Теперь глаза Бакнера казались прозрачно-пустыми, словно образы прошлого вытравили из них живое зрение.

— Оно появилось из глубины сада сразу после ухода карлика, — начал он. — Сперва я принял его за голую женщину. Правда, ростом выше большинства женщин и ужасно худую. Она — то есть оно — имело длинные темные волосы. Черные или темно-коричневые, было не разобрать. У этой твари были женские сиськи, и вот их я разглядел четко. А потом глянул пониже и чуть с ног не свалился.

Бакнер склонил голову; на его шее резко обозначились жилы.

— Два шара и дрын. В том самом месте, где у женщины должна быть корзинка. Причем дрын стоял наизготовку, и ведьма при виде этого вся расплылась в такой нечестивой улыбке, что у меня аж сердце зашлось. Это невесть что легло на землю рядом с ней, и она сразу начала… начала облизывать его торчок.

— Говоря «она», вы имеете в виду кого-то конкретно? — спросил Вудворд.

— Вон ее. Ту, что в клетке. Эту ведьму, Рейчел Ховарт.

— Понятно. — Вудворд снова вытер пот с лица. Стены тюрьмы, казалось, надвигались на него со всех сторон. От этого наваждения спасал только открытый люк с квадратом серых туч над ним. — Продолжайте.

— После того… были другие греховные гнусности. Ведьма встала на карачки и выпятила зад. А это — полумужчина-полуженщина — схватило свой дрын и пристроилось к ней. Я видел такое… чего не подобает видеть ни одному христианину, сэр. Я вот что вам скажу: до того, как я навидался всякого той ночью, с головой у меня был полный порядок. А теперь нет. Спросите у моей Пейшенс, и она подтвердит, что нынче я сам не свой и вообще уже ни на что не годен.

— Это существо, наполовину мужчина и наполовину женщина, проникало своим органом внутрь миссис Ховарт?

— Да, сэр. Еще как проникало, с задней стороны.

— Ладно, опустим эти подробности, — сказал Вудворд, бледный как полотно. — Перейдем сразу к эпилогу.

— К чему, сэр, простите?

— К тому, что произошло после того, как это существо… — он запнулся, подыскивая подходящее слово, — завершило свой акт?

— Оно слезло с женщины и ушло. Потом ведьма встала с земли и начала одеваться. И вдруг я услышал, как кто-то назвал меня по имени, чуть не в самое ухо. Я крутнулся на месте — глянуть, кто это.

— И кого вы увидели?

— Ну… я прям обмер от страху. Позади меня стоял человек… да только лица у него почитай что не было. Только рот. Да, рот у него был… это я помню точно. Этим ртом он сказал: «Джеремия Бакнер, беги домой». И все. Должно быть, я так и сделал, поскольку следующее, что помню: я лежу и трясусь в своей постели, весь в поту. Пейшенс крепко спала, наверняка заколдованная. Я услышал петушиный крик и понял, что время ночных демонов закончилось.

— А утром вы рассказали своей супруге о случившемся?

— Нет, сэр. Мне было стыдно рассказывать Пейшенс такие вещи. Опять же, я боялся, что ведьма прикончит ее, если я проговорюсь. Я никому о том не рассказывал даже после того, как услышал историю Элиаса Гаррика. А попозже Лестер Крейн сказал мне, что Стивен Дантон видел те же самые нечестивые вещи с тремя тварями и ведьмой, только они предавались разврату не в саду, а в бывшем доме Пулов, по соседству с фермой Дантона. Но сам я тогда держал язык за зубами.

— Что же, в конечном счете, побудило вас рассказать об увиденном? — спросил Вудворд. — И кому вы это рассказали?

— Я решился на это… когда нашлись те куклы в ведьмином доме. Тогда я пошел к мистеру Бидвеллу и выложил ему все как на духу.

— Мне следует побеседовать с мистером Дантоном, — обратился Вудворд к Мэтью. — Сделай заметку на память, будь добр.

— Не выйдет, — сказал Бакнер. — Он с женой и детишками уехал отсюдова пару месяцев назад. А вскорости его дом сгорел. И Лестер Крейн со всеми своими дал деру примерно в одно время с ним.

Вудворд помолчал, собираясь с мыслями.

— Вы знали Дэниела Ховарта?

— Знал, сэр.

— Что он был за человек?

— Только что не юноша, по моим-то меркам. Лет сорока, от силы сорока пяти. Здоровяк был, каких поискать. С таким только демон и справится, коли один на один, уж поверьте!

— Вам случалось видеть мистера Ховарта вместе с его женой?

— Разве что изредка. Дэниел особняком держался. Нелюдимый он был какой-то.

— А как насчет его жены? Она дружила с соседями?

— Ну… об этом мне трудно судить. Дэниел и эта женщина прожили здесь около трех лет. Участок ему достался хороший от одного голландца, Нидекера. У того жена померла при родах, как и дитя, тогда он махнул на все рукой и продал землю. Дэниел всегда был сам по себе. Не помню, чтобы хоть раз просил у кого-то помощи. — Бакнер пожал плечами. — А эта женщина… попробуй она только с кем-нибудь подружиться, сразу нарвалась бы на скандал.

— Скандал? Почему скандал?

— Да вы взгляните на нее, сэр. Ежели духу хватит после того, что я вам поведал. Это что-то между негритоской и испанкой. Вы бы сами согласились сидеть в церкви на одной скамье с ней?

— Ведьма посещала церковь? — удивленно поднял брови Вудворд.

— Еще до того, как она спуталась с нечистью, — пояснил Бакнер. — Она побывала на двух или трех воскресных службах. Люди, конечно, держались от нее подальше. Эти португалы, скажу вам, препоганый народец.

— То есть в церкви ее видеть не хотели, я вас правильно понял?

— Она вольна была делать все, что ей вздумается. Никто не запрещал ей приходить в храм Господа нашего. Но, помнится, когда она в последний раз показалась перед церковью, кто-то — я-то знаю кто, но имен называть не буду — запустил в нее тухлым яйцом перед самым входом. Яйцо угодило ей сбоку в голову. И знаете, что она сделала?

— Что?

— Вошла-таки в церковь и уселась на скамью — со всей этой вонью и тухлятиной в волосах. Так и просидела, хоть бы хны, добрых четыре часа, пока преподобный Гроув не прочел все молитвы, вплоть до последнего «аминь». Понятное дело, ему пришлось подсократить службу — под такой-то душок среди паствы.

Мэтью краем глаза уловил движение. Дописав фразу, он посмотрел в ту сторону — Рейчел Ховарт стояла у решетки со стиснутыми зубами и выражением лютой ярости на лице. Ее правая рука поднялась и метнулась вперед так стремительно и опасно, что Мэтью сей же миг вскричал:

— Ваша честь!

От столь громкого и тревожного звука череп Вудворда вполне мог лишиться последних волос. Он вздрогнул и обернулся, а Бакнер со сдавленным воплем попытался ладонью прикрыть лицо от, казалось, неминуемой струи сатанинского пламени.

С громким «хрясь!» рука женщины вступила в контакт с одним из прутьев. На солому посыпались красно-коричневые осколки. Теперь Мэтью разглядел в ее пальцах ручку от чашки — остальное разбилось вдребезги.

— Я выпила свой чай, — сказала Рейчел и, разжав пальцы, уронила последний осколок на пол камеры. — Кажется, именно в таком виде хотела получить назад свою посуду Лукреция Воган?

— Да, примерно так. Спасибо тебе, Мэтью, за мое неурочное облегчение по-малому. А теперь, пожалуйста, собери эти осколки.

Судья в который уже раз вытер рукавом лицо и постарался сдержать бешеное сердцебиение. Мэтью пришлось встать на колени и просунуть руку между прутьев, чтобы дотянуться до осколков. Совсем близко нависала над ним эта женщина, что само по себе могло внушить страх, а сейчас — после рассказа фермера — так и вовсе запредельный ужас, совладать с которым было непросто даже всегда рассудительному и хладнокровному Мэтью.

— Погодите, — сказала женщина, когда он уже начал подниматься с колен. Ее рука опустилась к полу и подняла еще один мелкий осколок. — Вы это пропустили.

Она положила кусочек керамики на ладонь Мэтью, протянутую и быстро убранную назад сквозь решетку.

Вудворд поместил осколки в корзину миссис Воган.

— Давайте продолжим, хотя у меня уже голова вот-вот расколется, как эта несчастная чашка. — Он потер пальцами виски. — Мэтью, у тебя есть вопросы к свидетелю?

— Да, сэр, — с готовностью откликнулся секретарь и взял перо, чтобы записывать собственные слова. — Мистер Бакнер, давно вы ходите с этой тростью?

— С тростью? Да уж, почитай, лет восемь-девять тому. Сдают мои старые косточки.

— Понятно, что той ночью в саду вы были очень испуганы. Я знаю, что страх может придать дополнительную силу ногам. Но скажите мне вот что: когда человек позади вас произнес: «Джеремия, беги домой», вы по-настоящему побежали?

— Не знаю. Но как-то ведь я добрался до своей постели?

— А вы помните сам процесс бега? Помните боль в ногах?

— Нет, — сказал Бакнер, — этого я не помню.

— Через какую дверь вы вошли в дом?

— Дверь? Ну… через заднюю, должно быть.

— Значит, вы не помните, через какую именно?

— В доме всего две двери, — фыркнув, сообщил Бакнер. — Передняя и задняя. Я был позади дома, так что должен был войти через заднюю.

— Ночь была холодной? — спросил Мэтью, вновь макая перо в чернила.

— Я же сказал, дело было в феврале.

— Да, сэр, но я хочу выяснить, ощущали вы холод или нет?

— А разве могло быть иначе — февральской-то ночью!

— То есть вы не уверены, что ощущали холод? Вы этого не помните?

— Это меня здесь судят, что ли? — Старик повернулся к Вудворду за поддержкой. — Чего он ко мне прицепился?

— В твоих расспросах есть резон, Мэтью?

— Да, сэр. Вы готовы немного потерпеть?

— Ладно, — кивнул Вудворд. — Только не забывай, что мистер Бакнер — свидетель, а не обвиняемый.

— Мистер Бакнер, когда вы встали с постели, чтобы выйти в сад холодной февральской ночью, у вас нашлось время облачиться соответственным образом?

— Каким-каким образом? Что это вообще значит?

— Это значит надеть сюртук, — пояснил Мэтью. — Или плащ. А также шляпу. Перчатки. Уж башмаки-то вы не могли не надеть.

Бакнер сердито нахмурился.

— Ну… ясное дело, я надел башмаки!

— И плащ?

— Да, и плащ тоже, а как же! Ты что, меня за дурака держишь?

— Отнюдь, сэр. Но не похоже, что эти подробности отложились у вас в памяти. Теперь такой вопрос: когда вы услышали крик петуха, лежа в постели, на вас все еще были башмаки и плащ?

— Что?

— Согласно вашим показаниям, вы лежали и тряслись в своей постели, весь в поту. По возвращении из сада вы успели снять одежду и обувь, прежде чем лечь в постель?

— Да, — не очень уверенно молвил Бакнер. — А как же иначе?

— Но вы этого не помните, так?

— Я ж был напуган чуть не до смерти!

— А где была ваша трость? — спросил Мэтью. — Вы взяли ее с собой, выходя в сад?

— Само собой. Без нее я вообще не ходок.

— А куда вы дели трость, вернувшись в дом?

— Я… ее… — Он провел рукой по своему рту. — Я ее поставил… в угол рядом с кроватью… должно быть. Она всегда там стоит.

— Значит, там она и находилась, когда настало утро?

— Да, в том самом углу.

— А куда вы дели плащ и башмаки?

— Я… снял плащ вместе с башмаками, оставил его на полу рядом кроватью…

— И там же вы обнаружили их поутру?

— Нет, постойте, — сказал Бакнер, морща лоб. — Плащ я повесил на крюк в передней. Утром я нашел его там.

— В передней? Однако вы вошли через заднюю дверь, не так ли? Внутри дома горела хоть одна лампа?

— Было темно. Никакого света я не помню.

— Значит, вы — насмотревшись демонических мерзостей и будучи до смерти напуганным, по вашим же словам, — прошли в темноте через весь дом и аккуратно повесили плащ на обычный крюк? — Мэтью поднял палец, помешав Бакнеру ответить. — А, понимаю! Вы поступили так, чтобы ваша жена не догадалась о ваших ночных блужданиях по саду, верно?

— Да, похоже на то. — Он энергично кивнул. — Так я и сделал, должно быть.

— Сэр, но если вы так и сделали, почему вы минуту назад были уверены, что сбросили плащ и башмаки перед кроватью? Почему вы не смогли толком запомнить, где оставили свой плащ?

— Я был заколдован! Вроде того. Я же говорил, что после той ночи у меня с головой нелады.

— Мистер Бакнер… — Мэтью всмотрелся ему в глаза. — Вы только что рассказали нам историю с массой потрясающих подробностей, которые вам удалось разглядеть в ночной тьме. Почему же тогда ваша память не сохранила в подробностях то, что происходило до и после сцены в саду?

Лицо Бакнера исказилось от гнева.

— Вы считаете меня лжецом?

— Мистер Бакнер, — заговорил Вудворд, — никто здесь этого не утверждает.

— А утверждать и не нужно! Я и так это понял по вашим въедливым расспросам — о плащах, башмаках, моей трости и все такое. Я честный человек, хоть кого спросите!

— Прошу вас, сэр, не надо лишних эмоций.

— Я не лжец! — почти прокричал Бакнер и, с трудом поднявшись, указал на Рейчел Ховарт. — Вот эту ведьму я видел с теми тремя исчадиями ада! Это была она, никакой ошибки! Она суть само зло вплоть до ее черного сердца, а если вы считаете меня лжецом, значит она и вас уже заколдовала!

— Сэр, прошу вас, — сказал Вудворд негромко, стараясь успокоить старика, — не могли бы вы присесть и…

— Не буду я садиться! Я никому, даже судье, не позволю называть меня лжецом! Видит Бог, я говорю чистую правду, и только суд Господень надо мною властен!

— В Царствии Небесном это так, — сказал Вудворд, слегка задетый последней фразой. — Однако здесь, на земле, правосудием ведают смертные.

— Ежели на этой земле и впрямь есть правосудие, ведьма не переживет завтрашний день! — На губах Бакнера пузырилась белая пена, его глаза горели яростью. — Или, может, вы решились погубить весь город, но спасти эту гадину?

— У меня осталось к вам еще несколько вопросов, сэр. — Вудворд указал ему на стул. — Присядьте, пожалуйста.

— Хватит с меня ваших вопросов! Я больше ни на что отвечать не буду!

Старик круто развернулся и заковылял прочь из камеры, тяжело опираясь на трость.

Вудворд также поднялся из кресла.

— Мистер Бакнер! Пожалуйста! Еще пару минут!

Однако его призывы не возымели действия. Бакнер покинул камеру, а затем и здание тюрьмы.

— Его можно уговорить вернуться, — сказал Мэтью. — Бидвелла он послушает.

— У меня оставалась всего-то пара вопросов. — Вудворд недовольно взглянул на своего секретаря. — Зачем было так донимать человека?

— Я бы назвал это по-другому, сэр. Я прояснял обстоятельства дела.

— Да ты его буквально затравил! По сути, ты назвал его лжецом!

— Нет, сэр, — спокойно ответил Мэтью. — Я такого не говорил. Я просто хотел выяснить, почему у него выпали из памяти конкретные подробности, тогда как другие он запомнил очень отчетливо. Мне кажется странным, что он не помнит, как одевался перед выходом, а потом раздевался по возвращении, — даже сильным испугом такую забывчивость не объяснишь.

— Этот человек не лжет! — категорически заявил Вудворд. — Возможно, он в смятении. Наверняка он испуган. Но я ни за что не поверю, что он смог бы выдумать подобную историю. А ты в это поверишь? Это я к тому… Боже, да если бы старика действительно посещали такие фантазии, я бы счел его безнадежно повредившимся в уме!

Послышался смех. Мэтью и Вудворд посмотрели в сторону соседней камеры. Рейчел Ховарт сидела на скамье, упираясь спиной и затылком в шершавую стену.

— Вы находите это занятным, мадам? — спросил Вудворд.

— Нет, — сказала она, — я нахожу это весьма печальным. Но поскольку все слезы я давно уже выплакала, приходится заменять их смехом.

— Смейтесь или плачьте, как вам будет угодно, однако это изобличающее показание.

— Изобличающее? — Она вновь рассмеялась. — Что же оно изобличает? Безумие выжившего из ума старика? Хотя в его истории есть доля правды.

— Значит, вы признаете свой сговор с Дьяволом?

— Ни в коей мере. Я признаю только то, что трижды посещала церковь по воскресеньям и в третий раз просидела всю службу с тухлым яйцом в волосах. Просто не хотела их порадовать зрелищем моего бегства домой или рыданиями взахлеб под стать обиженному ребенку. И это единственная правда в рассказе Бакнера.

— Разумеется, вы будете отрицать свое участие в той ночной оргии. Другого я и не ожидал.

— Тогда в чем смысл всего этого? — Она устремила янтарный взгляд на судью. — Будь я такой ведьмой, зачем бы я стала звать Бакнера для созерцания моего… беспутства? Почему бы мне не заниматься этим втайне?

— Этого я не знаю, мадам. В самом деле, почему вы так поступили?

— Кроме того, если верить Бакнеру, я могу проходить сквозь запертые двери. Тогда почему я все еще здесь, в этой клетке?

— Потому что тем самым вы бы изобличили свою ведьмовскую сущность.

— А разве демонстрация Бакнеру всех этих гнусностей не была изобличением? — Она покачала головой. — Будь я настоящей ведьмой, я бы действовала умнее.

— О, я полагаю, вы достаточно умны, мадам. И потом, кто знает, не покидаете ли вы эту тюрьму по ночам, чтобы встречаться со своим повелителем? Возможно, у вас есть доступ в некий призрачный мир, о котором богобоязненные граждане не смеют и помыслить.

— Завтра утром можете расспросить своего секретаря, — сказала Рейчел. — Этой ночью он убедится, способна ли я проходить свозь стены.

— Сомневаюсь, что вы станете выказывать свои способности в присутствии Мэтью, — парировал Вудворд. — Ведь это будет равносильно признанию вины и прямиком отправит вас на костер.

Она вскочила со скамьи.

— Да вы свихнулись, как и все в этом городе! Неужели после всего сегодня услышанного вы думаете, что у меня есть шанс избежать костра? Я уверена, найдутся и другие свидетели — другие лжецы, — которые выступят против меня. Но кто выступит в мою защиту? Никто. Все они ненавидели меня еще до того, как пошли разговоры о колдовстве. Они потому и сделали из меня ведьму, чтобы ненавидеть еще сильнее!

— Они сделали из вас ведьму? Как из вас можно сделать что-то, чем вы не являетесь?

— Слушайте меня внимательно, судья. Кто-то убил преподобного Гроува и моего мужа, а затем постарался выставить меня самой страшной ведьмой к югу от Салема. Кто-то смастерил тех кукол и спрятал их под полом в моем доме. Кто-то распустил обо мне эти мерзкие слухи, так что у многих людей голова пошла кругом!

— Мистер Бакнер говорил искренне, — сказал Вудворд. — Я навидался лжесвидетелей во многих судах. Я видел, как они плетут паутину лжи, в которую потом сами же и попадают. Мистер Бакнер путается в некоторых мелочах, что объясняется его возрастом и полученным той ночью потрясением, но он определенно не лжет.

— Если он не лжет, — ответила Рейчел, — значит по нему плачет сумасшедший дом либо на него навела порчу какая-то настоящая ведьма. Я не та, кем меня выставляют. Ноги моей никогда не было ни в его доме, ни в его саду. Клянусь в этом пред Богом.

— Не вашими устами поминать Господа, мадам! Не то небесный огонь положит конец вашим играм.

— Я предпочла бы такую быструю смерть сожжению на костре.

Тут Мэтью вставил свое слово.

— Есть простой способ со всем этим покончить. Мадам, если вы прочтете вслух «Отче наш», я думаю, судья сможет рассматривать ваше дело уже в ином свете.

— Спасибо, но за себя я скажу сам! — отрезал Вудворд. — После всего мною здесь услышанного я склонен считать, что даже чтение молитвы может быть трюком, подстроенным ее хозяином.

— Я избавлю вас от гаданий на сей счет, — сказала Рейчел, — отказавшись произносить слова, не имеющие никакого значения в этом городе. Те, кто днем и ночью бубнят молитву Господню, будут шире всех ухмыляться, когда меня охватит пламя. Взять хотя бы ту же Лукрецию Воган. Прекрасный образчик доброй христианки! Она подала бы уксус распятому Христу с уверениями, что это мед!

— Она была достаточно добра, чтобы приготовить для вас чай. Лично я не заметил в нем уксусного привкуса.

— Вы не знаете ее так, как я. И я догадываюсь, почему она попросила разбить чашку и вернуть ей осколки. Спросите ее сами. Может, узнаете что-то интересное.

Вудворд убрал чайник и уцелевшие чашки в корзину.

— Пожалуй, сегодня на этом закончим. Я отправляюсь к доктору Шилдсу. Допросы продолжим с утра в понедельник.

— Смею предложить миссис Бакнер в качестве следующего свидетеля, сэр. У меня к ней возникло несколько вопросов.

— Вот как, у тебя возникли вопросы? — Вудворд сделал паузу; щеки его пылали. — Кто из нас ведет судебное разбирательство, ты или я?

— Вы, конечно.

— В таком случае кому, как не мне, определяться со следующим свидетелем. А поскольку у меня нет никаких вопросов к миссис Бакнер, я назначаю на утро в понедельник допрос мистера Гаррика.

— Я понимаю, что вы обладаете всей полнотой власти в данном процессе, как и в любом другом, — произнес Мэтью с легким поклоном, — но не стоит ли расспросить миссис Бакнер о душевном состоянии ее мужа в период времени…

— Чего не стоит делать, так это зря беспокоить миссис Бакнер, — прервал его судья. — Она крепко спала во время обоих эпизодов, описанных ее мужем. Вы что, хотите притащить почтенную женщину и добрую христианку в эту тюрьму, чтобы допросить ее в присутствии миссис Ховарт?

— С ней можно побеседовать в каком-нибудь другом помещении.

— Да, по усмотрению судьи. А я считаю, что ей нечего добавить к уже сказанному, притом что допрос может стать для нее тяжким испытанием.

— Ваша честь, — понизил голос Мэтью, — жена, как никто другой, знает своего мужа. Посему хотелось бы выяснить, не случалось ли у мистера Бакнера в предыдущие годы… скажем так… бредовых иллюзий.

— Если ты клонишь к тому, что все им увиденное было иллюзией, то не забывай, что подобные видения наблюдал еще один человек. Стивен Дантон — кажется, так его зовут?

— Да, сэр. Но за отсутствием мистера Дантона мы можем полагаться только на слова мистера Бакнера.

— Слова, подтвержденные клятвой на Библии. Он изложил свою историю вполне связно, с приведением стольких тошнотворных подробностей, что лучше бы их было поменьше. Мне этих показаний достаточно.

— А мне их недостаточно, — заявил Мэтью.

Это бесцеремонное откровение вырвалось у него прежде, чем он успел сдержать свой язык. Будь у Вудворда вставная челюсть, она бы сейчас упала на пол. Молчание затянулось; судья и секретарь смотрели друг на друга.

Горло Вудворда раздирала боль, нос не дышал, а по костям разливался влажный жар. Он только что выслушал потрясающие и ужасные показания достаточно надежного свидетеля, каковые приблизили эту женщину — как-никак человеческое существо, пусть даже и отъявленную ведьму — к сожжению на костре. Он и так чувствовал себя совершенно разбитым, а бесцеремонная выходка юнца усугубила эту тяжесть унижением.

— Я гляжу, ты совсем забыл свое место! — проскрежетал Вудворд. — Ты всего лишь секретарь, а не судья! Ты даже не адвокат, хоть и возомнил себя таковым, судя по всему. Твое дело писать протоколы, а не задавать вопросы. Если первое тебе удается очень хорошо, то второе идет лишь во вред.

Мэтью ничего не ответил, только покраснел от стыда. Он уже осознал неуместность своей реплики и теперь предпочел хранить молчание.

— Я припишу эту дерзость влиянию гнетущей обстановки и злотворной погоды, — смягчился Вудворд. — Предадим это забвению, как подобает джентльменам. Ты согласен?

— Да, сэр, — сказал Мэтью, хотя он по-прежнему считал допрос миссис Бакнер уместным — более того, жизненно важным.

— Вот и хорошо. — Вудворд взял корзину, собираясь на выход. — Я попрошу мистера Грина перевести тебя в одну из тех камер. — Он кивком указал на помещения по другую сторону прохода. — Полагаю, тебе лучше быть не в таком близком соседстве с миссис Ховарт.

— Э-э… я бы предпочел остаться здесь, сэр, — быстро ответил Мэтью. — По крайней мере, здесь есть стол.

— Ну и что? Тебе он уже не понадобится.

— Но… с ним это место менее похоже на тюрьму.

— О, понимаю. Тогда я распоряжусь переместить миссис Ховарт.

— В этом нет необходимости, сэр, — сказал Мэтью. — Одна или две камеры между нами мало что изменят, если она действительно владеет столь мощным колдовством. И потом, у меня есть это. — Он поднял Библию в кожаном переплете. — Если это не сможет меня защитить, то не сможет и ничто другое.

Судья задумался, переводя взгляд со своего секретаря на Рейчел Ховарт и обратно. В целом эта ситуация — заключение Мэтью в столь скверном месте наедине со столь зловещей особой — сильно его нервировала. Кто знает, с чем юноша столкнется глубокой ночью? Вудворд ругал себя за вынесенный приговор, но как еще он мог поступить? Промелькнула мысль: а не устроиться ли самому на ночь в одной из свободных камер под предлогом наблюдения за действиями миссис Ховарт? Но он тут же понял, что Бидвелл и прочие легко разгадают истинную подоплеку его замысла и поставят под сомнение беспристрастность судьи в этом деле.

В самой глубине его души, куда не могли заглянуть посторонние, таился страх. Вудворд боялся Рейчел Ховарт и того, что она могла сделать с Мэтью. Боялся, что оставленный наедине с этой прислужницей Дьявола юноша может непоправимо измениться. Для ведьмы нет большего удовольствия, чем загубить невинную душу, разве не так?

— Со мной все будет хорошо, — сказал Мэтью, отчасти угадав мысли судьи по выражению его лица. — Отправляйтесь к доктору Шилдсу за укрепляющим средством.

Вудворд кивнул, все еще мешкая с уходом. Но время шло, и терять его впустую не стоило.

— Я загляну сюда после обеда, — сказал он. — Принести тебе что-нибудь? Может, книгу из библиотеки мистера Бидвелла?

— Да, это было бы прекрасно. Подойдет любая.

— Вскоре тебя должны покормить. Если эта стряпня тебе не понравится, я охотно принесу…

— Какой бы ни была здесь еда, мне она сгодится, — сказал Мэтью. — А вам нужно к доктору Шилдсу.

— Да-да… — Вудворд повернулся к женщине в соседней камере, вновь усевшейся на скамью. — Все ваши действия по отношению к моему секретарю будут зафиксированы и приняты во внимание судом, — произнес он строго. — Посему настоятельно рекомендую держаться от него на расстоянии.

— Пусть мои действия вас не беспокоят, — ответила она. — А вот здешние крысы глухи к настоятельным рекомендациям.

Больше Вудворд ничего сделать не мог. Мэтью должен был сам позаботиться о себе, рассчитывая только на Божью помощь. С корзиной в руке судья покинул тюрьму. Сразу после того вошел Грин, запер дверь камеры Мэтью и также удалился.

Мэтью стоял у решетки, глядя вверх на открытый люк. Его руки сжимали прутья. Звук закрываемой двери напомнил ему лязг железных ворот в сиротском приюте, и у него тревожно екнуло в желудке.

— Вы здесь еще не так долго, чтобы сполна ощутить потерю свободы, — негромко сказала Рейчел. — Какой вам дали срок?

— Три дня.

— Целая вечность! — Она коротко, язвительно хохотнула.

— Прежде я никогда не бывал в тюрьме. По эту сторону решетки, во всяком случае.

— Как и я. Здесь не так уж и плохо при дневном свете. Другое дело по ночам.

— Три дня, — повторил Мэтью. — Продержусь как-нибудь.

— Что за глупая комедия? — уже резче произнесла она. — Думаете, я не понимаю, что вас поместили сюда шпионить за мной?

— Вы ошибаетесь. Меня наказали за то, что я… причинил вред кузнецу.

— Ну да, конечно! И какое же колдовство мне против вас использовать? Может, превратиться в ворону и перелетать из клетки в клетку? Или сплясать джигу в воздухе, пока Сатана будет наигрывать на скрипке? А, знаю! Лучше я превращу вас в кусок сыра, чтобы крысы разорвали вас на части! Как по-вашему, впечатлит это мирового судью?

— Уверен, что впечатлит, — спокойно сказал Мэтью. — Но нам обоим от этого пользы не будет, ибо если я к рассвету превращусь в сырные крошки, то вы к полудню превратитесь в пепел.

— Я так или иначе стану пеплом — почему бы и не завтра к полудню?

Мэтью сквозь решетку посмотрел на Рейчел Ховарт, которая теперь сидела, подобрав под себя ноги.

— Не все в этом городе считают вас ведьмой.

— И кто же так не считает?

— Один человек, по меньшей мере. Имя называть не буду, чтобы не злоупотребить доверием этого человека.

— Один. — Она слабо улыбнулась. — Это случайно не мировой судья?

— Нет.

— Тогда кто это? Неужто вы сами?

— Я отношусь к таким вещам без предвзятости.

— А ваш судья — нет?

— Судья Вудворд, — сказал Мэтью, — человек чести и твердых принципов. Какой бы ни была его сегодняшняя реакция, он будет вести дело с толком и с расстановкой. Посему вы не так скоро увидите у себя под ногами горящий костер, хотя после показаний мистера Бакнера, я думаю, у судьи уже есть все основания поднести к нему факел.

— Бакнер! — презрительно выплюнула это имя Рейчел. — Чокнутый старый хрыч. Я никогда не бывала ни в его доме, ни в саду. Я вообще с ним едва знакома; за все время мы не обменялись и дюжиной слов.

Мэтью подошел к своему столу и начал складывать бумаги в аккуратную стопку.

— А вот он вас, кажется, знает совсем неплохо. Вчерашнее оголение в этих стенах наводит на мысль, что для вас сбросить одежду и разгуливать в таком виде по городу — дело вполне естественное.

— До того я сбрасывала одежду только перед своим мужем, — сказала она. — Больше ни перед кем. Уж точно на не людях и уж точно… не для таких мерзостей, какие вообразились Бакнеру.

— Тогда что это было? Просто стариковские бредни?

— Да! Безусловно.

Мэтью отыскал в стопке нужный листок и прочел эту часть протокола.

— Касательно происшедшего в саду мистер Бакнер говорит следующее: «Я никому о том не рассказывал даже после того, как услышал историю Элиаса Гаррика. А попозже Лестер Крейн сказал мне, что Стивен Дантон видел те же самые нечестивые вещи с тремя тварями и ведьмой, только они предавались разврату не в саду, а в бывшем доме Пулов, по соседству с фермой Дантона». Объясните мне, каким образом столь схожие фантазии могут прийти в голову разным людям, в разное время и в разных местах?

Она не ответила, с потемневшим лицом глядя прямо перед собой.

— Показания Элиаса Гаррика в понедельник подкинут хвороста в ваш костер, — сказал Мэтью. — Вам известно, какую историю он собирается рассказать?

Она продолжала молчать.

— Я так понимаю, что известно, — продолжил он. — Далее будет заслушана девочка по имени Вайолет Адамс. Об ее показаниях я не имею понятия. А вы?

Снова тишина в ответ.

— Что бы то ни было, обличение устами ребенка будет иметь двойной вес. Судья особо чувствителен к свидетельствам детей, и я вам советую придержать язык во время ее допроса.

— Невзирая на то, какую ложь она измыслит? — спросила Рейчел, все так же глядя в пространство перед собой.

— Да, если даже она поклянется, что видела вас в отхожем месте у себя во дворе, ублажающей разом три сотни демонов. Просто держите рот на замке.

— Возможно, вам интересно будет узнать, — сказала Рейчел, — что как раз мать этой девочки запустила мне в голову тем пахучим гостинцем перед церковью. Констанс Адамс никогда не скрывала своей неприязни ко мне. — Рейчел повернула голову и встретилась глазами с Мэтью. — Как секретарь мирового судьи, вы обязаны подчиняться его указаниям. Если вы здесь не затем, чтобы шпионить для него, тогда какой вам интерес, буду я что-нибудь говорить или нет во время допроса?

Мэтью продолжал тщательно выравнивать стопку бумаг. Покончив с этим, он вернул записи в коробку и закрыл ее. Все это время ему понадобилось для того, чтобы сформулировать ответ.

— Я люблю решать головоломки, — произнес он, теперь уже избегая встречаться с ней взглядом. — И я обычно не успокаиваюсь, пока каждая деталь в них не займет надлежащее место. В данном случае… я чувствую, что многие детали головоломки были втиснуты не туда, куда следует, и потому плохо стыкуются друг с другом. Часть из них вообще отсутствует, так что их еще предстоит найти. Другие вроде бы правильные… но и с ними — насколько я вижу — все равно что-то не так. В разгадке всего этого и есть мой интерес.

Последовало долгое молчание; Мэтью занялся чисткой пера. Затем Рейчел спросила напрямик:

— Вы считаете меня ведьмой?

— Я считаю, — немного подумав, ответил он, — что в этом городе обосновалось какое-то очень изощренное зло. Не знаю, кто является его источником, демон или человек, но сатанинское начало в нем явно присутствует. Больше мне пока сказать нечего.

— И мне тоже. Да и так ли уж важно, кто именно разорвал горло моему мужу, а потом в моем обличии устраивал эти гнусные спектакли, если на костер за это все равно отправят меня?

Мэтью не нашел что возразить. Публичное сожжение сейчас казалось самым вероятным исходом дела.

«Здесь повсюду сплошная ложь, — помнится, говорила миссис Неттлз. — Что ей нужно, так это заступник, готовый любой ценой докопаться до правды».

Правда в этом местечке — большая редкость, как и правдоискатели, подумал Мэтью. А ведь он всего-навсего секретарь. Не судья, не адвокат… и уж никак не «готовый на все заступник».

В одном он уверился полностью, исходя из тошнотворных показаний Бакнера и последующей резкой реакции судьи: покончив со всеми допросами, Вудворд будет вынужден без проволочек приговорить Рейчел Ховарт к смерти. И ее сожгут вскоре после того, как зачитают приговор. А чьей рукой он будет написан?

Разумеется, рукой Мэтью. Ему уже случалось формулировать подобные документы, так что дело знакомое.

Вот только после этой истории он будет до гробовой доски мучительно пытаться состыковать детали головоломки, так и оставшейся неразгаданной.

Закончив возню с пером, он убрал его в коробку вместе с чернильницей, а саму коробку до поры до времени поместил в один из ящиков письменного стола, которые все оказались пустыми, — очевидно, Уинстон освободил их перед отправкой мебели в тюрьму.

Потом он растянулся на подстилке из соломы (благо мистер Грин не поленился принести свежей), закрыл глаза и попытался вздремнуть. И лишь минуту спустя до него дошло, что он лежит на максимальном удалении от решетки, смежной с камерой Рейчел Ховарт, а его правая рука безотчетно прижимает к груди Библию.