Бесконечная монгольская пустыня уходила вдаль едва заметными холмами. Не было ей ни границ, ни пределов. В мутной синеве горизонта земля сливалась с раскаленным добела небом. Дрожа и волнуясь, поднималось жаркое дыхание трав.

Палатка не спасала от жары. Жгучие лучи яркого солнца проникали сквозь парусину. Единственным местом, где можно было дышать, стала юрта командира бригады. Но бывать в ней приходилось редко даже командирам подразделений.

В двух соседних низинах широкими полумесяцами стояли скоростные бомбардировщики бригады.

Николай поглядывал в их сторону с некоторой завистью. Когда эти машины бывали на земле, все летчики почти всегда находились под крылом, готовые к старту в любую минуту. Не то что гастелловские «тебисты-ночники», которым днем нечего было ждать заданий. Разве только приходилось перебросить в тыл партию тяжело раненных или доставить из Забайкалья какой-нибудь срочный груз. А воевал тяжелый отряд «ТБ», прикомандированный к бомбардировочной бригаде, только по ночам.

Николай впервые близко столкнулся со скоростниками. Их жизнь интересовала его, как все новое. Он приглядывался к их технике, прислушивался к разговорам. Он очень хорошо понимал, что его тяжелые машины доживают свой короткий авиационный век. Для дневных действий они уже не годились из-за своей тихоходности, малого потолка и недостаточной маневренности. Николай понимал, что не за горами день, когда придется распрощаться со своими кораблями. Вероятно, придется и ему переходить на скоростные машины. Это делало его интерес к «СБ» практическим. Пользуясь свободными минутами, он захаживал в гости к «эсбистам». Скромно усевшись где-нибудь у краешка тени, отброшенной крылом, Николай прислушивался к рассказам о боях, об интересных происшествиях и полетах, о поведении машин, их достоинствах и недостатках.

Подойдя сегодня к командирской машине полка «СБ», где собрались летчики, Николай застал конец спора, начавшегося, повидимому, давно. Тема была не новой, но она неизменно волновала летчиков всякий раз, как возникала: что делать в случае аварии над неприятельским тылом?

Командир полка, большой, тяжелый, басистый майор Бурмистров, с багровым от загара лицом, с рыжими клочьями бровей над выпуклыми голубыми глазами, непримиримо проговорил:

— Тот, кто прыгнет над территорией противника, — трус и предатель.

— Нельзя быть таким категоричным, — возразил комиссар полка Ююкин.

— Можно и должно! — решительно отрезал Бурмистров.

— А если прыгнул да пришел к своим?

— Пришел?.. А мог и не придти.

— Не пришел бы — пуля в лоб.

— Пуля в лоб?.. А если рука не поднимется?

— Таких у нас нет...

Глядя исподлобья, Бурмистров упрямо сказал:

— Если нет уверенности, что приземлишься на своей стороне, — не прыгай.

— Даже ежели машина наверняка гибнет?

— Горит, разваливается, что угодно — сиди!

— Не так все это просто, — покачав головой, задумчиво проговорил Ююкин.

— У солдата многое не просто. Но на то и солдат, чтобы не отступать перед трудностями.

— Ты прав, — мягко согласился Ююкин. — И все-таки...

— Что?

— Вопрос трудный.

— Ничего сложного.

— Не у всех за плечами такой опыт, как у тебя.

— Я тоже таким не родился.

— Но нужна еще воля.

— Какой же ты большевик — без воли?

— Я говорю не о безволии, а о необходимости железной воли.

— Забыл, кто нас воспитывает? — непримиримо сказал Бурмистров.

— Я, Миша, ничего не забыл, — все с той же задушевной теплотой проговорил Ююкин. — А вот ты не должен забывать: партия учит нас, что самое ценное — люди.

— Не вижу связи, — буркнул Бурмистров.

— Надо любить их. Выхода искать, чтобы сберечь.

— Тут, брат, война. В нашем деле война — мерка совести солдата и большевика.

— В этом ты прав...

— Я в наш народ верю, — сказал Бурмистров. — И в совесть его верю: она не подведет. — Бурмистров положил свою большую, поросшую рыжими волосами руку на колено Ююкина. — Да, в свой народ я верю. Золотой. Храбрый.

— А что такое храбрость, товарищ командир? — неожиданно послышалось из-под крыла. Там у краешка тени примостился молодой стрелок-радист.

— Храбрость? Гм... гм... — Бурмистров ответил вопросом же: — А вы сами-то как думаете?

Начался разговор на старую, но вечно новую тему, над которой нередко задумывался и Николай. Ставил он ее и перед своими людьми. Но сколько бывало людей, столько находилось и определений понятия храбрости.

Кто-то из «эсбистов» вынул из кармана свежий номер фронтовой газеты ВВС. В нем была напечатана статья под заголовком «Храбрость».

Прочли вслух.

Каждому казалось, что он мог бы лучше ответить на этот вопрос.

Подперев голову кулаком, Бурмистров слушал спор подчиненных, и нельзя было понять, на чьей он стороне. Когда воцарилось молчание, он проговорил своим густым басом:

— Значит, вместе с автором этой статьи кое-кто из вас полагает, что для понятия храбрости должно существовать единое точное определение? И может существовать единое мнение о том, является ли данный поступок проявлением храбрости?.. Так?

Летчики молчали. Бурмистров обвел присутствующих взглядом.

— Если оценка объективна... — начал было кто-то из летчиков, но Бурмистров без церемоний перебил:

— О суждении необъективном не стоит и говорить.

— А как его определить — какое оно?

— По-моему, никак не определишь, — сказал Бурмистров. — Самое объективное мнение зависит от личности судящего.

— Это крайность, — не согласился Ююкин.

К нему присоединилось сразу несколько голосов:

— Комиссар прав!

Бурмистров медленно оглядел всех:

— Вот как?

— Есть же что-то ясное, какое-то мерило, — сказал Ююкин.

— Мерило?.. Я вот расскажу вам случай, а вы определите, что в нем было проявлено. — храбрость или что другое.

Бурмистров на минуту задумался...

— Было это до того, как я получил этот полк. События в МНР только-только начались. Воевали мы тогда на этих же машинах. Работал я со штурманом по фамилии Морковкин... Нам с ним еще никогда не доводилось попадать под такой обстрел, как в тот раз, о котором я хочу рассказать. И откуда только японцы наскребли столько зениток?!

Мы сделали заход на цель. Морковкин показал мне доворот влево и только что начал бомбометание, как я увидел: снаряд разорвался под фонарем штурмана и вырвал почти весь плексиглас. Морковкин, это было мне хорошо видно, сполз с сиденья на пол кабины да так там и остался, убитый или раненый — я тогда не знал. Я думал о том, что поставленный на «очередь» автомат сбрасывателя сам освободит все хозяйство так, как замыслил штурман. Я мог быть спокоен: цель будет поражена — только мне самому поточнее вести машину. Морковкин, вечная ему слава, был не из тех, кто мажет.

Стараясь держать машину как можно точнее на курсе, заказанном Морковкиным, я все же включил переговорный на штурмана. Он не отзывался. Свои бомбы он посылал, так сказать, из «того» мира...

Прежде чем, по моему расчету, упала последняя бомба «очереди», я услышал в шлемофоне вызов стрелка и разобрал только одно слово: «бомболюк». Оглядываюсь: за контрольной щелью темно. Виден только узкий просвет между неплотно прикрывшимися створками бомболюка. Передо мной встал вопрос: не лежит ли на створках бомба, освобожденная из держателя? Но, сколько я ни приглядывался, ничего разобрать не мог.

Надо вам сказать, летал тогда со мной стрелком старший сержант Сибирка. Махонький эдакий, в веснушках... Так вот, велел я Сибирке заглянуть в бомбовый отсек получше. С его места было посвободнее туда глянуть. И вот он докладывает:

«Две «ФАБ-100» вышли из держателей и лежат на створках люка. Одна головкой вниз. Будто даже уперлась ветрянкой в люк...»

Как он сказал про эту ветрянку, мне даже тошно стало. Сами понимаете!..

Попробовал я отворить люк своим управлением. Думал освободиться от бомб. Не тут-то было! Сделал горку. Думаю: будь что будет, не летать же с этим добром, нужно его как-нибудь вытряхнуть. Рассчитывал, что на выходе из пикирования бомбы выдавят створки люка.

Ничего подобного: створки не поддавались. Бомбы сидели крепко.

То ли в створках что-то заклинило, то ли Морковкин прижал своим телом рычаг открытия бомболюка — механизм не слушался.

Особенно резвиться в таком положении не годилось, ведь взрыватели были в боевом положении: сдвинется бомба — и... пояснений не требуется. То же самое относилось и к посадке: на первом же толчке...

Одним словом, дело было дрянь. Сколько я ни ломал себе голову, так ничего и не придумал. Решил пока что идти за товарищами, а сесть где-нибудь в сторонке: ежели разнесет, то меня одного. При подходе домой приказал Сибирке приготовиться к прыжку. В ответ наушники защелкали, зашипели, но ни одного слова я так и не услышал. Решил, что Сибирка меня не понял, и повторил ему: «Все в порядке. Прыгай, когда подниму руку». И тут связь вовсе прервалась. Вернее, стала односторонней. Мне казалось, что он меня слышит, а я его нет...

Скорость у меня из-за разбитого штурманского фонаря поубавилась, а «девятка», которую я вел, все жалась ко мне на сбавленных оборотах. Не хотел народ оставлять меня одного. Покачал я им на прощанье, показал: «уходить!» А сам тащусь за «девяткой» и перебираю в памяти кое-какие личные дела, которые останутся недоделанными. Вспомнилось, как на прошлой неделе мне «девяносто седьмой» очередь в брюхо вкатил: вырвал дюраля на крышу доброй избы. «Вот бы, — думаю, — сейчас такой случай — хороши бы мы были с Сибиркой». Но, словно в насмешку, сегодня меня ни один японен даже не атаковал. Будто знали, что и так мы уже списаны...

В общем, дотопали. Мой народ пошел на посадку. А я поглядел на родной аэродром: и отошел в сторону, словно зачумленный.

Приглядываю местечко поукромней. С одной стороны, если удастся сесть, то так, чтобы костей не переломать, а с другой — если уж «че пе», то чтобы со мной одним, товарищей бы на тот свет не прихватить взрывом. Поднял руку Сибирке: «прыгать!» Поглядываю: отделился или нет?.. Нет.

Снова помахал. Опять не прыгает.

Попробовал переговорный — никакого толку.

«Вот, — думаю, — наказание! Как же мне от стрелка отделаться? Не гробить же парня...»

Тем временем площадочку приискал — довольно уютная. Круг сделал. Опять сигнализирую стрелку и так и эдак. Не прыгает.

Меня зло взяло: не век же мне тут кружить! Откинул колпак, поглядел назад и... даже выругался: Сибирка мой, без комбинезона, в одной гимнастерке, на своем сиденье стоит; согнулся в три погибели, чтобы не сдуло, уцепился за козырек и пальцем себя в грудь тычет. Я решил, что он переспрашивает: «Прыгать мне или нет?» Отмахнул ему за борт... Нет, не прыгает, а опять себя в грудь тычет. Пригляделся я внимательней и вижу — ветром ему к груди бумажку прижало: «Садитесь». Выведено карандашом коряво, но четко. «Экой, — думаю, — дрянь-человек. Прыгать боится». Погрозил ему кулаком. А он, как факир на арене, какие-то манипуляции руками проделал и исчез в кабине. Через секунду появился. Гляжу — и глазам не верю: в руках у него взрыватели от соток...

Честное слово, я себе не сразу поверил.

А Сибирка, видно, хочет улыбнуться, но ветром ему щеки отдувает, и рожа до того страшная получается... Я даже рассмеялся. А он закивал и жестом объясняет: все, мол, очень хорошо, садитесь, пожалуйста.

Откровенно говоря, я уже свыкся с мыслью, что земные дела мои останутся недоделанными. А тут глянул вниз — и будто увидел матушку-землю после капитального ремонта: и краски повеселели, и даже поверхность будто мягче стала.

Все-таки сел я для страховки в сторонке. Все сошло отлично.

Что же оказалось, как вы думаете?

А вот что: проверив, как я ему приказал, положение бомб на полузакрытом люке, Сибирка скинул комбинезон и примерился: пролезет ли над аккумуляторами к бомбовому отсеку или нет? Когда я крикнул ему по телефону: «Все в порядке», это пришлось, оказывается, как раз после не услышанного мною его вопроса, разрешаю ли я попытаться вывернуть взрыватели. Сибирка принял мои слова за согласие. Ну и полез. Зацепился ногами за траверсу и, как циркач, вися вниз головой над бомбами, стал выворачивать взрыватели. «Все бы, — говорит, — ничего, кабы голова не затекла. Мутит с непривычки. Вот руки покарябал»...

Бурмистров помолчал и закончил:

— Вот и все, что ему показалось трудным в этом деле: «руки покарябал»... В общем, все. Первым подал голос молодой стрелок:

— На мой взгляд, Сибирка знал, что нужно делать. Только и всего. — Стрелок пожал плечами и, видимо, хотел на этом закончить. Но, почувствовав по общему напряженному вниманию, что от него еще чего-то ждут, добавил: — Настоящая храбрость — это когда штурвал у тебя в руках. Тогда можно противнику жизни дать — вот это мечта... У Сибирки это обыкновенное дело.

Под крылом было тихо.

Стрелок мечтательно глядел на лиловые контуры далеких холмов, подернутые колышущимися струями марева.

— Значит, ничего особенного? — иронически спросил Бурмистров.

— Ничего особенного, — искренно подтвердил стрелок.

При этом Гастелло с интересом следил за лицом майора. Он отлично видел, что за насупленными бровями Бурмистров силится скрыть просящуюся на лицо улыбку удовлетворения. Николай понимал его: какому командиру не понравится, что его люди считают простой повседневной обязанностью то, что является полноценным проявлением храбрости. Гастелло не раз приходилось проверять в этом отношении свои экипажи. Сейчас ему казалось, что ни один из его людей не ответил бы иначе, чем этот молодой стрелок.

Николай поймал на себе приветливый взгляд комиссара Ююкина. Это был молодой общительный весельчак, общий любимец.

— Подсаживайтесь, капитан! — крикнул Ююкин Гастелло, подвигаясь, чтобы дать Николаю место в тени.

— Спасибо, товарищ комиссар. Я мимоходом, от комбрига, да вот заслушался.

— Так заходите завтра. Только не мимоходом. Потолкуем...