Гастелло не был частым посетителем кино. Тем больше удивилась Анна Петровна, когда он сказал ей после просмотра кинокартины:

— Останусь на второй сеанс.

Ее заинтересовало, какое место в фильме вызвало столь необычный интерес мужа, и она тоже осталась.

Шла картина из жизни авиации. В ней было показано неожиданное нападение немцев на Советский Союз и первый рейд советской бомбардировочной авиации в глубокий тыл противника. Рейд в картине совершался как раз на тех самых «ТБ-3», на которых летала бригада. Естественно, картина вызвала особенный интерес у летчиков.

Николая было трудно «расшевелить» эффектами кинематографа, и Анна Петровна внимательно следила за ним, чтобы уловить, какой момент его особенно тронет.

Но она так ничего и не заметила. Николай вторично просмотрел всю картину, не отрывая взгляда от экрана. Домой он шел задумавшись, молча. За чаем тоже молчал. Только после того, как они уже «слетали» в очередной рейс по карте, спросил жену:

— Как ты думаешь, он правильно поступил?

— Кто?

— Этот летчик в фильме, когда, потеряв управление, он направил свой бомбардировщик в скопление вражеских самолетов.

Вопрос был неожиданным. Анне Петровне никогда не приходилось задумываться над такими вещами.

— А почему ты спрашиваешь?

— Как, по-твоему, поступил бы на его месте... я?

— Ты?!

В ее возгласе прозвучал испуг. Она полузакрыла глаза. Перед нею снова побежали кадры фильма: языки пламени вздымаются к небу, и клубы черного дыма траурным покровом затягивают могилу героя.

Анна Петровна в смятении взглянула на мужа. Он ждал ответа.

— Если бы другого выхода... не было...

Она не могла заставить себя договорить.

Он же сказал с очевидным облегчением:

— Это хорошо, что ты думаешь так же, как я, — и нежно привлек ее к себе.

В течение нескольких дней то один, то другой из членов его экипажей возвращался в разговоре к подвигу летчика, показанному в фильме. Николай наблюдал за скрытой работой, происходившей в умах его подчиненных. Исподволь он старался выяснить, какие выводы каждый из них сделал для себя. Убедившись в том, что ни у кого нет колебаний в отношении высшей формы исполнения воинского долга — готовности пожертвовать собой во имя победы, — он провел беседу с целью показать, что для советского воина эта готовность имеет смысл совершенно особенный. Она не может выродиться в чуждую советскому воину самурайщину. Если за такой готовностью не будет стоять высочайшее умение драться за достижение победы и за собственную жизнь, как за частицу этой победы, она, эта готовность к подвигу, может превратиться в собственную противоположность, граничащую с обреченностью, вместо необходимого воину бесстрашия в бою.

— Если нужно будет для победы — мы умрем! — говорил Гастелло. — Но наша цель — не умереть в бою, а победить. Этому мы и должны учиться. Каждый день, каждый час. Настойчиво, не покладая рук. Драться и побеждать! И своих подчиненных мы должны учить воевать так, чтобы они могли победить, сохранив свою жизнь. Мы отвечаем не только за выполнение поставленной нам задачи и за общую победу. На нас лежит еще и величайшая ответственность за жизнь наших подчиненных. Мы отвечаем за них перед родиной и армией. Родине дорога жизнь каждого ее сына. Не желать сохранить свою жизнь в бою может только тот, кто идет в него без надежд на будущее, без идеалов советского человека, кто идет драться не за свое, а за чужое дело. Наша жизнь — самое ценное, что есть у родины. Наша жизнь — залог счастья народа, залог нашего прекрасного будущего.

— Знаете, товарищ командир, — сказал однажды радист «семерки», по фамилии Муха, самый тихий и молчаливый из его экипажей. — Я прежде думал так: если страшно — закрыть глаза и... только бы задачу выполнить. А теперь думаю: нет!..

Он смущенно умолк, заметив устремленные на него вопросительные взгляды товарищей.

— А теперь? — с интересом спросил Гастелло.

— Теперь мне кажется, — сказал Муха, — в бою не может быть страшно, если знаешь, за что идешь в бой.

— Это верно.

— Я хочу сказать: для того, кто умирает в бою, даже побеждая, это все-таки его последняя победа. А тот, кто останется жив, сумеет, может быть, еще не раз побить врага... Значит...

Видя, что Муха запнулся, не решаясь закончить фразу, Гастелло ободряюще кивнул:

— Ну, ну!

— Мы должны быть очень искусны в своем деле и... очень бережливы.

Муха вопросительно оглядел товарищей.

— Вы... должны меня правильно понять, — тихо проговорил он.

— Так мы вас и понимаем, — сказал Гастелло.

— Вы же не думаете, что я... боюсь...

Нет. Гастелло этого не думал. Он с удовлетворением видел, что его труд принес нужные плоды: не страшась смерти, его люди будут работать над собой для овладения высотами искусства драться и побеждать.