К началу алжирской войны покинувший в 1946 г. пост главы правительства генерал де Голль уже восемь лет жил «политическим затворником» в Коломбэ-ле-Дез-Эглиз, принадлежащем ему небольшом поместье в Шампани. Находясь в провинции, отошедший от власти политик, по словам известного историка и дипломата Жака Шастене, как никогда, «оправдывал эпитет „король в изгнании”». После роспуска в 1953 г. своей партии [ «Объединение французского народа» (РПФ)], ему ничего не оставалось, как наблюдать за французской политикой со стороны. А еще писать воспоминания. Надо сказать, что и то, и другое он делал весьма успешно. В тишине и уединении провинциального Коломбэ за пять лет им были написаны знаменитые «Военные мемуары» в трех томах («Призыв», «Единство» и «Спасение»). А глубокий и всесторонний анализ современных политических событий позволил ему объективно оценить меры, принятые руководством Четвертой республики для решения алжирской проблемы. Позднее эта оценка нашла свое отражение в его «Мемуарах надежды», где он писал следующее: «…многие руководители режима сознавали, что проблема требует кардинального решения. Но принять жесткие решения, которых требовала эта проблема, снести все препятствия на пути их осуществления… было выше сил неустойчивых правительств… Режим ограничивался тем, что с помощью солдат, вооружения и денег поддерживал борьбу, свирепствовавшую по всей территории Алжира и вдоль границ. Материально это стоило очень дорого, ибо приходилось держать там вооруженные силы общей численностью 500 тысяч человек; это обходилось дорого и с точки зрения внешнеполитической, ибо весь мир осуждал безысходную драму. Что же касалось, наконец, авторитета государства, это было буквально разрушительно».

Но и сам де Голль, став в декабре 1958 г. президентом Франции, поначалу такого кардинального решения не нашел. По свидетельству руководителя Французской компартии Жака Дюкло, незадолго до своего избрания он «еще не очень хорошо представлял себе, что нужно делать» с войной в Алжире, а многие его предшественники «испытывали, судя по всему, некоторое злорадство, видя, как генерал принимается за дело, ответственность за которое они взвалили на него, поскольку сами с этой ответственностью не справились». Сам же он позднее в своих мемуарах настаивал на том, что с самого начала считал неизбежным «предоставление Алжиру права на самоопределение». Эта точка зрения поддерживается и многими российскими историками — Н. Н. Молчановым, Ю. И. Рубинским, В. И. Седых, П. П. Черкасовым. А доктор исторических наук М. Ц. Арзаканян и вовсе утверждает, что «Де Голль вернулся к власти с твердым убеждением предоставить Алжиру независимость». Однако подобные утверждения встречают среди исследователей немало обоснованных возражений. В частности, Р. Ланда считает, что «политика генерала после его прихода к власти свидетельствует об иных его намерениях». О них он заявлял постепенно, неоднократно предлагая различные варианты выхода из алжирского кризиса. А первая встреча де Голля с жителями столицы Алжира 4 июня 1958 г. вообще оставила у всех ощущение полной неопределенности (недаром генерала называли «князем неопределенности»). Ведь в своей речи на Форуме перед огромным скоплением горячо приветствовавших его людей он посвятил алжирской войне только первую туманную фразу: «Я вас понял!», а далее много и долго говорил о братстве и великодушии Франции. Эта неопределенность, по мнению Н. Н. Молчанова, объясняется тем, что «де Голль явно не хотел заранее связывать себе руки каким-либо определенным курсом в решении алжирской проблемы». Видимо, в этом и состояла главная причина его долгого молчания, о котором говорил и А. Широкорад: «В отличие от остальных политиков, яростно отстаивавших свои планы решения алжирской проблемы, генерал де Голль публично не говорил о ней ни слова.

Его многочисленные посетители просили его изложить стране свою точку зрения, но генерал решительно отказывался, заявляя, что „для этого еще не наступило время”».

Но не слова, а дальнейшие действия президента ясно показали, что в начале своего правления он вовсе не стремился наградить Алжир независимостью, а, напротив, прилагал все усилия для его сохранения в составе империи. В подтверждение этого стоит обратить внимание на аргументы, приведенные Р. Ландой: «Де Голль сам признавал, что был воспитан в духе преклонения перед знаменитыми колонизаторами типа Бюжо и Лиотэ и что ликвидация их наследия означала бы для него «свернуть наши знамена». Величие Франции для него было неотделимо от этого наследия. Поэтому, получив власть, генерал не только под нажимом армии, «ультра» и «алжирского лобби» в политических кругах Франции должен был следовать в Алжире установкам традиционного колониализма. Слишком многое — происхождение, воспитание, политическая биография, классовые связи, социальное окружение, ореол «спасителя нации», профессиональная солидарность военной среды, личные привязанности (среди верхушки армии в Алжире было немало сторонников де Голля 1940–1946 гг.) — толкало его к тому, чтобы «сохранить» Алжир. Вдобавок боевой дух французской армии в Алжире, основательно уставшей от войны, с приходом де Голля к власти заметно возрос, а сплоченность армии вокруг самого имени генерала и готовность выполнить его приказы не шли ни в какое сравнение с отношением армии к его предшественникам». Поэтому историк с уверенностью утверждает: «Де Голль явно не собирался в 1958 г. соглашаться на любую форму самостоятельности Алжира. Более того, он, по словам его сына, Филиппа, верил в то, что у «интеграции» (то есть полного слияния Алжира с Францией) есть все же «небольшой шанс» и пытался его реализовать. Его действия в том году (да и в последующие годы) говорят именно о желании добиться капитуляции ФНО без оговорок, затем — с небольшими оговорками. На первых же порах он старался скорее деморализовать ФНО и АНО, нежели прекратить военное „умиротворение”».

Вплоть до сентября 1959 г. де Голлем предлагаются различные варианты мирного сосуществования арабского и европейского населения в Алжире. Это и разработка новой конституции, по которой Алжир объявлялся равноправным членом франко-африканского сообщества[29], и амбициозный пятилетний план социально-экономического развития страны, предложенный им в Константине, и переселение мусульман в так называемые «лагеря перегруппировки», при котором их заставляли покидать свои дома и переезжать в новые поселения, контролируемые французской армией. Только в 1957–1960 гг. туда было перемещено около трех миллионов человек, что составило треть населения страны. Президент постарался ослабить партию так называемых «ультра» в Алжире, отзывая из него самых радикальных генералов, в частности Салана и Сустеля, и предоставляя им чисто декоративные должности в метрополии. С другой стороны, он прилагал усилия для налаживания отношений Франции с арабским населением путем переговоров с лидерами ФНО. Но ни одно из этих предложений реализовать ему так и не удалось. Вот как комментировал эту ситуацию Н. Н. Молчанов: «Де Голль предложил алжирским повстанцам заключить «мир храбрецов». Для этого они должны были использовать «белый флаг парламентеров». Иначе говоря, де Голль предложил им простую капитуляцию без всяких политических гарантий. Естественно, что Фронт национального освобождения (ФЛН) и только что образовавшееся Временное правительство Алжира отклонили такое предложение. Одновременно развернулась пропагандистская шумиха вокруг так называемого «плана Константины», то есть плана экономического развития Алжира. Кроме того, путем проведения в Алжире выборов в Национальное собрание де Голль рассчитывал на появление мусульманской политической «элиты», которая оказалась бы более приемлемым собеседником в решении алжирского вопроса, чем ФЛН. Однако выборы, опять происходившие под контролем «ультра», выдвинули исключительно депутатов — сторонников «интеграции», от которой генерал продолжал уклоняться. Практически из всех элементов алжирской политики реально осуществлялся только один: так называемое «умиротворение», то есть расширение военных действий, конца которым не предвиделось».

Вот это-то продолжение политики «умиротворения», множившее и без того огромное число жертв, ставили и ставят до сих пор в упрек де Голлю как отдельные историки, так и немало соотечественников, проживавших в обеих странах. Поскольку он стал президентом под лозунгом «Алжир — французский!» и горячо поддерживался военными и колонистами, то критики его политики считали, что он является марионеткой ультраправых генералов. И именно в угоду им еще осенью 1958 г. де Голль пообещал крупное военное наступление на партизан. Оно действительно началось, но в феврале следующего года. Была проведена серия боевых операций во всех районах Алжира, в результате которых до конца 1959 г. армия ФНО потеряла больше людей, чем за все предыдущие 4 года войны. По мнению канадского исследователя Эрика Улле, уже только на основании этого можно было считать, что к 1960 г. французы одержали военную победу в масштабах всей страны. Военную, но не политическую. И в отличие от ультраправых генералов, де Голль хорошо это понимал и потому предлагал уже указанные здесь мирные варианты разрешения конфликта, к сожалению, не принятые руководством ФНО. Поэтому продолжая политику «умиротворения», он вовсе не шел на поводу у генералов, а вынужден был считаться с объективной ситуацией, сложившейся в колонии. В действительности же, по словам Дмитрия Назарова, де Голль считал, что «алжирскую проблему решить марш-броском нельзя» и «даже если сейчас будет одержана победа, война не кончится». И потому упорно продолжал искать мирные пути урегулирования, одним из которых стали его переговоры с лидерами ФНО.

Эти переговоры и последовавшее в результате их признание права Алжира на самоопределение (16 сентября 1959 г.), а затем и его независимости от Франции считаются еще одним «грехом» де Голля. После сентябрьского заявления отношение к президенту со стороны ультраправых и «черноногих», посчитавших его действия предательством, резко изменилось. Историк Алексей Беляев пишет: «Тот самый де Голль, которого буквально за несколько месяцев до этого воспевали, как великого победителя и человека, который может навести порядок во Франции, превратился в объект охоты со стороны французских националистов. Он превратился в человека ненавидимого, но у него нашлось достаточно мужества и личной силы, чтобы противостоять этим нападкам и довести свой курс до конца».

Чаще всего президента упрекают в том, что по его вине пострадали сотни тысяч франко-алжирцев и харки: «Де Голль и левые, — пишет А. Б. Широкорад, — предали 1200 тысяч французов, живших многие десятилетия в Алжире». Надо сказать, что это мнение разделяет сегодня немало исследователей. К примеру, Лев Вершинин так характеризует события, связанные с получением Алжиром независимости: «Переговоры де Голля с ФНО завершились в марте 1962-го в Эвиане — практически капитуляцией, не менее позорной, чем трагедия 1940-го. Даже более. Ибо на сей раз великую державу поставила на колени не инфернально зловещая сила, а стайка уже загнанного в угол зверья и собственное ничтожество. Алжир получил независимость. Поселенцам дали выбор: покинуть прадедовский кров, забрав с собой лишь то, что можно было увезти, или принять алжирское гражданство и стать арендаторами. За год уехали около полутора миллионов человек, из них треть — «лояльные» мусульмане, понимавшие, что оставаться на родине им нельзя (к слову сказать, благородство де Голля этим и ограничилось: «офранцуженным» дали приют, но никаких мер по их обустройству не приняли, и бывшие надежные друзья превратились в презираемых всеми клошаров)». Более того, историк убежден, что именно эти действия де Голля привели к возникновению новой террористической организации, оставившей кровавый след в истории обеих стран. Вот что он пишет по этому поводу: «Уже в то время он (де Голль. — Авт.) считал, что Алжир надо «сдать», поскольку он «все равно никуда не денется», а обустройство «великой Пятой республики» гораздо важнее каких-то колонистов. И за спиной парламента вел переговоры с лидерами уже почти не существующего Фронта[30]. Когда тайное стало явным, «алжирцы» ответили созданием ОАС, тайной боевой организации, начавшей «охоту на предателей» дома, во Франции».

То, что после получения Алжиром независимости судьба франко-алжирцев и «офранцуженных» мусульман действительно оказалась незавидной, не вызывает никакого сомнения. Нельзя не согласиться с мнением, высказанным в статье Немырича о том, что де Голля к принятию идеи «алжирского Алжира» подтолкнула ситуация. Однако произошло это слишком поздно, а вот «если бы выбор был сделан ранее, результаты для Франции и особенно «черноногих» были бы существенно лучше». В результате в независимом Алжире вместо мирного сосуществования им предложили чудовищный выбор: «Чемодан или гроб». А Франция не пожелала помочь возвратившимся в нее репатриантам и харки ни тогда, когда у власти был генерал де Голль, ни теперь, когда с момента окончания войны прошло более пяти десятилетий. Поэтому даже сейчас сообщество вернувшихся на родину алжирских французов, которое уже насчитывает 3 млн человек, не может добиться от алжирского правительства компенсации за разграбленное после провозглашения независимости страны имущество.

Что же касается обвинения де Голля в измене, то с ним тоже… можно согласиться. Вот только изменил он не Франции, а тому имперскому лозунгу, под которым победил на президентских выборах. Он сам признался в этом, заявив: «В политике приходится изменять или своей стране, или своим предвыборным обещаниям. Я предпочитаю второе». Де Голль, без всякого сомнения, был тонким и мудрым политиком, одним из главных достоинств которого, по словам Игоря Ходакова, являлась интуиция, выражавшаяся «в предчувствии грядущих событий». И эта интуиция подсказывала ему судьбу Алжира с момента его прихода к власти. Позже он говорил об этом друзьям: «Когда я пришел в 1958 году, Алжир был уже потерян. Вы думаете, мне это было приятно? Я страдал еще больше, чем вы». Эта же интуиция, политический опыт и здоровое честолюбие человека, отдавшего всю свою жизнь на благо родине, определили выбор его решения в пользу мнения большинства французов в метрополии, которые были против продолжения войны. И единственное, за что можно было бы упрекнуть де Голля, состояло в том, что прими он это решение раньше, удалось бы сохранить немало жизней с обеих сторон. Дальнейшие события, по словам Дмитрия Назарова, стали вполне предсказуемой ответной реакцией на действия президента со стороны ультраправых. «Неизвестно, чего было больше в этом решении — государственной мудрости или тщеславия политика, — размышляет историк. — Так или иначе, 29 января 1960 года де Голль заявляет о праве Алжира на самоопределение, а в июле начинаются переговоры с ФНО. В стране проводится референдум. Семьдесят пять процентов французов поддерживают предоставление Алжиру независимости. Военные не могут этого простить. В тот момент, когда «боевики» практически уничтожены, президент начинает переговоры! Естественно, его объявляют предателем».

А между тем даже после признания права Алжира на самоопределение де Голль все еще пытался найти такой вариант «сосуществования» с Алжиром, при котором его связь с Францией оставалась бы достаточно крепкой. Вот как описывал эти события Р. Ланда: «Бесперспективность «умиротворения», ширившееся во Франции движение за мир в Алжире и рожденные алжирской войной трудности на международной арене, так же, как и желание де Голля наладить отношения Франции с арабским миром, заставили президента Франции признать право алжирцев на самоопределение 19 сентября 1959 г. Тогда европейцы-«ультра» в Алжире, не желавшие смириться с этим, организовали в январе 1960 г. мятеж («неделю баррикад»), но потерпели крах. После этого де Голль выдвинул формулу «алжирского Алжира, тесно связанного с Францией», но имеющего «свое правительство, свои учреждения и законы». Он подразумевал тем самым как бы автономию Алжира при сохранении за Францией полного контроля над его внешними сношениями, экономикой, финансами и обороной». Это предложение со всей очевидностью показывает, что французский президент, хорошо понимая, что процесс деколонизации остановить уже невозможно, все же пытался всячески его затормозить, сохранив при этом тесные связи с колонией, давно уже считавшейся неотъемлемой частью Франции.

Тем не менее сомнения в правильности принятого де Голлем решения высказываются и в наши дни. В то время как большинство исследователей видят в нем одну из ведущих политических фигур французской истории новейшего времени, есть и такие, кто относится к его личности и деятельности весьма негативно. В числе последних — Лев Вершинин, который пишет о президенте с немалой долей сарказма: «Даже теперь… в Париже и окрестностях не принято сомневаться в правоте де Голля. Это — табу. Любого усомнившегося тотчас заклевывают и слева — коммунисты, и справа — голлисты. «Шарль XI», честно говоря, любивший не столько Францию, сколько себя в ней, да и «легендой» ставший лишь потому, что один из его фанатов застрелил (только ли по личной инициативе?) адмирала Дарлана[31], прочно стоит на пьедестале. Но факт есть факт: удар в спину армии и колонистам был нанесен в тот самый миг, когда ФНО уже переставал существовать, а выжившие боевики бежали в Тунис». Судя по словам другого историка — Александра Самсонова, и «сейчас часть правого движения Франции считает, что люди, боровшиеся за «восстановление порядка» в Алжире, были правы». И таких противников деколонизации, сожалеющих о том, что Франция, «подчинившись воле долговязого мономана, ушла из Алжира», до сих пор имеется немало.

Вопросом — «Был ли де Голль прав?» — задается и Дмитрий Назаров. Но отвечает на него более объективно, с учетом фактического состояния алжирского общества в тот период: «Был ли шанс удержать Алжир, или кажущееся конъюнктурным решение оказалось единственно возможным? По-видимому, да: в любом случае местное население составляло большинство, и оно не было готово мириться со своим подчиненным положением. Не исключено, что армия в конце концов смогла бы разгромить ФНО, но и эта дорогостоящая победа только отстрочила бы неизбежное „падение колонии”». Такая точка зрения, на наш взгляд, ближе к истине.

Что же касается возникновения и деятельности ОАС, то, как оказалось, эта организация была не единственной, развернувшей свирепый террор в Алжире и во Франции и упорно охотившейся на де Голля. Мало кто знает, что существовал и другой террористический центр, который подготовил и осуществил множество покушений на президента. А кроме того, немалую роль в дестабилизации положения в обеих странах сыграли тайные вооруженные подразделения, созданные в рамках Североатлантического Альянса. Но обо всем этом стоит рассказать отдельно.