Стоило отойти от «эсбистов», как собственные заботы сразу заполнили мысли.

Николай с гордостью думал о лежавшем у него в кармане боевом задании на нынешнюю ночь. Расстроить транспорт в глубоком тылу японо-маньчжур было важной задачей. Достичь этого силами «СБ» днем, когда японские тылы щетинились огнем, было трудно. Легче было решить такую задачу ночью, использовав тяжелые корабли.

Вернувшись в расположение своей части, Николай еще раз тщательно проработал со штурманом задание командования. Шесть кораблей пойдут к Джанджин-Сумэ парами. Две пары — через район Улур-Нура, одна — через Янь-Ху. Интервал между первой и второй — пятнадцать минут; между второй и третьей — десять минут. Ведущие бомбят войска, вызывая тем самым огонь зенитной артиллерии и свет прожекторов. Ведомые бомбят средства зенитной обороны противника. Пройдя зону зенитного огня, все направляются к назначенным им основным целям. Набор бомб такой, чтобы иметь все калибры, пригодные для поражения различных целей.

После обеда Гастелло дал личному составу два часа отдыха. Только после этого он посадил командиров кораблей и штурманов за проработку задания. А еще через два часа все экипажи и наземный состав были уже у кораблей.

Николаю подали метеорологическую сводку. Слова «вероятно» и «возможно»» чаше других встречались в прогнозе. С уверенностью можно было сказать одно: шестерка встретит мощный грозовой фронт.

Это не сулило ничего хорошего тяжело нагруженным кораблям. Но Николай решил даже не докладывать о своих опасениях комбригу: он постарается сделать так, чтобы гроза не только не помешала, но и помогла ему. Чем сильней она разыграется, тем неожиданнее будет его появление над врагом.

В 20 часов 50 минут первая пара «ТБ», ведомая самим Гастелло, тяжело оторвалась от аэродрома.

И днем-то полеты над однообразными просторами монгольских степей нелегки, а ночью и вовсе трудны. Ни единого ориентира, никаких направляющих. Днем еще можно кое-как ориентироваться по изредка встречающимся речкам и по двум-трем монастырям, отстоящим друг от друга на сотни километров, но хорошо заметным и являющимся надежными точками. Эти точки — единственные неподвижные ориентиры в степи. Стойбища аратов меняют свои координаты, и ориентироваться по ним невозможно. В ночной же темноте пропадают и эти немногие указатели. Степь превращается в однообразную черную бездну. Летать приходится исключительно по приборам, с очень малой надеждой проверить себя по земным ориентирам.

После тридцати минут полета за горизонтом потонули последние отблески дня. Над головой Гастелло появились звезды. Под самолетом потянулась однообразная темно-серая, а потом и черная равнина, изредка взбугренная холмами или прорезанная оврагами.

На востоке, куда лежал курс кораблей, сверкающий излом молнии рассек горизонт. Еще и еще. Оттуда шла гроза.

Около 22 часов при блеске молний Николай разглядел озеро Буир-Нур. При ярких вспышках было отчетливо видно, как масса дождя, движущегося с грозой, упирается в поверхность озера. Она стояла на воде, как плотная стена, преградив путь самолетам. Перевалить через нее было невозможно. Самолет шел на потолке.

Николай знал, что перед грозовым фронтом его подбросит и начнет немилосердно трепать. Тяжело нагруженному кораблю это грозило неприятностями. Дело могло дойти до серьезных повреждений, а то и до разрушения самолета в воздухе. А если даже и удастся благополучно прорваться сквозь натиск грозы, то, попав в нисходящий поток дождя, корабль обязательно устремится вниз. Он потеряет несколько сотен метров высоты, и его не удержишь...

Начиналась небольшая болтанка — предвестник приближения к грозовому фронту. Николай вызвал штурмана. Он знал его хладнокровие, точность и настойчивость. На него можно было положиться. Хотелось посоветоваться.

— Сколько до контрольного этапа?

— Одна минута, — ответил штурман.

Минута! Это ничтожно мало. В линейном измерении при таком ветре это приблизительно два с половиной километра. А молния уже тут, совсем за бортом. Болтанка переходила в ощутительную трепку, опасную для машины.

Начался прирост высоты. В короткий промежуток времени корабль при горизонтально положенных рулях сам набрал двести метров.

Качка становилась отвратительной. Перед глазами стояла черная, как смола, грозовая облачность, раздираемая огненными мечами молний. Предстояло войти в нее. С том, как велики броски самолетов, Николай мог судить по ведомому: он то появлялся справа и много выше крыла, то исчезал под ним, как в пропасти.

Внимание Николая было раздвоено между циферблатом часов и надвигавшимися на корабль ослепительными полосами разрядов. Вопрос сводился к тому, кто скорее пройдет расстояние до точки, где скрещивались пути самолета и грозового фронта, — Николай или гроза?

Наконец-вспышки молний начали отодвигаться к левому крылу. Они уходили с курса. Вот они уже на траверсе. До исхода минуты, назначенной штурманом, осталось пятнадцать секунд. На пятнадцать секунд корабль опередил грозу. Теперь уже ничто не мешало Николаю точно положить корабль курсом на цель.

Качка с каждой секундой ослабевала. Николай передал управление второму пилоту и отер пот, струями катившийся за воротник. Сняв шлем, огляделся по сторонам. Где-то слева и сзади чудилось, а может быть, и действительно было видно при свете удаляющихся молний озеро Буир-Нур. Впереди стояла непроглядная темень. Николай перегнулся через борт и, подставив голову ветру, напряженно вглядывался в землю. Ему начинало казаться, будто он видит дорогу, какую-то воду, овраги. Он закрывал глаза и вглядывался снова: видения пропадали.

Из носовой рубки высунулся штурман и крикнул:

— Сейчас пересечем Халхын-Гол! И через девять минут — цель.

Николай удовлетворенно кивнул и взялся за управление.

— Передай об этом всему экипажу! — также во весь голос закричал он штурману.

Тот уселся писать записочки.

Потом штурман ушел к бомболюку проверить бомбы, снять чеки.

Гастелло вглядывался в темноту, отыскивая ведомого. По яркому пламени выхлопа сделать это было нетрудно. Лететь так над противником было недопустимо: с земли бы заметили. Николай подал едва уловимый сигнал светом и увидел, как синие языки у патрубков ведомого укоротились. Одновременно ведомый увеличил дистанцию. Николай тоже убрал пламя выхлопа. Оставил только короткие, едва заметные вспышки, чтобы дать возможность ведомому видеть его самолет. Иначе найти друг друга в темноте было бы невозможно.

Николай уменьшил свет в кабине.

Посмотрел на часы: время быть Халхын-Голу.

Выглянул за борт и, напрягая зрение, с трудом различил едва уловимую ленточку реки.

Гастелло подавил незаметно подкравшееся волнение. Передав управление второму летчику, приподнялся и стал вглядываться вперед, во тьму ночи.

На земле показались вспышки частых орудийных выстрелов. Как короткие ленты шутих, вспыхивали и снова гасли пулеметные очереди. Это был фронт. Далеко впереди Николай увидел тонкий столбик лилового света, упершийся в небо. Столбик покачался, пошарил в облаках и погас. Прожектор был расположен где-то очень далеко в японском тылу.

Самолеты летели над фронтом. Как по команде, погасли вспышки японских батарей: видно, услышали над собой гул. Блеснул второй луч прожектора, теперь уже близко. Штурман успел его засечь.

— Прожектор — у Буир-Нура, — доложил он. — Довернуть?

— Довернем.

Огоньки орудийных выстрелов и вспышки разрывов уходили под крыло. Скоро они остались позади.

Фронт был пройден.

Под кораблями опять была непроглядная темнота.

Перед Николаем на приборной доске засветился зеленый огонек: штурман требовал доворота вправо. Но прежде чем Николай успел выполнить это требование, его ослепило сияние дисков вращающихся винтов, и узкий луч света прошел сквозь прорезь в полу. В хвост самолету светил японский прожектор. Николай поймал себя на рефлекторном движении — уйти в сторону от луча, но отклоняться от курса было уже нельзя. Ведомый, наверно, даст прожектору хорошую порцию. Однако еще до того, как ведомый поравнялся с прожектором, Николай отметил несколько пулеметных очередей своих собственных стрелков. Прожектор тотчас погас.

Перед Николаем засветился красный глазок: штурману был нужен доворот влево. Через десять секунд из штурманской появился и сам штурман; сдерживая улыбку удовольствия, он дал курс на Янь-Ху и снова исчез в носовой части.

Гастелло плавно вел свой корабль. В поле зрения попали многочисленные вспышки на земле и над нею: зенитки били по второй паре советских кораблей. Гастелло передал управление второму летчику и, высунувшись за борт, стал считать вспышки выстрелов.

Один... два... шесть... тринадцать...

Невероятно! Такого количества орудий у японцев не могло быть.

И туг он догадался: это ведомый второй пары бомбит батарею. То, что Николай принял за выстрелы, были разрывы мелких бомб. Действительно, вспышки разрывов зенитных снарядов тотчас исчезли — зенитки замолчали.

Между тем гроза опять шла наперерез. К счастью, до озер было уже близко. Их поверхность блестела при свете молний.

Штурман сбросил бомбу, чтобы вызвать движение войск, но все внизу было тихо. Николай довернул вправо, и штурман снова сбросил две бомбы малого калибра, но снова — тишина и неподвижность. Николай уже готов был поверить, что они ошиблись в расчете, когда вдруг на земле замелькали едва уловимые огоньки. Красноватая трасса пуль прошла под кораблем. Впереди на земле показались огоньки многочисленных пулеметов. Но поворачивать к ним для бомбежки или стрельбы было поздно. Штурман уже прокладывал курс на Джанджин-Сумэ.

На зенитные пулеметы японцев легли точные разрывы мелких бомб ведомого. У самого Николая оставалось несколько сотен килограммов бомб, предназначенных для Джанджин-Сумэ. Обнаружив по вспышкам пулеметного и беспорядочного винтовочного огня большое скопление войск, Николай решил досадить японцам еще на пути к цели. Он стал освещать ракетами цель следующей паре кораблей.

У Джанджин-Сумэ корабли снова были встречены зенитным огнем. Но когда они приблизились настолько, что можно было бомбить батареи, те смолкли. Однако штурман успел засечь две из них и спустил японским зенитчикам пять легких бомб.

Израсходовав на Джанджин-Сумэ запас бомб, Николай решил идти домой через первую цель. Его интересовало, как японцы встретят возвращающиеся корабли. Действительно ли удалось погасить японские зенитки или те прекратили огонь, чтобы укрыться от советских бомб? Знать это было нужно для следующего полета.

Еще далеко от прежней цели возвращавшиеся корабли были встречены ожесточенным обстрелом зениток. Следом зачастили огоньками выстрелов зенитные пулеметы. Но на этот раз японцы, боясь обнаружить себя, стреляли без прожекторов. Это был огонь наугад.

У Николая не осталось ни одной бомбы, но, по его расчетам, ведомый сберег кое-какую мелочь. Поэтому он развернулся и навел ведомого на зенитки. При падении первых бомб зенитки прекратили огонь. Николай попробовал осветить их ракетами, но, повидимому, японцы хорошо замаскировались. Не обнаружив их, летчики направились домой.

Николаю казалось, что делается светлее, хотя не было еще никаких признаков зари. Может быть, такое впечатление сложилось оттого, что Николай увидел под собой извилистый рукав реки Халхын-Гол.

Николай двинул высотный корректор, и патрубки засветились длинными синими языками выхлопа. То же самое сделал ведомый.

Корабли были дома...