Ближе к ночи крысы осмелели. Мэтью слышал их возню и писк на протяжении всего дня, но до поры до времени сами они не показывались. Вопреки опасениям Мэтью, грызуны не попытались урвать свою долю от его обеда и ужина, так что он худо-бедно насытился жидким говяжьим бульоном и двумя кусками черного хлеба. Но после того, как Грин закрыл потолочный люк и оставил на крюке только одну горящую лампу, твари повылазили из своих нор и закутков, чтобы заявить свои права на территорию.

— Берегите пальцы, — посоветовала ему Рейчел, сидевшая с ногами на скамье. — Они могут цапнуть, если попытаетесь их ударить. А если начнут по вам ползать, лучше лежите смирно. Тогда они только обнюхают вас и уйдут.

— А та крыса, что укусила вас за плечо? — спросил Мэтью, который стоял прислонясь к стене. — Она тоже только нюхала?

— Нет, я попыталась отогнать ее от ведра с водой. Но оказалось, что они могут прыгать не хуже кошек, и если захотят добраться до воды, с ними никак не сладить.

Мэтью поднял деревянное ведерко, недавно наполненное Грином из большого бидона, и основательно к нему приложился с расчетом, что этого хватит для утоления жажды вплоть до утра.

Затем он поставил ведро на пол в противоположном углу — на максимальном удалении от своей соломенной подстилки.

— Грин приносит свежую воду только через день, — сказала Рейчел, наблюдавшая за его действиями. — Когда замучит жажда, не побрезгуете пить и после крыс.

Тут Мэтью вспомнил об еще одном затруднении, гораздо более серьезном, чем покушения крыс на его воду. Грин также оставил в его камере пустое ведро для отправления естественных надобностей. И только теперь до Мэтью дошло, что ему рано или поздно придется спустить штаны и воспользоваться этим ведром в присутствии женщины. Точно так же должна будет поступать и она, не имея возможности скрыться за какой-нибудь занавесью или ширмой. Он предпочел бы получить пару дополнительных ударов кнутом в обмен на хоть какое-то подобие укрытия, однако на это рассчитывать не приходилось.

Вдруг из щели в стене возникла темная тень и метнулась прямиком к ведру с водой. Мэтью разглядел крупную — размером с его ладонь — черную крысу с красными глазками, которая быстро вскарабкалась по стенке ведра, перегнулась через его край и, вцепившись коготками в дерево, принялась лакать воду. Вскоре к ней присоединилась еще одна, за ней третья. Напившись, твари обменялись писклявыми комментариями, как прачки обмениваются сплетнями у колодца, а затем поочередно слезли с ведра и нырнули обратно в щель.

Ночь обещала быть очень долгой.

Мэтью имел несколько книг, ближе к вечеру принесенных судьей из библиотеки Бидвелла, но лампа светила так слабо, что от ночного чтения пришлось отказаться. По словам Вудворда, у него состоялась интересная беседа с доктором Шилдсом, подробности которой он пообещал рассказать уже после выхода Мэтью на свободу. Но пока что вокруг узника тесно смыкались решетки и стены темницы, света не хватало для чтения, повсюду скреблись и шуршали крысы, и все это дополнялось страхом уронить свое достоинство, постыдным образом справляя нужду на глазах у Рейчел Ховарт. Не великое дело, конечно, если учесть, что ее обвиняли в убийстве — и кое в чем даже пострашнее, — но все же хотелось выглядеть в ее глазах этаким крепким дубом, а не плакучей ивой, каковой он себя ощущал в эти минуты.

В помещении было тепло и душно. Рейчел горстью зачерпнула воды из своего ведерка и смыла со лба и щек соленый пот. Потом смочила шею, не обращая внимания на двух крыс, которые затеяли шумные разборки в углу ее камеры.

— Как давно вы находитесь здесь? — спросил Мэтью, садясь на скамью и поднимая колени к подбородку.

— Сейчас у нас вторая неделя мая?

— Да.

— Меня поместили сюда в третий день марта.

Мэтью содрогнулся от одной мысли об этом. Что бы ни было за душой у Рейчел Ховарт, ее стойкости и выдержке он мог лишь позавидовать.

— Как же вы все это терпели столько дней подряд?

Она повторно омыла шею, прежде чем ответить.

— А у меня есть другие варианты, кроме как терпеть? Допустим, я превратилась бы в лепечущее ничтожество и, пав на колени, призналась бы в колдовстве начищенным сапогам мистера Бидвелла — но зачем идти на смерть путем унижения?

— Вы могли бы произнести в его присутствии «Отче наш». Думаю, это облегчило бы вашу участь.

— Нет, — отрезала она, устремляя на него горящий взгляд, — этого не будет. Как я уже говорила, я не намерена произносить слова, утратившие всякое значение в этом городе. И молитва ничуть не скажется на вере этих людей в мою виновность.

Она вновь зачерпнула воду и на сей раз вылила ее на спутанную гриву своих черных волос.

— Вы же слышали слова судьи. Если даже я произнесу молитву, это можно будет объяснить дьявольскими кознями ради моего спасения.

Мэтью кивнул:

— Должен признать, здесь вы правы. Бидвелл и прочие утвердились в своем мнении о вас, и уже ничто не сможет их переубедить.

— Кроме одной вещи, — твердо произнесла она. — Нужно найти того, кто на самом деле убил священника и моего мужа, а потом изобразил меня исчадием зла.

— Найти — это еще полдела. Потребуются доказательства, без которых обвинение будет лишь пустым звуком.

Стоило Мэтью умолкнуть, как его слух начинали раздражать шумы, производимые крысами, так что он решил поддерживать разговор, чтобы занять мысли чем-то другим.

— У кого могли быть мотивы для этих преступлений? Есть у вас какие-нибудь догадки?

— Никаких.

— Может, ваш муж кого-то разозлил? Или обманул? Или…

— Дело не в Дэниеле, — прервала она. — Дело во мне. Меня выбрали подставной фигурой в этом фарсе по тем же причинам, по которым прихожане не хотели видеть меня в церкви. Моя мать была португалкой, а отец — темноволосым ирландцем. Я унаследовала оттенок кожи и цвет глаз от матери, и это выделяет меня среди местных, как ворону среди голубей. В этом городке я такая одна. Разве этого недостаточно, чтобы видеть во мне чужачку… опасную своим отличием от других?

Мэтью подумал об еще одной причине для этого: ее экзотической красоте. Вряд ли когда-либо на улицах Фаунт-Ройала появлялась более миловидная женщина. Ее смуглая кожа и черные волосы наверняка вызывали отторжение у многих — если не большинства — в здешней бледнолицей общине, но оборотной стороной тех же недостатков была привлекательность запретного плода. Ему в жизни не доводилось видеть никого ей подобного. В ней было больше от горделивого дикого зверя, чем от страждущего человека, и он подумал, что это свойство также могло распалять мужскую похоть. Или раздувать угольки женской ревности.

— Но изобличающие… — начал он и тут же поправился. — Обвиняющие вас показания кажутся очень убедительными. Рассказ Бакнера может грешить неточностями, но сам он явно верит тому, что говорит. То же касается и Элиаса Гаррика. Он твердо уверен в том, что видел вас во время… скажем так… интимной связи с Сатаной.

— Выдумки, — сказала она.

— Вынужден не согласиться. Не думаю, что они это все выдумали.

— Значит, вы верите в то, что я ведьма?

— Я не знаю, во что верить, — сказал он. — Возьмем тех же кукол. Они были найдены под половицей у вас на кухне. Женщина по имени Кара…

— Грюнвальд, — подхватила Рейчел. — Как-то раз она вцепилась ногтями в ухо собственного мужа только за то, что он обменялся со мной парой слов. Причем это было задолго до всех обвинений против меня.

— Миссис Грюнвальд увидела тайник с куклами во сне, — продолжил Мэтью. — Как вы это объясните?

— Очень просто. Она сама смастерила этих кукол и подкинула их мне.

— Если она так сильно вас ненавидела, почему она покинула Фаунт-Ройал? Почему не осталась, чтобы дать показания в суде? Почему не захотела потешить свою ненависть, наблюдая за вашей казнью?

Теперь уже Рейчел опустила взгляд, покачивая головой.

— Если бы я сделал этих кукол и спрятал их у вас под полом, я бы уж точно находился среди зрителей в тот день, когда вы покинете бренный мир. Нет, я не думаю, что миссис Грюнвальд приложила руку к созданию этих кукол.

— Николас Пейн! — вдруг выпалила Рейчел и вновь посмотрела на Мэтью. — Он был одним из троих мужчин, которые вломились в мой дом тем мартовским утром, связали меня по рукам и ногам и бросили в фургон. И он же был среди тех, кто нашел кукол.

— А кто были двое других, бравших вас под стражу?

— Ганнибал Грин и Эрон Уиндом. Никогда не забуду то утро. Они вытащили меня из постели, а Грин сдавил мне горло согнутым локтем, чтобы я перестала кричать. Тогда я плюнула в лицо Уиндому и за это получила оплеуху.

— Кукол обнаружили Пейн, Гаррик, Джеймс Рид и Кельвин Боннард, — вспомнил Мэтью рассказ Гаррика за ужином в день их прибытия. — Есть ли у вас предположения, почему Пейн или еще кто-то из этих людей мог подстроить всю историю с куклами?

— Нет.

— Что ж, ладно. — Мэтью заметил еще одну темную тень, скользнувшую по полу камеры, и проследил за тем, как крыса взбирается по стенке ведра и пьет воду. — Давайте допустим, что Пейн по какой-то неведомой нам причине смастерил кукол и спрятал их под половицей. Но почему этот тайник увидела во сне миссис Грюнвальд? Почему не сам Пейн, если уж ему так хотелось предъявить вещественные доказательства вашей вины?

И почти сразу он сам нашел вероятный ответ.

— А не состоял ли Пейн… э-э… в близких отношениях с миссис Грюнвальд?

— Не думаю, — ответила Рейчел. — Кара Грюнвальд жирная как свинья, и ее нос наполовину изъеден дурной болезнью.

— М-да… — Мэтью поразмыслил еще немного. — Но тогда ей нет резона уезжать из Фаунт-Ройала, если это она подкинула кукол и знала, что ложное обвинение падет на вас. Нет, сделавший это по-прежнему находится здесь. В этом я не сомневаюсь. Человек, способный на такой обман, уж точно не откажет себе в удовольствии лицезреть вашу смерть. — Он взглянул на нее сквозь решетку. — Извините за откровенность.

Рейчел помолчала, и какое-то время слышались только писк и возня крыс у стен.

— Знаете, я действительно начинаю верить, что вас заперли здесь не для слежки за мной.

— Так и есть. К несчастью, я наказан за преступление.

— Чем-то навредили кузнецу, да?

— Я без разрешения вошел в его сарай, — пояснил Мэтью. — Он напал на меня, а я в борьбе рассек ему лицо, после чего он потребовал удовлетворения. Так мне назначили трехдневный срок и три удара плетью.

— Сет Хэзелтон — очень странный тип. Меня не удивляет, что он на вас набросился, но по какой причине?

— Я наткнулся на спрятанный в сарае мешок, а кузнец не хотел, чтобы я увидел его содержимое. По его словам, там хранились вещи его покойной жены. Но я думаю, там было что-то совершенно другое.

— Что именно?

Он покачал головой:

— Не знаю, но я намерен это выяснить.

— Сколько вам лет? — вдруг спросила она.

— Двадцать.

— Вы всегда были таким дотошным?

— Да, — сказал он. — Всегда.

— Судя по тому, что я сегодня здесь видела, начальство не ценит вашу любознательность.

— Судья ценит истину, — сказал Мэтью. — Иногда мы добираемся до нее разными путями.

— Если он готов поверить всему, в чем меня обвиняют, ваш судья блуждает в дебрях невежества. Скажите, как получилось, что вы — простой секретарь — относитесь к моему делу с меньшим предубеждением, чем ученый служитель закона?

Мэтью задумался, не торопясь с ответом.

— Возможно, дело в том, что я никогда прежде не встречал ведьм.

— А судья встречал?

— Он никогда не судил ведьм, но знаком с теми, кто это делал. И еще я думаю, что его сильно впечатлили Салемские процессы, тогда как мне в ту пору было лишь тринадцать и я жил в сиротском приюте.

Мэтью уткнулся подбородком в свое поднятое колено.

— В своей области судья владеет всем комплексом знаний, накопленных английским правом, — сказал он. — Некоторые из этих знаний основаны на средневековых догмах. А я всего лишь младший клерк и не настолько проникся правовыми принципами, чтобы следовать им безоговорочно. Но вы со временем убедитесь, что судья Вудворд — очень либеральный юрист. Будь у него полностью средневековый склад ума, от вас теперь осталась бы лишь кучка пепла.

— Тогда чего он тянет? Если меня все равно сожгут, зачем выслушивать всех этих свидетелей?

— Судья хочет дать вам возможность ответить на все обвинения. Таковы процедурные правила.

— К черту ваши правила! — сердито бросила Рейчел, вставая со скамьи. — К черту обвинения! Это все ложь!

— Если будете чертыхаться, это не улучшит вашего положения, — спокойно заметил Мэтью. — Советую избегать этого в суде.

— А что может улучшить мое положение? — Она подошла к решетке. — Должна ли я пасть на колени и раскаяться в преступлениях, мною не совершенных? Отписать кому-то землю моего мужа и все мое имущество и поклясться на Библии, что впредь не буду наводить порчу на жителей Фаунт-Ройала? Скажите, что я могу сделать, чтобы спасти свою жизнь?

Это был хороший вопрос. Настолько хороший, что Мэтью не нашелся с ответом.

— Надежда еще не потеряна, — только и смог вымолвить он.

— Ах, надежда! — с горечью произнесла Рейчел и обхватила руками железные прутья. — Возможно, вы и не шпион, но вы обманщик и сами это знаете. Для меня надежды нет. И никогда не было, начиная с того утра, когда меня выволокли из дома. Я буду казнена за чьи-то преступления, а убийца моего мужа будет гулять на свободе. О какой надежде тут можно говорить?

— Эй, вы там! А ну, заткнулись!

Это рявкнул Ганнибал Грин, только что открывший дверь тюрьмы. Он вошел с фонарем в руке, а позади него маячила фигура в грязном рванье, которую Мэтью в последний раз видел при свете ночного пожара. Гвинетт Линч собственной персоной — с мешком на поясном ремне, большой сумкой из воловьей кожи через плечо и крысобойным копьецом в руке.

— Привел тут кой-кого вам в компанию, — громогласно объявил Грин. — Он чутка подчистит этот гадюшник.

Рейчел не ответила. Крепко сжав губы, она вновь уселась на скамью и скрыла лицо под накинутым капюшоном.

— Где развернешься? — спросил Грин у крысолова, который молча направился к камере напротив Мэтью.

Войдя туда, Линч ногой отгреб в сторону грязную солому, расчистив небольшой круг на полу. Потом сунул руку в карман штанов, извлек оттуда пригоршню кукурузных зерен и бросил их в середину круга. Рука нырнула в другой карман, и к зернам добавилось несколько ломтиков картофеля. В кожаной сумке нашлась деревянная баклага, из горлышка которой он вытряс какой-то коричневый порошок по периметру круга, а также на солому и пол вдоль стен.

— От меня еще что-нибудь нужно? — спросил Грин.

Линч отрицательно мотнул головой.

— Сам справлюсь, мне нужно только время.

— Тогда держи ключи. Как закончишь, не забудь запереть дверь и погасить фонарь.

Связка ключей перешла в другие руки, и Грин без промедления удалился. Линч подсыпал коричневого порошка на солому, сделав дорожки от стен до круга в центре камеры.

— Что это у вас? — поинтересовался Мэтью. — Какая-то отрава?

— Толченый сахар, — ответил Линч, — с толикой опия. Крысы от него одуревают и уже не так шустрят. — Он заткнул пробкой баклагу и убрал ее в сумку. — А ты, небось, на мою работенку заришься?

— И в мыслях не было.

Линч ухмыльнулся, слушая писк и возбужденное повизгивание крыс, которые уже учуяли предложенное угощение. Он натянул перчатки из оленьей кожи и привычным движением отсоединил острый наконечник от древка своего копьеца. Затем достал из сумки пугающего вида приспособление с пятью загнутыми лезвиями и начал, вращая, насаживать его на древко. Наконец две металлические скобы вошли в пазы, закрепив убийственную насадку, и Линч оглядел ее с нескрываемой гордостью.

— Видал где еще такую штуковину, парень? — спросил он. — Могу прикончить пару-тройку крыс одним махом. Сам до этого допетрил.

— Хитрая штука, тут не поспоришь.

— Полезная штука, — поправил его Линч. — Ее изладил для меня Хэзелтон. Он вообще мастеровитый, когда мозгой пораскинуть не ленится.

Он повернул голову на шум в углу камеры.

— Только послушайте их! Невтерпеж налопаться перед смертью!

Его ухмылка стала шире.

— Эй, ведьма! — обратился он к Рейчел. — Не ублажишь меня напоследок перед костром?

Она не снизошла до ответа и даже не пошевелилась.

— А ты, паренек, подвали вплотную к решетке и выставь свой штырь, — посоветовал крысолов. — Глядишь, она тебе и отсосет.

Линч гоготнул, когда лицо Мэтью залила краска, а затем подвинул скамью ближе к расчищенному кругу в центре камеры. Расположив ее подходящим образом, он снял с крюка у входа фонарь и поставил его на пол в нескольких футах от круга. После этого уселся на скамью, скрестив ноги и сжав обеими руками свою пятизубую острогу.

— Теперь ждать недолго, — объявил он. — Сейчас они распробуют сладкого дурмана и попрут вовсю.

Мэтью отметил, что при тусклом свете фонаря его бледно-серые глаза блестели как ледышки, напоминая скорее глаза призрака, чем живого человека. Линч заговорил вновь — негромким низким голосом, почти нараспев.

— Сюда, милашки и красавчики, набейте брюхо моим хавчиком.

Он еще дважды повторил этот призыв, с каждым разом все нежнее и певучее.

И вот наконец в гибельный круг вошла большая черная крыса. Она обнюхала ломтик картофеля, подрагивая хвостом, а затем схватила зубами зерно кукурузы и сиганула обратно во тьму.

— Сюда, сюда, — вновь завел свою песню Линч, уже почти шепотом. Он безотрывно смотрел на круг, ожидая, когда грызуны возникнут в поле зрения. — Набейте брюхо моим хавчиком.

Появилась вторая крыса, мигом стянула кукурузное зерно и была такова. Но третья двигалась уже не так резво, и Мэтью догадался, что на нее начал действовать подслащенный опиум. Эта осоловелая крыса пожевала картошку, а потом поднялась на задние лапы, завороженно глядя на огонек свечи, словно это был дивный небесный свет.

Линч сработал быстрее некуда. Молниеносный выпад — и крыса с истошным визгом затрепыхалась на лезвии. Линч тут же свернул ей шею, снял трупик с остроги и запихнул его в свой мешок. Все это заняло считаные секунды, и вот уже крысолов снова поднял оружие наизготовку, тихо напевая.

— Сюда, милашки и красавчики, набейте брюхо моим хавчиком.

В течение следующей минуты Мэтью стал свидетелем еще двух казней и одного промаха. Пусть этот тип и вызывает отвращение, подумал Мэтью, но свое дело он знает туго.

Новые крысы, входившие в круг, уже выказывали признаки летаргии. Приправленный опиумом сахар явно ослабил их инстинкт самосохранения. Лишь немногим хватало резвости ускользнуть от лезвий Линча, но большинство погибало, даже не пытаясь обратиться в бегство. А некоторые настолько потеряли чувствительность, что не издавали и писка, когда их пронзала сталь.

После двадцати с лишним казней пол покрылся пятнами крысиной крови, однако новые жертвы все прибывали, слишком одурманенные, чтобы отказаться от угощения, невзирая на опасность. Линч раз за разом повторял свой напевный призыв к «милашкам и красавчикам», хотя мог бы и не тратить на это дыхания — резня и без того шла как по маслу. Удар следовал за ударом, и редко какой из них не достигал цели. Вскоре Линч насаживал на острогу уже по две крысы за раз.

Минут через сорок крысы стали появляться реже. Мэтью решил, что либо крысолов уже прикончил большую часть тюремного поголовья, либо запах свежей крови настолько усилился, что перебил даже влияние — как выразился Линч — «сладкого дурмана». Да и сам Линч уже казался утомленным бойней, залившей кровью его перчатки и наполнившей крысиными телами его мешок.

Но вот в круг вихляющей походкой, как вдребезги пьяный, вступил серый крысеныш. Мэтью следил за ним, увлеченный не самим по себе зрелищем истребления, но быстротой и четкостью работы Линча. Крысенок куснул кукурузное зернышко, а затем вдруг начал свирепо гоняться за кончиком собственного хвоста. Он крутился на месте, а острога Линча нависала над ним, выбирая момент для удара. Наконец он лег на брюхо, как будто измотанный этой погоней. Мэтью ожидал, что сейчас мелькнет лезвие, чтобы пронзить добычу, но Линч задержал движение, испустив долгий усталый вздох.

— Знаешь, — сказал он, — они ведь не такие уж гадкие твари. Просто хотят есть, как и все. Хотят жить. Они прибыли сюда на кораблях, как и люди. Это хитрые бестии: знают, что надо держаться поближе к людям, чтобы найти еду. Нет, они вовсе не такие гадкие.

Он наклонился, приложил палец к рассыпанному по полу сладкому опию, а потом поднес этот палец к мордочке грызуна. Съел тот угощение или нет, Мэтью не разглядел, но и удрать он даже не попытался.

— Сейчас покажу один трюк, — сказал Линч.

Он взял фонарь и начал медленными волнистыми движениями водить им над лежащим крысенком. Последний не проявлял интереса, растянувшись на полу рядом с недоеденным ломтиком картошки. Линч продолжал в том же духе, неторопливо и плавно, и наконец Мэтью увидел, как крысиной хвост шевельнулся, а нос поднялся навстречу загадочной игре света посреди ночи. Прошла еще минута. Линч водил фонарем туда-сюда, не замедляя и не убыстряя движения. Свет отблескивал краснотой в глазках крысы и леденящей белизной — в глазах крысолова.

— Вставай, дружочек, — прошептал Линч. — Ну же, вставай.

Хвост крысенка подергивался, глаза следили за перемещениями света, но в остальном он оставался недвижимым.

— Вставай, вставай, — шептал Линч, снова почти нараспев. — Вставай, мой красавчик.

Фонарь продолжал описывать круги. Линч склонился над грызуном, сосредоточенно сведя кустистые брови на переносице.

— Вставай, вставай, — повторял он все более настойчиво.

Внезапно крысенок вздрогнул всем телом и поднялся на задние лапы. Балансируя хвостом, чтобы сохранить равновесие, он начал кружиться вслед за фонарем, как собачонка, просящая косточку. Мэтью и сам был заворожен этим зрелищем, вполне понимая его природу: и без того уже очумелый крысенок впал в транс под гипнотическим воздействием света. Красные глазки неотрывно следили за огнем свечи, а короткие передние лапы царапали воздух словно в попытке дотянуться до этого дивного и прекрасного явления. Кто знает, что виделось грызуну под воздействием сладкого опия — там, в самом центре пламени?

— А теперь попляши, — прошептал Линч. — Спляши-ка нам джигу.

Он слегка ускорил круговые движения фонарем, и грызун также начал кружиться быстрее — во всяком случае, так показалось Мэтью. Глядя на это, и впрямь легко можно было вообразить, что крысеныш по велению Линча сделался заправским танцором. Его задние лапки дрожали и подгибались, но он упорно тянулся к источнику света.

— Красавчик, красавчик, — произнес Линч нежным шепотом, подобным скольжению тумана по щеке.

А затем нанес удар, но без спешки, словно бы нехотя. Сразу два лезвия пронзили крысенка, который дернулся, завизжал и ощерил зубы, как поступало большинство его собратьев в минуты агонии. Линч поставил фонарь на пол, быстрым движением правой руки свернул шею зверьку и бросил его в мешок к остальным.

— Каково тебе это? — спросил он у Мэтью с широкой ухмылкой, явно дожидаясь похвалы.

— Очень впечатляет, — сказал Мэтью. — Вы могли бы в цирке выступать с этим номером, если бы не прикончили своего напарника.

Линч рассмеялся. Затем достал из сумки покрытую бурыми пятнами тряпицу и принялся вытирать кровь со всех пяти лезвий остроги, тем самым показывая, что бойня окончена.

— Выступал я в цирке, — произнес он, не отрываясь от своего занятия. — В Англии, лет девять-десять назад. И у меня был номер с крысами. Наряжал их в костюмчики и заставлял плясать — типа как сейчас. Они падки на эль или ром — а то и дурман покрепче, — и тогда при виде свечи думают, что огонек — это бог. В смысле крысиный бог или что там у них.

— А почему вы покинули цирк?

— Не поладил с его подлючим владельцем. Я приносил этому живоглоту львиную долю прибылей, а он отдавал мне сущие крохи. Да и все равно после чумы публика стала уже не та, одни нищие доходяги. — Он пожал плечами. — Вот я и нашел себе другую работенку на прокорм.

— Убийство крыс? — Мэтью с опозданием уловил в своем голосе пренебрежительные нотки.

— Полезное и выгодное дело истребления вредителей, — поправил его Линч. — Как я уже говорил, любому городу нужен крысолов. А если я в чем-то и знаю толк, так это в крысах. Ну и в людях тоже, — добавил он. — Я повидал довольно людей, чтобы предпочесть им компанию крыс. — Он встряхнул увесистый мешок с крысиными трупами. — Пусть даже и дохлых.

— Воистину замечательные убеждения, — сказал Мэтью.

Линч распрямился, поправил мешок на боку, запихнул окровавленную тряпицу в сумку и повесил ее на плечо.

— Я прожил здесь уже почти два года, — сказал он. — Достаточно, чтобы понять, что это неплохой городишко, но у него нет шансов уцелеть, покуда жива эта ведьма. — Он кивком указал на Рейчел в камере. — Потому надобно с утреца в понедельник спровадить ее отсюда прямиком на тот свет. Это избавит от мучений как ее саму, так и всех нас.

— Она причинила лично вам какой-нибудь вред? — спросил Мэтью.

— Нет. В смысле еще не успела. Но я знаю, чего она тут натворила, а может натворить бед и похлеще, если с ней не разделаться вовремя. — Держа острогу в правой руке, он левой подцепил с пола фонарь. — На твоем месте, парень, я был бы начеку этой ночью.

— Большое спасибо за вашу заботу, сэр.

— Всегда большое пожалуйста. — Линч отвесил шутовской поклон. Распрямившись, он с прищуром оглядел камеру. — Ну, я вроде недурно зачистил это местечко. Может, еще несколько тварей где-нибудь притаились, но это уже пустяки. Так что спокойной ночи, парень, тебе и ведьме.

С фонарем в руке он вышел из камеры, направляясь ко входу.

— Постойте! — Мэтью схватился за прутья решетки. — Вы что, собираетесь оставить нас без света?

— Много ли вам толку с этого огарка? Он все равно погаснет через час. А мне еще замок надо навесить. Без света оно будет несподручно.

С этими словами Линч покинул тюрьму, оставив узников в кромешной тьме. Послышалось бряцанье цепи на входной двери, запираемой Линчем, и наступила давящая тишина.

Мэтью еще с пару минут простоял на том же месте, сжимая руками прутья, глядя в направлении входной двери и вопреки здравому смыслу надеясь, что Линч или еще кто-нибудь вернется с фонарем. Уж очень угнетающе действовал на него этот мрак. Он чувствовал запах свежей крысиной крови. Его нервы натянулись до предела и могли в любой миг лопнуть, как рассеченный топором канат.

— Я предупреждала, — послышался очень спокойный голос Рейчел, — что тьма будет главной неприятностью. Они никогда не оставляют здесь фонарь на ночь. Уж вы-то могли бы знать.

— Да, — севшим голосом отозвался Мэтью, — я мог бы знать.

Он услышал, как Рейчел поднялась со скамьи. Услышал, как она шагает по соломе. За этим последовали шуршание мешковины, скрип передвигаемого ведра и наконец — шум тугой струи.

Ну вот, хоть одна проблема разрешилась, мрачно подумал Мэтью.

Ему надо вытерпеть пытку этой темнотой, хотя она кажется почти невыносимой. Но надо терпеть, потому что, если он перестанет сопротивляться этому давлению, если начнет кричать или стенать, разве это хоть чем-то поможет? Безусловно, ему по силам продержаться всего три ночи, раз уж Рейчел Ховарт продержалась целых три месяца. Безусловно, он справится.

От бревенчатой стены позади него донеслись шорохи и писк. Мэтью отчетливо понимал, что наступившая ночь станет испытанием для его характера, и если он даст слабину — все, пиши пропало.

Голос Рейчел раздался неожиданно близко — от самой решетки, разделявшей их камеры.

— Попытайтесь заснуть, если сможете. Нет смысла всю ночь стоять столбом.

Только теперь Мэтью с трудом разжал вцепившиеся в прутья пальцы и двинулся мимо письменного стола к тому месту на соломе, которое еще ранее, при свете, выбрал себе в качестве ложа. Он опустился на колени и пошарил вокруг, проверяя, нет ли здесь крыс, готовых на него напасть. Таковых на ложе не обнаружилось, хотя, судя по звукам, они находились в опасной близости. Он лег на бок и свернулся калачиком, крепко обхватив руками колени. До рассвета, казалось, была еще целая вечность.

Он услышал, как женщина также укладывается на солому. После этого установилась тишина, нарушаемая только крысиной возней. Он стиснул зубы и зажмурил глаза. Возможно, при этом он издал какой-то звук отчаяния — то ли всхлип, то ли стон, он и сам не был уверен.

— Могу я называть вас Мэтью? — вдруг спросила Рейчел.

Это было неприемлемо. Абсолютно неприемлемо. Он был секретарем мирового судьи, а эта женщина являлась подсудимой. Нет, он не мог допустить такой фамильярности.

— Да, — произнес он напряженным, готовым сорваться голосом.

— Спокойной ночи, Мэтью.

— Спокойной ночи, — ответил он и чуть не добавил «Рейчел», однако вовремя сомкнул уста, не дав прозвучать этому имени. Впрочем, оно все же прозвучало, но только в его сознании.

Он лежал, прислушивался и ждал — сам не зная чего. Быть может, жужжания светящейся мухи, подосланной к нему ведьмой. Или зловещего смеха демона, посетившего пленницу для непотребных утех; или хлопанья крыльев ворона во тьме. Но ничего подобного он не услышал. Ничего, кроме тихой возни уцелевших крыс, а чуть погодя и мерного дыхания заснувшей Рейчел Ховарт.

«Что ей нужно, так это заступник, готовый любой ценой докопаться до правды», — вспомнилось ему.

А кто в этом городе мог бы взять на себя эту роль, кроме самого Мэтью? Однако свидетельства… обличающие свидетельства… казались неоспоримыми.

Тем не менее, эта кажущаяся неоспоримость оставляла место для многих вопросов — столь многих, что он сбился со счета, составляя в уме их перечень.

Одно было ясно: если эта женщина не ведьма, значит кто-то в Фаунт-Ройале — возможно, не один человек — приложил массу усилий и ухищрений к тому, чтобы изобразить ее таковой. И снова вопрос: почему?

Треволнениям вопреки, тело его постепенно расслаблялось. Сон подбирался все ближе. Мэтью пытался ему противиться, заново перебирая в памяти подробности рассказа Джеремии Бакнера. Но все-таки сон взял свое, и Мэтью отбыл в страну забвения вслед за Рейчел.