развито, как ваше, — произнес Вудворд с усилием, поскольку его горло, казалось, вот-вот закупорит плотный комок.

— Спасибо, что собрали и вернули их, как я просила. Когда дело дойдет до продажи, я буду всем говорить, что эту чашку разбила ведьма, а осколки самолично принес мне судья, отправивший ее на костер. — Тут ее лоб пересекла озабоченная морщинка. — Скажите, а что станется с теми колдовскими куклами?

— С колдовскими куклами? — переспросил он.

— Да. Они ведь больше вам не понадобятся после казни ведьмы?

— Извините, — сказал Вудворд, — но мне нужно идти по срочным делам.

И вот, недолгое время спустя — с туманом в голове под серой хмарью небес, — он потянулся к дверному колокольчику доктора Шилдса. Вывеска над дверью, выполненная в традиционных для медиков красно-бело-синих тонах, извещала, что здесь принимает пациентов «Бендж. Шилдс, лекарь и цирюльник».

Вудворд позвонил и стал ждать. Дверь открыла дородная широколицая женщина с темными кудрявыми волосами. Представившись, он сказал, что пришел на прием к доктору Шилдсу, и был препровожден в скудно обставленный кабинет, самой примечательной деталью которого была позолоченная клетка с парой желтых канареек. Женщина — габаритную фигуру которой облекали бежевое платье и фартук размером с палатку первопоселенца — вышла в дверь на противоположной стороне комнаты, оставив Вудворда в компании пташек.

Не прошло и пары минут, как дверь вновь отворилась, впустив доктора в белой блузе с закатанными рукавами, бордовом жилете и темно-серых бриджах. На его носу сидели круглые очки; длинные волосы спадали на плечи.

— Господин судья! — произнес он, протягивая руку. — Чему обязан удовольствием вас видеть?

— Увы, я здесь не ради удовольствия, — ответил Вудворд уже порядком севшим голосом. — Боюсь, причиной моего визита стали проблемы со здоровьем.

— Откройте рот, пожалуйста, — приказал Шилдс. — Чуть откиньте голову назад, если вас это не затруднит.

Доктор заглянул вглубь.

— Ну и дела! — молвил он сразу же. — Да у вас там все опухло и воспалилось. Еще и болит, надо полагать.

— Да. Очень сильно.

— Не сомневаюсь. Пойдемте, осмотрим вас как следует.

Вудворд прошел за доктором через дверь и далее по коридору, мимо комнаты, используемой как цирюльня — судя по тазику с водой рядом со стулом и кожаному ремню для правки бритвы, — и еще одной комнаты с тремя узкими койками. На одной из них лежала молодая женщина с гипсовой повязкой на правой руке и расцвеченным синяками апатичным лицом, которую кормила супом из миски пышнотелая особа, ранее впустившая в дом Вудворда. Он догадался, что пациенткой была злосчастная супруга Ноулза, сполна изведавшая яростную силу выбивалки для ковров.

Третья дверь дальше по коридору также была распахнута.

— Входите и присаживайтесь. — Шилдс указал на стул перед единственным окном в комнате.

Судья сел. Доктор открыл ставни, впуская внутрь тусклый дневной свет.

— Этим утром моя душа радостно воспарила, — сказал он, занимаясь приготовлениями, — но затем вновь упала на землю и сейчас барахтается в луже грязи.

— Со мной то же самое. Доведется ли нам в Новом Свете дождаться настоящих солнечных деньков?

— Спорный вопрос, что и говорить.

Вудворд оглядел комнату, похоже совмещавшую функции врачебного кабинета и аптеки. По одну сторону находились обшарпанный письменный стол и кресло, а также книжный шкаф со старинными фолиантами — сплошь медицинскими, судя по их толщине и строгому виду темных переплетов. А у противоположной стены стоял длинный рабочий стенд высотой по грудь доктору Шилдсу, снабженный примерно десятком выдвижных ящиков с ручками из слоновой кости. Верхняя крышка стенда была загромождена флаконами, колбами, мензурками и другими сосудами всевозможных форм, как будто явленных в наш мир прямиком из дурного сна стеклодува, вперемежку с аптекарскими весами и прочими медицинскими инструментами. На полках вдоль стены также разместились бутылки и баночки, в той или иной степени наполненные разными настойками и микстурами.

Шилдс намылил руки и тщательно вымыл их в чаше с водой.

— Ваше состояние ухудшилось лишь недавно или это началось еще до вашего прибытия в Фаунт-Ройал? — спросил он.

— Недавно. Сначала это было просто легкое першение в горле, но сейчас… я едва могу глотать.

— Хм… — Доктор вытер руки куском ткани и открыл один из ящиков стенда. — Придется залезть вам в горло.

С этими словами он повернулся к Вудворду, и тот с содроганием узрел в руке доктора большие ножницы вроде тех, какими обрезают побеги и тонкие ветви деревьев.

— Нет-нет, — сказал Шилдс с легкой улыбкой, заметив его испуг. — Я имел в виду: заглянуть вам в горло.

Он взял свечу и отсек ножницами ее верхнюю часть, после чего убрал страшный секатор с глаз долой и вставил свечной обрезок в небольшой металлический держатель с зеркальцем позади пламени, чтобы усиливать его свет посредством отражения. Потом он зажег свечу, вынул из ящика еще какой-то инструмент и поставил свое кресло напротив пациента.

— Откройте рот как можно шире, пожалуйста.

Вудворд так и сделал. Шилдс поднес свечу к самому рту судьи и начал осмотр.

— Воспаление сильное, как я вижу. С дыханием тоже трудности?

— Да, каждый вздох тяжело дается.

— Откиньте голову назад, я загляну вам в ноздри. — Шилдс хмыкнул, увидев вблизи внушительный румпель пациента. — Да, и здесь все распухло. В правой ноздре больше, чем в левой, но прохождение воздуха затруднено в обеих. Теперь снова откройте рот.

На сей раз, когда Вудворд подчинился, доктор запустил ему в горло длинный металлический зонд, в зажиме на конце которого был закреплен квадратик хлопчатки.

— Воздержитесь от глотания, пожалуйста.

Ткань скребнула по задней стенке глотки; судье пришлось крепко зажмуриться, подавляя позывы к кашлю или крику, — до того острой оказалась боль. Когда зонд был извлечен, Вудворд сквозь слезы увидел, что материя на его конце покрыта вязкой желтоватой субстанцией.

— Я уже встречал это заболевание как в легкой, так и в тяжелой форме, — сообщил доктор. — У вас примерно средняя степень тяжести. Это цена, которую мы платим за жизнь на краю болота с его вечной сыростью и злотворными испарениями. Отсюда сужение дыхательных путей, и потому взятие пробы чрезвычайно раздражает ваше горло.

Он встал с кресла и положил зонд с пожелтевшей тканью на край стенда.

— Я смажу вам горло снадобьем, которое снимет бо́льшую часть боли. У меня также найдется средство, облегчающее дыхание.

Говоря это, он заменил испачканный клочок на конце зонда свежим квадратиком ткани.

— Хвала Господу, хоть какое-то облегчение будет! — сказал Вудворд. — Когда я утром вел допрос свидетеля, это было для меня сплошной пыткой!

— Ах да, допрос. — Шилдс отыскал на полке нужный флакон и вынул из него пробку. — Первым свидетелем был Джеремия Бакнер, да? Мистер Уинстон говорил мне, что вы решили начать с него.

— Все верно.

— Я знаю его историю. — Шилдс приблизился с флаконом и зондом в руках, но теперь уже без свечи и зеркального отражателя. — От такого даже на парике волосы дыбом встанут, вы согласны?

— В жизни не слышал ничего более омерзительного.

— Откройте рот, пожалуйста.

Шилдс обмакнул в содержимое флакона кончик зонда с тканью, которая пропиталась темно-коричневой жидкостью.

— Это может немного жечь, но оно снимает воспаление. — Он ввел зонд в горло, и Вудворд напрягся в ожидании. — Теперь не двигайтесь.

Пропитанная снадобьем хлопчатка соприкоснулась со стенкой горла. Боль при контакте была такой сильной, что Вудворд чуть не впился зубами в зонд. На глаза вновь навернулись слезы, руки сжались в кулаки, а в голове мелькнула мысль, что примерно так же должен страдать сжигаемый на костре преступник, разве что здесь не хватает дыма.

— Спокойно, спокойно, — сказал доктор, повторно смачивая ткань во флаконе.

Жестокая боль возобновилась, и Вудворд обнаружил, что его голова начала самопроизвольно дергаться в стремлении уклониться от этой пытки. Как будто сожжение дополнили повешением, подумал он с каким-то лихорадочным сарказмом. Но через минуту боль начала отпускать. Шилдс продолжал смачивать ткань и щедро мазать глотку пациента.

— Сейчас вы должны почувствовать облегчение, — сказал доктор. — Чувствуете?

Вудворд кивнул; по его лицу струились слезы.

— Это микстура моего собственного изобретения: хина, лимонное масло и опий с добавлением оксимеля для большей плотности. В прошлом она уже показывала превосходные результаты. Я даже подумываю запатентовать рецепт.

Он еще несколько раз смазал стенки горла и, убедившись, что все хорошо обработано, откинулся на спинку кресла.

— Готово! Хотел бы я, чтобы все мои пациенты были такими же стойкими, как вы, сэр! Ах да, минуточку! — Он встал, подошел к стенду и достал из выдвижного ящика льняную салфетку. — Вам это может понадобиться.

— Спасибо, — прохрипел Вудворд и нашел салфетке правильное применение: вытер слезы с лица.

— Если ваше состояние в ближайшие дни ухудшится, мы повторим процедуру в большем объеме. Но я рассчитываю, что уже завтра к вечеру вы почувствуете себя гораздо лучше… Следующим свидетелем будет Элиас Гаррик?

— Да.

— Но ведь он уже рассказал вам свою историю. Зачем еще раз с ним беседовать?

— Его показания нужно занести в протокол.

Доктор Шилдс воззрился на него поверх очков, сейчас более чем когда-либо похожий на амбарную сову.

— Должен предупредить, что продолжительные речевые усилия еще сильнее повредят вашему горлу. Вы непременно должны дать ему отдых.

— Допрос Гаррика назначен на понедельник, так что у меня будет воскресенье для отдыха.

— Отсрочки до понедельника может быть недостаточно. Я бы посоветовал как абсолютно необходимую меру минимум разговоров в течение недели.

— Это исключено! — сказал Вудворд. — Хорош был бы мировой судья, молчащий во время заседаний!

— Решайте сами, я только дал вам врачебный совет.

Он вновь направился к стенду, где убрал зонд на место и открыл синюю керамическую банку.

— Это очистит ваши носовые проходы, — сказал он, подходя с банкой к Вудворду. — Возьмите одну штучку.

Вудворд заглянул в сосуд и увидел там с дюжину коричневых палочек длиной около двух дюймов.

— Что это?

— Растительное средство из листьев конопли. Я сам ее выращиваю — это одно из немногих растений, хорошо прижившихся в здешнем губительном климате. Попробуйте, и вы убедитесь, насколько это средство полезно.

Вудворд выбрал одну из палочек, оказавшуюся маслянистой на ощупь, и начал засовывать ее в рот с намерением разжевать.

— Нет-нет! — остановил его Шилдс. — Это следует курить примерно так же, как люди курят трубку.

— Курить?

— Да. С той лишь разницей, что дым надо втянуть глубоко в легкие, подержать там какое-то время, а потом медленно выпустить.

Шилдс поднес ему горящую свечу.

— Сожмите палочку губами и вдыхайте.

Судья повиновался, и доктор зажег другой конец палочки из скрученных листьев. Потянулась струйка голубоватого дыма.

— Втягивайте дым, — сказал Шилдс. — Без этого толку не будет.

Вудворд сделал как можно более глубокий вдох. Горький дым обжег легкие и вызвал приступ кашля, от которого на глазах вновь выступили слезы. Он сложился пополам, кашляя и стеная.

— Первые несколько затяжек даются нелегко, — признал доктор. — Смотрите, я покажу вам, как это делается.

Он уселся в кресло, взял из банки конопляную палочку и поджег ее кончик. Затем с привычной легкостью затянулся и после небольшую паузы выдохнул дым.

— Поняли? Нужно лишь немного попрактиковаться.

Даже сквозь слезы Вудворд заметил блеск, появившийся в глазах доктора. Он сделал еще одну попытку и снова зашелся кашлем.

— Возможно, вы вдыхаете слишком много дыма. Лучше делать это помаленьку.

— Вы настаиваете на этом лечении?

— Настаиваю. После него вы будете дышать свободнее. — Шилдс снова затянулся, задрал голову и выпустил дым в потолок.

Вудворд попытался в третий раз. Теперь кашель был уже не таким сильным. После четвертой попытки он кашлянул всего дважды, а после шестой тяжесть в его голове как будто начала исчезать.

Доктор Шилдс докурил свою самокрутку почти до половины. Посмотрев на горящий кончик, он перевел взгляд на Вудворда.

— Знаете, судья, — произнес он после долгого молчания, — а вы очень хороший человек.

— Почему вы так решили, сэр?

— Потому что вы терпеливо сносите бахвальство и спесивость Роберта Бидвелла. Такое под силу лишь очень хорошему человеку. Помилуй Бог, да вам рукой подать до святости!

— Я так не думаю. Я всего лишь слуга закона.

— Гораздо больше, чем слуга! Вы здесь — властитель именем закона, и это ставит вас выше Бидвелла, который отчаянно нуждается в том, что только вы можете ему дать.

— Но то же самое я могу сказать и о вас, сэр, — ответил Вудворд. Он основательно затянулся, задержал дым в легких и потом выдохнул. Перед его глазами плывущий вверх дым разделялся на части, сливался и разделялся снова; это было красиво, как узоры в калейдоскопе. — Вы властитель врачебных искусств.

— Хотел бы я им быть на самом деле! — Шилдс гулко хохотнул, а затем наклонился вперед и перешел на заговорщицкий шепот. — По большей части я и сам не знаю, что делаю.

— Вы шутите!

— Отнюдь. — Доктор сделал затяжку, и дым потек у него изо рта вместе со словами. — Это печальная правда.

— Ну полноте, обуздайте свою истошную срамность. Э-э, то есть… — Вудворд умолк, с трудом подбирая слова. Вместе с тяжестью из его головы, похоже, улетучивался и словарный запас. — …Излишнюю скромность, я хотел сказать.

— Быть врачом здесь… в этом городишке, да еще в такое время… это очень тягостно, сэр. Посещая больных на дому, я то и дело прохожу мимо кладбища. И порой возникает мысль: а не лучше ли мне устроить приемную там, среди могил — тогда и ходить далеко не придется.

Он сунул в рот конопляный окурок, яростно затянулся и выпустил целое облако дыма. В его покрасневших глазах за стеклами очков отразилась грусть.

— Разумеется, все дело в этом болоте. Людям негоже селиться в непосредственной близости от подобных миазмов. Это гнетет душу и ослабляет дух. Дополните плачевную картину бесконечным дождем и ведьмовскими кознями, и я даже ради спасения своей жизни не отыщу для Бидвелла способ, как сделать этот город процветающим. Люди покидают его ежедневно… тем или иным способом. — Он покачал головой. — Нет, Фаунт-Ройал обречен, помяните мое слово.

— Если вы действительно так считаете, почему вы с женой не уедете отсюда?

— С женой?

— Да. — Вудворд быстро заморгал. Дышалось ему намного легче, но туман в голове не рассеивался. — Я о женщине, которая впустила меня в дом. Это ваша супруга?

— А, вы о миссис Хессен! Она работает у меня санитаркой. А моя жена и два сына — то есть один сын — живут в Бостоне. Жена по профессии белошвейка. У меня было два сына, но один из них… — Он вновь затянулся с жадностью, озадачившей Вудворда. — Мой старший сын был убит каким-то разбойником на Филадельфийской почтовой дороге. С той поры прошло… э-э… уже лет восемь, но бывают раны, которые не способно залечить время. Иметь ребенка — не важно какого возраста — и лишиться его таким образом…

Доктор умолк, созерцая струйку голубого дыма, которая с прихотливыми изгибами и завихрениями поднималась к потолку.

— Извините, — наконец произнес он и поднял руку, чтобы вытереть глаза. — Что-то мысли путаются.

— Не сочтите мой вопрос бестактным, — решился Вудворд, — но почему ваша супруга осталась в Бостоне?

— А вы что, предлагаете поселить ее здесь? Кровь Христова, да я и слышать об этом не желаю! Нет, ей гораздо лучше в Бостоне, где есть современная медицина. Они там осушили соляные болота и приливные заводи в окрестностях, потому климат уже не такой вредоносный. — Он сделал короткую затяжку и неспешно выпустил дым. — По той же самой причине Уинстон оставил свою семью в Англии, а Бидвелл и не помышляет о том, чтобы перевезти сюда жену — пусть даже на одном из его собственных кораблей! Что касается жены Джонстона, то она так возненавидела эти края, что вернулась в Англию и категорически отказалась вновь пересекать океан. Разве можно ее порицать? Эта страна не годится для женщин, можете мне поверить!

Хотя туман все быстрее заволакивал сознание Вудворда, он вспомнил, о чем собирался спросить доктора Шилдса.

— Насчет учителя Джонстона, — произнес он, с трудом ворочая языком, который как будто распух и оброс кошачьей шерстью. — Я должен выяснить одну деталь, хоть это наверняка покажется вам странным, но… вы хоть раз осматривали его увечную ногу?

— Его колено? Нет, осмотра я не проводил. Да и не стремлюсь к этому, поскольку врожденные дефекты не входят в круг моих научных интересов. Я только продавал ему бинты и мазь для снятия боли. — Шилдс нахмурился. — А почему вы об этом спрашиваете?

— Просто мне любопытно, — ответил судья, не уточняя, что любопытствовал на эту тему не столько он, сколько Мэтью. — Скажите… вы можете себе представить мистера Джонстона… например… быстро спускающимся или поднимающимся по лестнице?

Доктор взглянул на собеседника так, словно тот ополоумел.

— По вашему лицу я вижу, что это невозможно, — сказал Вудворд.

— Полностью исключено. Я еще допускаю, что он сможет подняться по лестнице медленно, ступенька за ступенькой, да и то с большим трудом. — Он склонил голову набок, совиные глаза блестели ярче прежнего. — К чему эти вопросы, Айзек? Могу я называть вас Айзек?

— Да, конечно. А я могу называть вас Бенджамин?

— Сделайте одолжение. Итак: Айзек, друг мой, почему вы так интересуетесь коленом Джонстона?

— Сегодня рано утром в дом мистера Бидвелла проник вор, — сказал Вудворд, наклоняясь вперед. Между ним и доктором вился синий дымок. — Кто-то украл золотую монету из спальни моего секретаря…

— Да-да, — кивнул Шилдс. — Знаменитая монета. Я слышал об этом от Малькольма Дженнингса, когда он приходил ко мне вскрыть фурункул.

— Я столкнулся с неизвестным в коридоре, — продолжил Вудворд. — Это был крупный мужчина, сильный как бык. Я сражался, не жалея себя, но он напал сзади и сразу получил преимущество.

Его память рисовала картину событий, которая сейчас казалась ему более правдивой, чем это было в действительности. А кто мог бы сказать, то это неправда?

— Все произошло очень быстро. Его лица я не разглядел. Он выбил из моей руки лампу и бегом спустился по лестнице. Конечно, я знаю, что мистер Джонстон калека, но… мой секретарь просил при случае узнать, не осматривали ли вы его колено и способен ли он совершить подобные действия.

Шилдс рассмеялся:

— Нет, вы не можете говорить это всерьез! Алан Джонстон — вор?! Да во всем Фаунт-Ройале не найти человека, менее подходящего на эту роль! Он же из очень богатой семьи!

— Об этом я догадывался, поскольку беднякам нет доступа в оксфордский колледж Всех Душ, но всякое бывает, знаете ли.

— Я лично видел у Джонстона золотые карманные часы с его инициалами. А его перстень украшен рубином величиной с мужской ноготь! — Шилдс вновь разразился заливистым смехом. — Тоже мне, нашли вора! Нет, Алан при всем желании не смог бы бегом спуститься по лестнице. Вы же видели, что без трости он вообще не ходок.

— Да, видел. Но, по версии моего секретаря — пожалуйста, учтите его юный возраст и буйное воображение, — колено мистера Джонстона может лишь выглядеть изувеченным, а на самом деле — это он так считает — быть столь же здоровым, как у вас или у меня.

Шилдс моргнул, сделал затяжку, моргнул снова, и затем по его лицу расползлась веселая ухмылка.

— А, вы вздумали примерить шутовской колпак, я угадал?

Вудворд пожал плечами.

— Мой секретарь настроен вполне серьезно. Потому я и обратился к вам с этим вопросом.

Ухмылка сошла с лица доктора.

— Это самая… несуразная вещь из всех, когда-либо мною слышанных! Деформация колена хорошо заметна и под чулком! Он уже три года живет в Фаунт-Ройале. С какой стати ему притворяться все это время?

— Не имею понятия. Еще раз прошу вас учесть, что Мэтью очень сообразительный молодой человек, но он не всегда ограничивает себя рамками здравого смысла.

— Оно и видно!

Шилдс еще раз попользовался своим лечебным средством, и судья последовал его примеру. Состояние Вудворда заметно улучшилось: горло уже почти не болело, и нос дышал свободнее. Он зачарованно любовался плавным движением дыма, тогда как проникавший в комнату дневной свет приобрел необычный шелковисто-серый оттенок.

— Так и быть, расскажу об Алане то, что может вас заинтересовать, — неожиданно заявил доктор. — Это касается его жены. — Он чуть понизил голос. — Ее зовут Маргарет, и она… как бы это сказать… со странностями.

— Какого рода странностями?

— Она красивая женщина, спору нет. Но… с головой у нее нелады. Лично я не был очевидцем ее выходок, но знаю из надежных источников, что временами она превращалась в настоящую фурию и начинала бросаться всем, что подворачивалось под руку. Уинстон наблюдал это однажды вечером в доме Бидвелла. Она внезапно взбеленилась и шваркнула о стену блюдо с цыплятами. Было и кое-что еще…

Шилдс умолк, чтобы затянуться окурком, уже обжигавшим его пальцы.

— Минутку.

Он встал, подошел к стенду и вернулся все с тем же зондом, в зажим которого — вместо клочка ткани — теперь был вставлен окурок. Когда доктор садился на свое место, в его глазах промелькнул озорной огонек.

— Миссис Джонстон и муж той бедной женщины в палате… — Шилдс кивнул в сторону соседней комнаты. — Эти двое закрутили роман.

— Ноулз и жена Джонстона?

— Именно. И они не особо это скрывали, насколько помню. Многие были в курсе, включая жену Ноулза. Наконец кто-то сообщил и Алану, хотя я не думаю, что для него это стало сюрпризом. А поскольку Маргарет терпеть не могла Фаунт-Ройал — и не делала из этого тайны, — Алан решил отвезти жену в Англию, к ее родителям. Она тоже из богатой семьи — ее отец владеет суконной мануфактурой, — но даже для богачки слишком избалована, как мне кажется.

— Супружеская измена — это серьезный проступок, — сказал Вудворд. — Но Джонстон не захотел открыто выдвигать обвинение?

— Честно говоря, я думаю, что он был только рад избавиться от этой женщины. Она подрывала его репутацию, да и в целом вела себя неподобающе. Алан спокойный и рассудительный человек, он все чувства держит в себе, хотя при случае за словом в карман не полезет.

— И он, похоже, предан своему делу, судя по тому, что без промедления вернулся в Фаунт-Ройал.

— Так оно и есть. Он взялся обучать не только детей, но и многих неграмотных фермеров. Конечно, жалованья от Бидвелла ему хватило бы лишь на штопку одежды, но, как я уже говорил, у нашего учителя есть и другие источники доходов.

Вудворд кивнул и сделал очередную затяжку; его конопляная самокрутка порядком укоротилась, и жар подбирался к пальцам. Впрочем, жар он ощущал во всем теле, отчего начал обильно потеть. Это хорошо, подумал он, пусть вместе с потом выходит и вся зараза. Веки судьи налились тяжестью, и он боролся с желанием сейчас же прилечь и немного вздремнуть.

— А как насчет Уинстона? — спросил он.

— В каком смысле?

— В смысле: что вы можете сказать о нем?

Шилдс ухмыльнулся, выпуская дым сквозь зубы.

— Я уже на свидетельской скамье, сэр?

— Нет, я обращаюсь к вам не как судья. Просто хочу побольше узнать о местных жителях.

— Понятно, — произнес доктор недоверчивым тоном, все же явно усматривая в этой беседе сходство с допросом. Однако, чуть помедлив, он решил продолжить.

— Эдвард Уинстон — это преданный вьючной мул. Вы ведь знаете, что он был управляющим в лондонской конторе Бидвелла? Он отменный администратор, организатор и счетовод. И он тоже довольно замкнут, хотя в его случае это скорее природная скованность при общении с людьми. Тем не менее именно с его подачи к нам стали приглашать лицедеев.

— Лицедеев?

— Да. Я говорю об актерах. Бидвелл увлекается театром. В последние три года нас каждое лето посещает бродячая труппа с постановкой моралите. Это должно привносить культуру и цивилизацию в нашу глухомань. По крайней мере, каждый год наши люди могут рассчитывать на какое-то развлечение. Обычно они приезжают в середине июля, так что вам, к сожалению, не удастся посмотреть спектакль.

Шилдс сделал последнюю попытку затянуться и убедился, что его окурок сгорел почти дотла.

— С другой стороны, — сказал он, — к середине июля может исчезнуть и сам Фаунт-Ройал.

— А Николас Пейн? — сменил тему Вудворд. — Вы хорошо его знаете?

— Николас Пейн, — повторил доктор с чуть заметной улыбкой. — Да, его я знаю неплохо.

— Он кажется мне способным на многое. — Вудворду вспомнился термин, употребленный Пейном: «чернофлажное братство». — Что вам известно о его прошлом?

— Мне известно, что оно у него есть, это самое прошлое.

— Я бы назвал это туманным ответом, — заметил Вудворд, подождав и не дождавшись продолжения.

— Николас очень скрытный человек, — сказал Шилдс. — Чем только он не занимался в разное время. Одно время был моряком, насколько я знаю. Однако он не любит распространяться на эту тему.

— Он женат? Есть у него семья?

— Он женился еще совсем молодым. Его супруга скончалась от какой-то болезни, вызывавшей у нее частые припадки.

Вудворд как раз подносил ко рту окурок для финальной затяжки, но тут его рука замерла.

— Припадки? — повторил он и натужно сглотнул комок в горле. — Какого рода припадки?

— Полагаю, конвульсии. — Доктор пожал плечами. — Скорее всего, один из видов лихорадки. Или чума. Но это было давно, и я не думаю, что Пейн захочет обсуждать это с кем-либо. Точнее, знаю наверное, что не захочет.

— Чума, — повторил Вудворд. При этом его глаза увлажнились — и не только из-за горького дыма от снадобья.

— Айзек, в чем дело? — спросил Шилдс, заметив его отсутствующий взгляд, и дотронулся до рукава судьи.

— Ох, извините. — Вудворд моргнул, взмахом ладони частично отогнал дым от своего лица и вернулся к реальности. — Я задумался, только и всего.

Шилдс кивнул, скривив губы в хитрой улыбочке.

— Ясно. Прикидываете, у кого бы навести справки обо мне?

— Нет, я думал совсем о другом.

— Но вы ведь планируете расспросить кого-нибудь обо мне, не так ли? Этого следует ожидать после того, как вы вытянули из меня всю информацию об учителе, Уинстоне и Пейне. А, я вижу, вы уже докурили! Разрешите?

Он взял из пальцев Вудворда остаток самокрутки и — вместе со своим окурком — поместил его в маленькую оловянную чашу с откидной крышкой.

— Ну как, полегчало?

— Да, определенно полегчало.

— Вот и хорошо. Как я уже говорил, возможно, эту процедуру придется повторить, в зависимости от вашего состояния. Там будет видно. — Шилдс поднялся. — А сейчас позвольте сопроводить вас в таверну Ван Ганди, чтобы там пропустить по кружечке превосходного крепкого сидра. К тому же там к сидру всегда подают арахис, а я как раз не прочь перекусить. Составите компанию?

— Почту за честь.

Когда судья встал со стула, его ноги подкосились и он чуть не рухнул на пол. Голова его кружилась; перед глазами плясали странные огни. Однако боль в горле почти исчезла, дышалось на удивление свободно. Снадобье доктора оказалось и впрямь чудотворным, подумал он.

— Иногда этот дым играет дурные шутки с нашим чувством равновесия, — предупредил доктор. — Вот, обопритесь на мою руку, нас ждет таверна!

— Таверна, таверна! — воскликнул судья. — Полцарства за таверну!

Эти слова вдруг показались ему невероятно смешными, и он расхохотался. Однако смех получился излишне громким и несколько натянутым, ибо даже в таком рассеянно-легкомысленном состоянии он помнил о вещах, которые следовало хранить в тайне.