Сегодня главную особенность этой войны историки видят в том, что она не просто являлась антиколониальной битвой двух сторон — алжирской и французской, а сложной и ожесточенной борьбой, ведущейся внутри каждой из них. Для бойцов ФНО профранцузские военные формирования — харки, руководители местной алжирской администрации — кадии, так называемые умеренные мусульмане или различные фракции среди самих «фронтовиков» являлись чуть ли не бóльшими врагами, нежели французские войска и власти. Да и далеко не все алжирские крестьяне и фермеры — феллахи, поначалу хотели участвовать в этой антиколониальной борьбе. Для них, прямо скажем, земля была важнее, чем независимость.
После уже описанных здесь атак на различные объекты в столице и других районах страны 1 ноября 1954 г., боевики ФНО ушли в горы и рассредоточились там, выжидая, как поведут себя в ответ на их акции французские власти. Заявление премьер-министра Франции, сделанное 5 ноября, о том, что компромисс относительно предоставления Алжиру независимости невозможен, не оставляло надежды на мирное решение этого вопроса.
Поэтому моджахедам не оставалось ничего другого, как продолжить вооруженную борьбу, используя для этого в сельских районах партизанские отряды. Основным полем своей деятельности они избрали территорию горного массива Орес, которая хорошо укрывала их от правительственных войск. Кроме того, в течение 1945–1954 гг. населяющие его горцы трижды поднимали восстания против французов, а потому руководство ФНО рассчитывало, что вновь сможет заручиться их поддержкой.
Но уже в декабре стало ясно, что «горная тактика» не приносит успеха. Причина неудачи, по словам Льва Вершинина, состояла в том, что «безлесные горы и пустыня были скверной сценой для обычной партизанщины, а многочисленное французское население сообщало властям обо всем подозрительном». Позиция европейских колонистов в освободительной борьбе была вполне понятна: им не от кого было освобождаться, так как они сами были здесь хозяевами. А если алжирцев уравняют с ними в правах, то вслед за свободой и независимостью они станут претендовать на их земли. Что же касается алжирских крестьян, то они хотели спокойной жизни, без каких-либо ненужных им перемен. В такой ситуации, как пишет Л. Вершинин, «лозунгом Фронта стало „Кто не с нами, тот против нас”». Так, наряду с французской полицией и войсками к числу главных «внутренних» противников ФНО были отнесены «черноногие» и умеренные мусульмане.
После прошедшего в августе 1956 г. в долине Суммам (Кабилия) 1-го съезда ФНО, где была принята Суммамская платформа, предусматривающая создание в Алжире независимой «демократической и социальной республики», лидеры «фронтовиков» заняли непримиримую позицию, настаивая на полном и незамедлительном уходе французов из страны. Чтобы добиться этого, по их мнению, надо было столкнуть между собой две алжирские общины — «умеренных мусульман» и «черноногих». И лучшим инструментом для этого должен стать тотальный террор. «Массовое уничтожение европейцев, — как пишет Л. Вершинин, — должно было вызвать среди них панику и принудить к бегству, а жесткая реакция властей должна была, по мысли вождей подполья, спровоцировать радикализацию «пассивных» элементов. Щадить женщин и детей не следовало.
Напротив, их убийство усугубляло эффект устрашения…» (Первый пример такой беспощадной бойни, как уже известно, был преподан в шахтерском поселке под Филиппвилем.) Тот же кровавый метод использовался и против властей, причем весьма изобретательно, о чем свидетельствует такой пример, приведенный историком: «Другой важнейшей мишенью террора стали французские чиновники, причем не все, а самые честные и гуманные. Жестоких и корыстных, напротив, щадили, поскольку они своим поведением играли на руку повстанцам, убеждая «местных», что во французском Алжире они навсегда останутся гражданами третьего сорта. По ходу дела убивали и всех туземцев, хоть как-то связанных с белыми, даже батраков и уборщиков».
Для организации и проведения террористических актов и саботажа в структуре ФНО появились специальные подразделения: фидаи — бойцы городских отрядов патриотического подполья и мусебили (попутчики) — вспомогательные бойцы. Специалисты в области химии из числа «национальной интеллигенции» занимались подготовкой взрывных устройств, а их закладкой — так называемые «бомбистки». Все они подчинялись строгим, по-революционному безжалостным требованиям. Характеризуя их, Л. Вершинин пишет: «С 1956-го любой рекрут ФНО для вступления в ряды организации должен был сдать «экзамен» — убить европейца. Любого. При этом его сопровождал инструктор, который должен был застрелить кандидата, если тот оплошает. В те дни черную славу стяжали «девочки Ясефа»[25] (руководителя столичного подполья) — приличные девушки из солидных семей, очень часто — студентки (в методах они не стеснялись, но, в отличие от нынешних шахидов, сами очень старались уцелеть). Именно эти милые девчата 30 сентября 1956 года взорвали несколько людных кафе в столице. Затем танцевальный зал городского казино во время дискотеки. Потом застрелили мэра столицы, а на похоронах взорвали очередную бомбу, разметав погребальный кортеж». Эти акции стали первыми актами женского терроризма. По мнению автора статьи «Несбывшаяся мечта „черноногих” французов» журналиста Павла Кузнецова, «нет ничего удивительного в том, что его исполнительницы были студентками из благополучных семей», поскольку «первой по тропинке национальной борьбы идет, как правило, интеллигенция». Надо заметить, что ни сами «бомбистки», ни их руководители не переживали и не испытывали никаких угрызений совести, совершая эти чудовищные акции. Так, когда один из журналистов упрекнул лидера ФНО Рамдана Абана в жестокости, тот спокойно заявил: «Не вижу разницы между девушкой, подложившей бомбу в молочное кафе, и пилотом, который бомбит деревню». А уже упомянутый здесь Ясеф Саади называл террористок «убийцами поневоле», которые встали на этот путь в силу обстоятельств и желания добиться независимости страны.
Особенно «урожайным» на массовые убийства был декабрь 1956 г., в течение которого «фидаи» и «бомбистки» осуществили 96 терактов! Начало следующего, 1957 года также было ознаменовано кровавыми акциями — терактами 26 января в кафетерии и ресторане «Копарди», а 10 февраля на стадионе. В целом только в городе Алжире в течение 1956–1957 гг. Члены ФНО организовали более 800 взрывов бомб в магазинах, кафе, трамваях, нападали и убивали белых и арабов, сотрудничавших с властями.
Реакция французских властей и франко-алжирцев на эту волну террора оказалась не менее жестокой. По словам журналистки Евгении Батько, в стране начался «так называемый ратоннаж (избиение арабов)». Первый массированный удар по арабскому подполью был нанесен правительственными войсками и полицией в 1956 г. Роман Тиса пишет: «27 мая 6 тыс. военных и 1,5 тыс. полицейских, блокировав со всех сторон Касбу (арабский квартал города Алжир), провели в нем массовые обыски и аресты. Были задержаны около 5 тыс. алжирцев». Генерал Жак Массю, которому было поручено восстановить порядок в столице, по словам Р. Тисы, не брезговал никакими средствами: «…в городе ввели комендантский час для алжирцев, движение «туземцев» между арабскими кварталами и европейскими контролировалось с помощью системы блокпостов; была введена коллективная ответственность дома, квартала или улицы за действия каждого жителя дома, квартала или улицы; при допросах пленных повстанцев — и даже просто подозреваемых в связях с ФНО — широко применялись пытки». Среди наиболее известных «пыточных мест» историки называют столичную «Виллу Сесини» и «Ферму Амециана» в Константине (через допросы только в последней прошли 100 тыс. человек). Они стали символами страха и ужаса для алжирцев.
Французская журналистка и режиссер Мари-Моник Робин приводит страшный перечень пыток, которым подвергались арестованные на допросах: «…алжирцев жестоко избивали всеми возможными способами, их пытали электротоком, прижигали сигаретами, на несколько минут погружали голову в воду, лишая возможности дышать, лишали сна и еды на несколько суток подряд, вводили им «сыворотки правды», развязывавшие язык. Предназначенных «исчезнуть» сбрасывали в море с вертолетов во время так называемых «полетов смерти» (перед полетом жертву с помощью наркотиков доводили до обморочного состояния; позже, чтобы трупы не всплывали, к ногам жертв стали прикреплять куски бетона». И таких исчезнувших было немало. В частности, как указывал один из исследователей, «во время боев за Алжир без вести пропали около 3000 мусульман». К этому необходимо добавить, что десятки тысяч алжирских голов были сняты французской гильотиной в тюремных дворах, на глазах у других арестантов для их устрашения и бóльшей сговорчивости.
Немало свидетельств зверского обращения приводится также российским исламским общественным деятелем Гейдаром Джемалем в его статье «Как французы устроили геноцид алжирцев». Описывая расправы, чинимые французскими военными над повстанцами, он пишет: «Их избивали прикладами винтовок, натравливали на них дрессированных собак, скармливали их тело собакам, пропускали электрический ток через самые чувствительные точки тела, заставляли сидеть на стеклянных осколках, силой наполняли их организм водой, пока не распухал живот, а затем прыгали на них, чтобы вода начинала выходить изо рта, ушей, носа, раскаленными щипцами вырывали ногти, сжигали ресницы, снимали скальпы, катали по ковру, состоящему из шипов, разрывали тело, привязывая одну часть к дереву, а другую к машине. Людей заставляли копать собственную могилу, в которую их сбрасывали и закапывали по шею, оставляя умирать от жажды. Других заставляли переносить тяжести, языком подметать дорогу, запрягали в повозки вместо лошадей, заставляли подбрасывать в воздух сено, а затем собирать его, бегать вокруг дома в течение десяти часов безостановочно. Заставляли строить стены, разрушать их и снова строить. В отношении местного населения применялись такие пытки, о которых невозможно упоминать, так как это противоречит самому понятию человечности. Для обучения «искусству» пыток и истребления населения французы основали в городе Скикда специальную школу, которая начала свою работу 11 мая 1958 года».
Между тем такой же «порядок», как в столице, французские войска наводили и по всей стране. Лев Вершинин пишет: «В обиход вошли «зачистки» поселков и городов. Любой подозрительный или сопротивляющийся отправлялся в подвалы контрразведки и очень часто исчезал. Без комплексов брали заложников, крестьян из мятежных деревень депортировали в глубь Сахары, «точечные ликвидации», категорически запрещенные добряком Сустелем[26], стали нормой жизни. Уничтожались и «девочки Ясефа», и полевые командиры, и — в первую очередь — международные торговцы оружием, сотрудничавшие с боевиками».
И что интересно, борясь с алжирскими террористами, французы успешно использовали их же методы. Вот лишь несколько примеров тому, приведенных А. Окороковым: «Ответом на террор алжирских боевиков стало создание организаций «французских расистов и ультраколониалистов», ставивших перед собой цель ликвидации активных борцов за независимость Алжира и лиц, оказывавших им помощь. Одной из таких организаций была «Красная рука», распространявшая свою деятельность на Западную Европу. 20 мая 1957 г. в гавани Танжера боевиками «Красной руки» была взорвана шхуна, совершавшая рейсы по Средиземному морю. На ее борту перевозились различные грузы повстанцам и дезертиры из Французского Иностранного легиона. Капитан шхуны Моррис, случайно не пострадавший от теракта, был подорван в собственной машине 3 мая 1959 года во Франкфурте-на-Майне. 5 ноября 1958 г. в Бонне, недалеко от тунисского посольства, был расстрелян в своей машине адвокат Амедиан Аит Ахсене — представитель Алжира в Бонне».
Франко-алжирцы и умеренные мусульмане не только одобряли все эти репрессии, но и сами с готовностью включались в борьбу с повстанцами. «Напуганные и озлобленные, „черноногие”, — пишет Лев Вершинин, — требовали крови и сотнями записывались в отряды самообороны. Участились арабские погромы, многие зажиточные мусульманские семьи, спасая дочерей-террористок, бежали во Францию. Белая община Алжира требовала „преподать бандитам наглядный урок”…» Бойцы таких отрядов именовались «харки» (в переводе с арабского это означало «воин» или «наступление», то есть «военное ополчение, формирование»).
Характеризуя их, Р. Тиса пишет: «Харки называли алжирцев-мусульман (в отличие от алжирцев европейского происхождения и алжирских евреев), воевавших во вспомогательных войсках французской колониальной армии. Некоторые из них были ветеранами «Свободной Франции» времен Второй мировой войны, другие — бывшими солдатами колониальных войск во Вьетнаме. Позже этим словом стали называть не только военных, но и гражданских лиц — арабов и берберов, выступавших за сохранение Алжира за Францией. Харки служили как в подразделениях, укомплектованных исключительно алжирцами-мусульманами (под командованием белых офицеров-христиан), так и в смешанных подразделениях. По французским данным, в 1962 году — последнем году войны — во французской армии служило 236 тыс. алжирцев (примерно в четыре раза больше, чем в то время было бойцов у ФНО).
По другим сведениям, их было меньше, но их число превышало 180 тысяч». Отряды харки, большая часть из которых погибла (по разным данным от 100 до 150 тыс.)[27], отчаянно дрались в боях против сторонников независимости Алжира. Те же, в свою очередь, считали их коллаборационистами и предателями, сотрудничавшими с врагом.
Но как бы там ни было, в годы войны практически все население Алжира, независимо от политических убеждений, оказалось в кольце террора и репрессий. В многочисленных воспоминаниях очевидцы и участники этих событий оценивают их по-разному. Одни упрекают в зверствах французов, другие — боевиков ФНО. Точно так же разделились и мнения историков, общественных и политических деятелей, публицистов и писателей. И лишь некоторые из них предъявляют жесткий и справедливый счет обеим сторонам конфликта. Приведем лишь несколько таких высказываний. Выходец из Алжира, полковник ВВС Франции Жюль Руа считает, что «террор — это не война, а хуже войны». В своей книге «Алжирская война» он пишет: «В городах страдают не от войны, а от террора и от репрессий, которые они вызывают. ФНО убивает без разбора всех мусульман, предавших народное дело и вступивших в сговор с Францией, бросает гранаты в кафе, подкладывает бомбы в общественных местах и обстреливает из пулемета машины на дорогах. Чтобы вскрыть нити террористических заговоров, ДОП хватает людей и подвергает их пыткам. ФНО поступает так же со своими соотечественниками, если они не платят ему налогов или отказываются выполнять его указания». Всеобщий террор, охвативший страну, он определял так: «Это гнусность, признанная нормальным способом борьбы. Это ненависть, ставшая на место законов, требующих, по крайней мере, уважения к человеческой жизни. Всякий понимает, что ни действия подпольщиков, ни слепые репрессии карателей не могут быть названы войной. Их называют именем, за которым скрывают общий стыд, страдание и ужас: „события» в Алжире”».
Гражданская позиция известной французской писательницы Симоны де Бовуар была еще более жесткой. Она обвиняла свою страну в геноциде по отношению к алжирцам: «С 1954 года мы, французы, стали соучастниками геноцида. Под предлогом установления мира мы убили более миллиона населения Алжира во время вооруженных рейдов. Мы сжигали целые деревни вместе с их жителями, вырезали население, вынимая еще не родившихся детей из утроб матерей, пытали до смерти. Целые племена страдали от холода и голода, умирали от эпидемий в концлагерях. В этих лагерях погибло около полумиллиона алжирцев». Аналогичную точку зрения высказывал и ее знаменитый соотечественник — философ, писатель и драматург Жан Поль Сартр. Всяческое насилие, происходило ли оно во Вьетнаме или Алжире, он считал «гангренной производной колониализма», в существовании которой повинно все французское общество: «Никто из нас не был палачом, но, так или иначе, мы были причастны той или иной политике, которую мы сегодня дезавуируем».
Тема геноцида алжирского народа и в настоящее время звучит по-прежнему остро и актуально. Говоря о пытках и репрессиях со стороны французов, Гейдар Джемаль обращает внимание на то, что: «Обо всех этих нарушениях французское правительство прекрасно знало и даже негласно курировало, но делало вид, что ему ничего не известно[28]. Воспоминаний, признаний французских военных, служивших в Алжире достаточно, для того, чтобы их руководство судили, как военных преступников». Подтверждением тому может служить чудовищный пример, приведенный Львом Вершининым: «…в 1957 году некий чиновник, побывавший с инспекцией в Алжире, официально доложил правительству, что «электрические и водяные методы дознания хотя и не гуманны, но, если их использовать осторожно, производят скорее психологический, а не физиологический шок и, следовательно, не слишком жестоки». И предложил «легализовать экстренные методы», поскольку их применение все равно не запретить, а легализация и участие врача сделают процедуры более щадящими. Предложение, естественно, официально отвергли, но Массю своей властью дал подчиненным необходимые санкции». Но независимо от позиции официальной власти факты массовых репрессий, проводимых в Алжире французской армией вплоть до середины 1958 г., свидетельствуют о нарушении Францией Женевской конвенции, требующей от воюющих сторон придерживаться законов и гуманного обращения с военнопленными и гражданским населением.
Однако обвинения в этом ей до сих пор не предъявлено.
Но есть и другие точки зрения. Так, один из известнейших представителей «черноногих», французский философ и писатель Альбер Камю, для которого война в Алжире стала «личной трагедией», заявлял: «Что касается меня, то мне представляется возмутительным обвинять ее (Францию), как это делают наши кающиеся судьи, перед другими странами … в многовековой европейской экспансии». Защитником французской военной кампании против алжирских моджахедов выступает и наш современник, уже не раз упоминаемый здесь писатель и политолог Лев Вершинин. В своей статье «Приказано забыть» он пишет, что «генералы, взявшие на себя ответственность за борьбу с террором — Жак Массю и Рауль Салан» (те самые, что, по его словам, придумали «рациональный террор»), — «были, что называется, людьми на своем месте. Отказавшись от всяких сантиментов, они начали действовать, исходя из соображений целесообразности, без оглядки на мораль (что было, строго говоря, всего лишь адекватным ответом противнику)». А главное, пишет политолог, это помогло: «Количество убийств упало впятеро, взрывы в городах прекратились совсем. Казалось, война вот-вот закончится полной победой. Но в Париже победы хотели далеко не все».
Да, в Париже, как и в Алжире, политические настроения в обществе были разными. «В интеллектуальной жизни Четвертой республики», по словам Вершинина, «основная масса властителей дум была тогда на стороне левых — марксистов всех оттенков», которые «с превеликим восторгом обрушились на „ястребов”». «Требование «Свобода Алжиру!», — пишет историк, — вошло в моду, а мода во Франции — это всё. Левая пресса на все лады скулила об «извергах-парашютистах», но о зверствах, чинимых боевиками, ревнители прав человека предпочитали «не знать». Это считалось некорректным (даже сегодня армию попрекают «алжирскими грехами», а вспоминать о жутких преступлениях инсургентов считается дурным тоном). Помимо всего, левая интеллигенция активно взялась за «раскрутку» ФНО, и вскоре алжирские партизаны, дотоле известные разве что братьям-арабам, усилиями французских мастеров слова превратились в героев мирового масштаба. Простые люди, привыкшие доверять своим соловьям, ужасались жестокостью «солдафона Массю». И правительство, чуткое к настроениям улицы, начало давать задний ход, заявив, что надо бы начать переговоры с «патриотами» об «автономии».
Ответом стал взрыв ярости колонистов и солдат, уже тоже называвших себя «алжирцами»». В результате гражданская война теперь грозила перекинуться из Алжира в саму Францию. По общему признанию, избежать этого удалось лишь благодаря приходу к власти отставного генерала де Голля. Тем не менее и тогда, и сегодня немало исследователей склонны считать его решение алжирской проблемы неправильным, а саму личность политика — противоречивой. Что же и почему, по их мнению, этот герой французского Сопротивления сделал не так?