Казалось, рядам их не будет конца. Крылатые воины влетали в чудовищную брешь целыми сотнями, на лету расширяя ее, дабы летящие следом смогли проникнуть внутрь в еще большем числе. Сонмы их уже заполонили добрую половину небосвода, и тучи, словно в ответ на их появление, заклубились сильнее, яростней прежнего.

Да, Ульдиссиан понимал: рано ли, поздно, а появления их не избежать, однако невероятное зрелище потрясло его до глубины души. До сих пор он втайне тешил себя надеждами – вдруг, дескать, что-нибудь как-нибудь им помешает, будь то старания Траг’Ула, или внезапная перемена намерений… или хоть кем-либо услышанная молитва.

Увы, сбыться сим надеждам было не суждено. Вот он, конец света…

Все тело снова пронзила ужасная, нестерпимая боль. Отброшенный назад, Ульдиссиан с отчаянным криком взвился в воздух и только тут, сквозь туман в голове, осознал, что Инарий воспользовался передышкой, дабы спасти положение.

В следующий миг Диомедов сын с лету грянулся оземь, да так, что еще полдюжины раз подпрыгнул мячиком, прежде чем остановиться. Поразительно, однако удар противника не приблизил его к гибели ни на шаг. Его дар сделал все, чего не успел сделать отвлекшийся хозяин – уберег Ульдиссиана от ярости Пророка и не позволил насмерть разбиться о землю.

Тем не менее, падение изрядно оглушило его. Сквозь застилающие глаза слезы смотрел он на смутные силуэты крылатых воинов, заполоняющих все вокруг. Как горько жалел сейчас сын Диомеда о том, что остался в живых! Пади он в бою – и не пришлось бы Ульдиссиану пережить гибель всего, что ему дорого…

Внезапно все вокруг заслонил ослепительный ореол. К немалому ужасу Ульдиссиана, над ним, паря в воздухе, возвышался Инарий, снова принявший истинный облик.

– ЗАСЛУЖЕННАЯ КАРА ДАВНО ЗАЖДАЛАСЬ ТЕБЯ, ЕРЕТИК!

С этим он мановением руки поднял Ульдиссиана в воздух.

В то, что Инарий способен пренебречь происходящим над головой, невозможно было поверить, однако Ульдиссиан с первого взгляда понял: да, так оно и есть. Ничего важнее мести Ульдиссиану для ангела-отступника попросту не существует.

Это казалось настолько нелепым, что Ульдиссиан, невзирая на боль, разразился хохотом – диким, на грани безумия хохотом. Ну, не смешно ли, в самом-то деле: Санктуарий вот-вот погибнет, а у Пророка, кроме него, и забот никаких!

Но тут Инарий, словно в испуге, отпрянул прочь. Что могло так напугать ангела, и отчего Ульдиссиан не падает, хотя чары врага более не удерживают его на весу – это для Диомедова сына осталось загадкой.

– ЧТО… ТЫ… ЗАДУМАЛ? – прогремел Инарий. – ЧТО?

Сын Диомеда наморщил лоб, гадая, к кому обращается крылатый воин. Смотрел Инарий вроде бы прямо на человека, но он-то, Ульдиссиан, точно знал, что защищаться даже не пробовал.

А может?.. Тут Ульдиссиан наконец-то заметил разливающееся по всему телу тепло, вмиг поглотившее боль и исцелившее все полученные им раны. Стоило теплой волне достичь головы, сознания, бывший крестьянин ощутил небывалый душевный подъем, какого не испытывал с тех самых пор – с первого пробуждения дара. Исполнившийся уверенности в себе, он вновь обрел полную власть над собственным телом, окутался золотистым сиянием, столь ярким, что огненные крылья Инария в сравнении с ним вмиг показались тусклыми, неряшливо-серыми.

Сияние Ульдиссиана ослепило противника.

Всецело – нет, лучше, чем когда-либо прежде – владея собой, Ульдиссиан взглянул на Инария едва ли не с пренебрежением. Отступник при всей мощи, имевшейся у него под рукой, не сделал ровным счетом ничего путного – лишь покорял, обличал да губил всякого, кого сочтет несовершенным или же непокорным. Послушать его – жизни на всем белом свете недостоин никто, кроме него самого…

Ну, а смешнее всего было то, что Инарий не стоил ногтя тех самых людей, которых так презирал. Из них выросло нечто, для ангела непостижимое, а ярчайший пример тому являл собой Ульдиссиан.

Инарий резко сомкнул перед собою закованные в латные рукавицы ладони, и на человека, точно клинок, обрушилась тонкая, узкая полоса серебристой энергии. Следовало полагать, ангел намеревался разрубить противника надвое. Презрительно усмехнувшись, Ульдиссиан без труда отразил удар, и Инарий застыл, замер в воздухе, будто соляной столб.

Пока Инарий – очевидно, ошеломленный отказом смертного смириться с судьбой – собирался с мыслями, сын Диомеда вскинул вверх руку, словно бы отгораживаясь от Пророка раскрытой ладонью. Однако сосредоточился Ульдиссиан вовсе не на Инарии. Взгляд его, видевший в эту минуту куда как большее, был устремлен на ток магии, связующий ангела с Камнем Мироздания.

Камень Мироздания… Полной меры его возможностей не понимал никто на всем белом свете, это для Ульдиссиана было очевидно. Кроме того, Диомедов сын чувствовал: углубляться в эти материи далее не стоит, и причин тому великое множество. Сейчас ему требовалось только одно – завершить дело, начатое по наитию там, в подземелье, где ему довелось увидеть небывалую реликвию воочию.

Расстояния во всем, что касалось Камня, не значили ничего. Да, находился он в сотнях миль отсюда, но на самом-то деле пребывал везде, и посему мысль Ульдиссиана дотянулась до него без труда. Заглянув внутрь Камня, сын Диомеда отыскал в его строении изъян, который сам же и создал, приведенный в подземелье Ратмой. Как он был близок к предотвращению всех ужасных событий, случившихся за последние месяцы… Как он тогда был слеп…

Но теперь-то он все видел и все понимал. Оставалось лишь еще немного, самую малость, поправить ту самую невероятную шестигранную частицу.

Ульдиссиан изменил в ней еще кое-что, и…

Инарий истошно завыл, замерцал. Казалось, в нем что-то выгорело – выгорело дотла. Нет, на вид ангел нисколько не изменился, однако, стоило Ульдиссиану вновь приглядеться к нему, Инарий словно бы… словно бы сделался куда меньше, ничтожнее прежнего. Разумеется, он оставался самим собой, неземным воином потрясающей силы, но его мощь не шла ни в какое сравнение с той, которой наделял его Камень.

А связь отступника с Камнем Ульдиссиан оборвал, так что черпать в нем могущество Инарий больше не мог.

Вой ангела не умолкал, однако теперь в нем явственно слышались нотки ярости. В новый удар Инарий вложил все силы… и Ульдиссиан без труда сокрушил его поползновения на корню.

То же самое он готов был проделать с самим Пророком, но тут в голове снова зазвучали голоса Серентии и остальных. По счету времени, принятому в Санктуарии, последняя схватка с Инарием длилась считаные секунды, однако сейчас каждая секунда могла решить все.

– Отныне судьбу этого мира решать не тебе, – в последний раз напомнил сын Диомеда падшему ангелу.

С этими словами он сотворил сферу наподобие той, серебристой, в которой Инарий пытался запереть его самого, и заключил в нее поверженного противника.

Оказавшись внутри, Инарий пришел в неописуемую ярость, но как ни бушевал он, как ни бранился, сфера Ульдиссиана не пропускала наружу ни звука. С виду его безмолвные филиппики могли бы показаться весьма и весьма потешными… если бы сын Диомеда не знал, скольких людей ангел обрек на страдания и гибель.

Оставив сферу покоиться среди руин Собора Света, Ульдиссиан обернулся, и…

Страшный, сотрясший все тело удар поверг его на колени.

– ДАЛЬНЕЙШЕЕ – ДЕЛО УЖЕ НЕ ТВОЕ, – пояснил властный голос, очень похожий на голос Инария, однако принадлежавший отнюдь не ему.

Тираэль…

Второго ангела Ульдиссиан не видел, но силу его чувствовать мог. От рождения Тираэль оказался намного сильнее Инария. Разумеется, Ульдиссиан без труда мог одолеть и его, однако второй ангел благоразумно укрывал собственные чары за яростью Пророка до тех пор, пока не сумеет застать человека врасплох.

Подняться с колен Тираэль ему не позволил.

– СОТВОРЕННУЮ ИНАРИЕМ ГНУСНОСТЬ НАДЛЕЖИТ СТЕРЕТЬ ИЗ ПАМЯТИ МИРОЗДАНИЯ… ПОРОЖДЕННАЯ СОЮЗОМ АНГЕЛОВ С ДЕМОНАМИ СКВЕРНА, КАК ЕЙ И НАДЛЕЖИТ, БУДЕТ ЗАБЫТА… И СПРАВЕДЛИВОСТЬ ВОСТОРЖЕСТВУЕТ…

– Ч… ч… чья справедливость? – прорычал Ульдиссиан, стараясь совладать разом и с болью, и со сковавшими его незримыми узами.

Но ангел оставил его вопрос без ответа.

– СМОТРИ ЖЕ, – продолжал он. – ОЧИЩЕНИЕ НАЧАЛОСЬ.

Невольно подняв взгляд, Ульдиссиан обнаружил над головой целую, в буквальном смысле этого слова, тучу ангелов. Спускаясь вниз в безупречном порядке, шеренга за шеренгой, сонмы неземных воинов разлетались во все стороны, заполоняя собою небо над Санктуарием. Все они держали наготове пламенеющее оружие, от мечей с пиками до кос и тому подобного, однако Ульдиссиан каким-то неведомым образом понял: все это – зримые воплощения силы каждого. Разлетаясь по миру, ангелы готовились обрушиться на людские селения, не оставляя за собою ничего, кроме пламени.

Однако тут произошло кое-что, наверняка пришедшееся Тираэлю вовсе не по вкусу. Над разоренной землей вспучились, разверзлись огромные дымящиеся кратеры. Захваченные их появлением врасплох, эдиремы разлетелись в стороны. Что это, Ульдиссиан понял вмиг. Родному миру происходящее не сулило ничего доброго – особенно после того, как из-под земли навстречу ангелам выпрыгнула первая покрытая чешуею тварь.

Сказать свое слово насчет судьбы Санктуария явились орды пылающей Преисподней.

Повадками демоны оказались ничуть не похожи на ангелов, да и в облике их не наблюдалось никакого единообразия, кроме свойственной каждому свирепости. Шли они не ряд за рядом, а хлынули наружу, точно вода, и в один миг укрыли собою просторы лугов и взвились в небо.

Ангелы, направлявшиеся к более отдаленным землям, не мешкая, развернулись, чтоб дать отпор демонам вместе с собратьями. Двигались они так плавно, так слаженно, будто именно этого и ожидали. Теперь речь шла уже не о самом Санктуарии: гибель Ульдиссианова мира и всех его обитателей станет лишь частью нескончаемого противоборства двух враждующих сил. После ангелы с демонами продолжат войну в другом, новом месте, а истребленные до единого люди будут забыты.

Забыты, словно их вовсе не существовало.

* * *

В страхе, не опоздал ли с помощью, Ахилий склонился над Мендельном. Само Провидение привело его сюда как раз в момент схватки Ульдиссианова брата с Маликом! Провидение… и, как это ни иронично, Инарий.

Из-за него, из-за ангела, охотник и оказался поблизости, так как именно здесь ничего не подозревавших эдиремов ожидала первая западня, расставленная Пророком, дабы подорвать их боевой дух на корню. Именно здесь Ахилий провел под землей целую ночь, обращенный лицом к недрам мира. Правду сказать, он не сомневался, что погребен навеки – даже после того, как сверху, сквозь плотную землю, донеслись шаги Ульдиссианова воинства.

Нападение коварных трав неупокоенный лучник почувствовал тоже и, хотя рот его был до отказа заполнен землей пополам со стеблями травы, благодаря присущей ему магии сумел закричать, завопить от досады… вот только там, наверху, никто его не услышал.

Но тут произошло настоящее чудо, и сотворил его, несомненно, не кто иной, как Ульдиссиан. Вначале Ахилия обдало волной невероятного жара, миновавшей охотника, не причинив ему никакого вреда, зато спалившей в золу даже корни опутавших его трав. Затем, едва Ахилий принялся рыть себе путь на воздух, сама земля всколыхнулась, точно подброшенная кверху какой-то невероятной силой.

Пожалуй, живой бы на его месте не уцелел, но лучника всего лишь наконец-то вытолкнуло наверх. В итоге из-под земли он еще не выбрался, однако сочившийся сквозь щели свет подсказывал, что от свободы его отделяет только какой-то холмик или курган, а стало быть, положение – куда проще, чем поначалу.

Но тут к холмику кто-то подошел, и, опасаясь встречи с одним из прислужников Пророка, Ахилий предпринял то самое, что с некоторых пор мог проделывать просто прекрасно – прикинулся мертвым. Подошедший присматриваться к нему не стал: откопал всего-навсего локоть и двинулся себе дальше.

Выждав и рассудив, что опасаться более нечего, Ахилий начал выбираться из-под завала, и тут услыхал шум схватки. Едва голоса борющихся помогли разобраться, кто они таковы, сердце охотника непременно затрепетало бы… если б по-прежнему билось. Конечно, Ахилий знал, что науку Ратмы Мендельн усвоил великолепно, но и о нечеловеческом хитроумии Малика не забыл. Сомнений не оставалось: без его помощи Ульдиссианову брату не обойтись.

Как оказалось, помощь товарища потребовалась обоим. Да, овладеть мертвым телом Ахилия Малику оказалось не по силам, но и Ахилий одолеть верховного жреца не сумел. И потому очень обрадовался, когда Мендельн покончил с их демоническим врагом, но тут же встревожился, увидев, как юноша в черном сразу же после победы падает с ног. Склоняясь над Мендельном, Ахилий молился о том, чтобы победа не досталась ему ценою самопожертвования.

Смертельных ран на теле Мендельна не обнаружилось, однако в себя он упорно не приходил. Правду сказать, разглядеть, дышит ли друг – и то оказалось делом нелегким.

Тут земля содрогнулась, и отовсюду вокруг послышался шум яростной битвы. Больше всего на свете Ахилию хотелось бы со всех ног поспешить к Серентии, но что она скажет, узнав, что он бросил Мендельна на произвол судьбы, лежащим без чувств? Поступив так, он опозорится перед ней, и тогда его жалкое, жуткое существование окончательно утратит смысл.

Что же делать?

Оглядевшись вокруг, Ахилий заметил костяной кинжал Мендельна. Близость клинка – хоть раньше лучник этого и не показывал – внушала ему нешуточную тревогу. Клинок не только являл собою одну из причин тому, что он здесь, но и вдобавок напоминал о той грани бытия, к которой он теперь принадлежал – той самой, что Мендельн с Ратмой называли «посмертием». Что, если, как только коснешься его, кинжал отправит Ахилия во тьму, навек разлучив с любимой?

Но страхи – страхами, а чутье подсказывало: без костяного клинка Ульдиссианову брату ничем не помочь.

Затаив (не в буквальном, конечно же, смысле) дыхание, Ахилий ухватил кинжал за рукоять. Он ожидал, что кинжал окажется холоден, точно могила, но от оружия веяло разве что приятной прохладой. Оставив опасения, светловолосый лучник с клинком в руке подошел к Мендельну и, за неимением других идей, положил кинжал на грудь последнего, в самую ее середину.

Клинок вспыхнул так ярко, что Ахилий в испуге шарахнулся прочь. Свет хлынул в стороны, окружил Мендельна целиком… и в ореоле его лучник увидел духов.

Однако то были не просто призраки погибших эдиремов или же слуг Пророка. Их безупречная красота поражала воображение. Да, выглядели они, в большинстве своем, по-человечески… только на тот же самый манер, что и Ратма.

Сомнений быть не могло: все это – дети тех, кто основал Санктуарий… первые нефалемы.

Видны они были только в свете кинжала, однако, судя по кое-каким мелочам, возле Мендельна их собралось куда больше, и Ахилий понимал, отчего. То были погибшие в давние времена, в битве за родной мир, те, кто пожертвовал жизнью ради жизни сородичей, а после и их потомков, людей.

Нефалемы устремили взгляды на распростертого перед ними Мендельна и, увлекаемые бледным сиянием, скрылись, исчезли внутри костяного клинка.

Мендельн ахнул, вскинулся, сел и, высоко подняв брови, огляделся по сторонам. Казалось, он что-то ищет… ищет, но не находит.

Наконец его взгляд остановился на охотнике.

– Ахилий! Где Малик? Он…

– Сгинул навек… смею надеяться.

Земля содрогнулась вновь. На ноги Мендельн поднялся с заметным трудом, однако кинжал в руке держал крепко.

– Ульдиссиан!

Ахилий согласно кивнул, хотя сам думал отнюдь не только о старшем из Диомедовых сыновей.

– Идти… можешь?

– Да хоть бегом бегать!

– Еще… лучше.

Дожидаться Мендельна охотник, уверенный, что тот последует за ним без заминки, не стал. Он свое дело сделал, друга от беды спас, а теперь всем сердцем надеялся поспеть на помощь возлюбленной – пусть только ради того, чтобы вместе с ней встретить конец света.

* * *

Землю вокруг устилали искромсанные тела – по большей части, трупы убитых демонов, однако и эдиремов полегло слишком, слишком уж много. Вскоре Серентия обнаружила, что пуще всего остального ее раздражают ангелы: поверженные, они исчезали бесследно, и оттого со стороны казалось, будто гибнут лишь их враги. Ну, почему, почему так? Останься от павших ангелов хоть что-нибудь, эдиремы сразу почувствовали бы, что успешно противостоят захватчикам – обеим сторонам, а не только одной из двух!

Конечно, демоны, куда больше интересуясь крылатыми супротивниками, чем людьми, нападали на эдиремов только из-за неодолимой жажды крови, однако легче от этого не становилось ничуть. Серентия знала, что Трем хотелось бы превратить род людской в рабов, в солдат Преисподней, и посему звероподобным воинам следовало бы избегать схваток с эдиремами любой ценой, однако сия несложная мысль, очевидно, не умещалось в головах большинства жутких тварей. Стало быть, и Серентию, и всех остальных истребят лишь затем, чтоб не путались под ногами…

Между тем Ульдиссиан исчез без следа. Для ее дара он оставался невидим, и это внушало тревогу: что, если сын Диомеда мертв? Среди безвестно отсутствующих (опять!) числился и Мендельн. Ратму бы расспросить, не знает ли он чего… но Ратма тоже куда-то пропал. Таким образом, Серентии оставалось одно: сражаться, сражаться, сражаться, пока какой-нибудь ангел или демон не изрубит ее на кусочки.

Ангелы усилили натиск. Нет, не оттого, что вдруг почуяли в эдиремах угрозу – просто за спиною людей выбралась из-под земли новая орда демонов, и Небесное Воинство решило ударить по ней лоб в лоб… после того, как сметет с пути мусор, некстати подвернувшийся под ноги. На сей раз Серентии выпала схватка с ангелицей, вооруженной палицей. От соратников мужеского пола ангелица отличалась разве что несколько более женственными формами да длиной бликов света, заменявших ей волосы. Не знавшая наверняка, что в противнице осязаемо, а что – всего-навсего видимость, Серентия схватилась с нею, как со всеми прочими, и нисколько не опечалилась, когда копье ее пробило вражескую кирасу.

Напоенное ее силой, устрашающее копье в буквальном смысле слова разнесло ангелицу на части. Латница взорвалась, обернувшись разноцветной радужной вспышкой и резким, жалобным звоном. Казалось, ангелы не столько вещны, сколько созданы из света да звука, а посему поразить их эдиремам – как и демонам – удавалось лишь бренным оружием в сочетании с магией, иначе б им против гнева Небес не устоять ни за что.

Воинство ангелов придвинулось вплотную, силуэты рослых, плечистых святош-небожителей заслонили собою все впереди. Теперь на долю Серентии пришлось сразу двое. Да, атаку их она отразила на удивление успешно, однако ноющие плечи подсказывали: вскоре, вскоре ей предстоит пасть.

И в самом деле, вскинутая, чтоб отразить удар мечом, правая рука дрогнула, дала слабину. Провожая взглядом пламенеющий клинок, Серентия замерла…

И тут из-за ее спины вперед с диким воплем выпрыгнул Ахилий, сжимавший в обеих руках огромный мерцающий меч – скорее всего, трофей, снятый с тела убитого демона. Этим мечом охотник не только отбил удар ангела, но и немедля ударил в ответ, и ангел взорвался, исчез все с тем же жалобным звоном. Разноцветье высвобожденной энергии, еще недавно поражавшее Серентию красотой, на сей раз не внушало ей ничего, кроме отвращения.

– Назад, Серентия! – обернувшись к ней, проревел Ахилий. – Назад… прочь отсюда!

Однако теперь, неожиданно вновь обретя его, никуда уходить Серентия не желала. Вместо этого она шагнула к нему, встала рядом и приняла на копье очередного противника.

– Нет уж, больше я тебя не оставлю! Ни за что! Ни за что!

– Мендельн! Уводи… уводи ее отсюда!

Осмелившись оглянуться, Серентия обнаружила Ульдиссианова брата далеко в стороне, за попытками вместе с Ратмой сотворить какие-то чары. Судя по оклику Ахилия, на поле боя они появились вместе, но затем разминулись, а охотник этого не заметил.

Серентию все это устраивало как нельзя лучше. Она снова с любимым, а стало быть, теперь не страшно и умереть.

Ахилий, однако ж, так вовсе не думал.

– Проклятье… Серентия… послушай… послушай же ты меня! Умоляю… беги! Беги!

– Я тебя здесь не брошу! – упрямо отвечала она. – Не…

Отразив натиск очередного врага, Ахилий повернулся к ней с явным намерением настоять на своем… и тут на него, незамеченный, ринулся с неба еще один ангел.

– Не-е-ет!!!

Подхлестнутая возникшей в воображении картиной новой гибели лучника, Серентия метнулась вперед. Копье поразило крылатого воина на лету, сопутствовавший гибели ангела звон чудом не оглушил…

Однако, спасая Ахилия от удара, Серентия совсем позабыла о самой себе. Ангелица справа внезапно свернула к ней.

Пылающий меч полоснул поперек туловища, рассекая живот.

Все вокруг помутнело, подернулось дымкой тумана. Услышав отчаянный зов Ахилия, Серентия хотела сказать ему, что о ней беспокоиться незачем – пусть, дескать, он лучше сам держится осторожнее… однако язык словно бы онемел.

Перед глазами возникло его лицо – единственное, что удалось разглядеть сквозь сгущающийся туман. Улыбнувшись, Серентия нежно коснулась его щеки… и умерла.

* * *

Ярость Ульдиссиана снова достигла тех же высот, что помогли ему в схватке с Инарием, однако чары Тираэля не поддавались. Но отчего, отчего ангел попросту не покончит с ним? Какой ему прок заставлять Диомедова сына любоваться разорением родного мира?

А еще… а еще чего ради Тираэль предоставил победу над Инарием человеку? Не просто же затем, чтоб унизить отступника! Этакие побуждения ангелу вряд ли по чину – вон с каким уважением он о справедливости толковал…

Мысли в Ульдиссиановой голове закружились бешеным хороводом, подхлестываемые чувствами, с коими наблюдал он за ходом битвы… за эдиремами, оказавшимися меж двух огней.

Эдиремов, подвернувшихся под руку, ни ангелы, ни их чудовищные противники попросту не замечали. На глазах Ульдиссиана адские твари стоптали с полдюжины человек из самых нерасторопных, а крылатые воины без затей прорубались вперед, не только отсекая демонам головы, руки да ноги, но и губя мимоходом ни в чем не повинных людей. Эдиремы оборонялись от обеих сторон как могли, вливая всю свою мощь в мечи, вилы и прочее земное оружие, сообщая ему способность поражать врага, однако противник намного, намного превосходил их в числе.

«И это вот – справедливость?!»

Ульдиссиан вновь напряг силы, стараясь освободиться. Его место – там, среди остальных: с ними пришел он сюда, с ними и примет смерть.

Демон с тремя змеиными головами и огромными, под стать медвежьим лапам, ручищами, разорвал в клочья неосторожно приблизившегося к нему ангела. Однако растерзанный ангел вовсе не рухнул наземь грудой кровавых ошметков, но обернулся вспышкой света и исчез без следа. Вспышке той вторил странный жалобный звон, заставивший Мендельна вздрогнуть. Впрочем, торжествовал победу демон недолго: еще миг – и пика другого ангела вонзилась в среднюю из его трех голов. Уцелевшие головы взревели на два голоса, и жуткая тварь рассыпалась в пепел.

Над выжженными лугами то там, то сям сверкали невиданной красоты вспышки чистых магических сил: обе стороны использовали присущую им магию мириадами разных манер. Ульдиссиан полагал, что с эдиремами будет покончено вмиг, однако на поле боя творились странные вещи. Гибнуть эдиремы вовсе не торопились: те, кому удалось собраться примерно в середине схватки, как могли защищали себя и товарищей от надвигающегося катаклизма.

Вдобавок, ряды соратников пополнились новыми лицами – не то, чтоб эдиремами, но кое-кем во многом, во многом их превосходившим.

Ратма вернулся… и вернулся он не один.

Вместе с ним прибыли еще около дюжины бойцов – рослых, как на подбор, одни небывало красивы, другие страшны на вид. Среди них Диомедов сын узнал лишь Бул-Катоса. Огромного роста воин, земляной страж, встав впереди тех, кто прикрывал не столь сильных, взмахнул громадной дубиной и поверг наземь рогатого демона, посмевшего броситься на него. С силой Древнего мощь демона не шла ни в какое сравнение. Первый удар Бул-Катоса смял ему ребра, а второй без труда размозжил в кашу твердолобую голову.

Из прочих спутников Ратмы Ульдиссиан смог разглядеть только стройную, гибкую воительницу, бросившуюся в бой с бесшабашностью, какой Диомедов сын даже за Серентией не замечал. Волосы ее развевались над головой, точно живые. Вскинув кверху черный топор, Древняя отразила клинок налетевшего на нее ангела, обменялась с соперником парой ударов, а после стремительно метнулась вперед и с маху рассекла топором кирасу крылатого воина. Броня ангела – если, конечно, взаправду была таковой – удара ничуть не замедлила.

Подобно многим предшественникам, ангел исчез, обернувшись вспышкой чудесного света да все тем же пугающим – и на сей раз чуть иным – жалобным звоном.

Ни друзей, ни брата Ульдиссиан отыскать не сумел, и это отнюдь не ослабило его опасений. Все тело его дрожало, распираемое сдерживаемыми чувствами с магическими энергиями пополам.

– СМИРИСЬ ЖЕ С ДОЛЖНЫМ, – сказал Тираэль. Не в пример Инарию, ни высокопарности, ни напускного благочестия в его тоне не чувствовалось: скорее уж, ангел попросту излагал нечто самоочевидное. – СМИРИСЬ С НЕМИНУЕМЫМ. ПОКОРИСЬ СУДЬБЕ…

Однако слова Тираэля подействовали на Диомедова сына совершенно иначе. Казалось, его пленителю нужно, позарез нужно убедить его сдаться…

Ульдиссиану вмиг вспомнились уловки Пророка: тот постоянно выворачивал положение дел наизнанку, а что ему вовсе не по душе – о том предпочитал умолчать. Нет, правды – всей, полной правды от этих созданий ждать не приходится. Праведность праведностью, благочестие благочестием, однако в криводушии они, пусть и по своему, на собственный манер, нисколько не уступают демонам.

Это-то обстоятельство и оказалось решающим. Ульдиссиан призадумался: а что, если Тираэль не так уж властен над ним, как ему кажется? Что, если его держат в плену лишь собственные сомнения?

И тут ему захотелось только одного – освободиться.

Тело Диомедова сына замерцало. Уголком глаза он углядел наблюдавшего за ним Тираэля, однако, в отличие от Инария, этот ангел всего-навсего, не сводя с него глаз, отступил назад и склонил на сторону голову. Казалось, ангел готовится что-то сказать, но, может статься, человеку это просто почудилось: ведь губ-то у крылатого создания не имелось.

Но затем Тираэль сделался ему безразличен. Ульдиссиан потребовал, чтобы чар ангела не стало… и чары развеялись. Стоило выпрямиться, Диомедову сыну показалось, будто теперь он сам грозно возвышается над Тираэлем.

Он ожидал атаки, но ангел просто смотрел на него, словно заранее ждал от человека столь потрясающего освобождения.

Чувствуя, что крылатый воин более не опасен, Ульдиссиан повернулся к полю кровавой битвы. Открывшееся зрелище внушило ему небывалое, невероятное отвращение. При виде с каждой секундой растущих гор трупов он вмиг осознал всю бессмысленность нескончаемого противоборства ангелов с демонами, вмиг осознал, что его миру предстоит стать всего-навсего полем одного из многих тысяч сражений, причина коего позабудется, едва оно подойдет к концу. Скорбеть по Санктуарию не станет никто. Никто…

Нет, допустить этакого исхода Ульдиссиан не мог. Не мог, и все тут. Всеми фибрами, всем существом своим постиг сын Диомеда, сколь много смертей принесло в мир Вечное Противостояние от начала его и вплоть до сего дня, не забыв и погибших в войне, развязанной им самим… и неимоверная тяжесть этого груза перевесила любые сомнения, что могли бы ему помешать.

Вскинув над головою сжатые кулаки, Ульдиссиан уль-Диомед обвел взглядом сонмы крылатых воинов, адские орды и истребляемых дюжинами эдиремов, и негромко сказал:

– Остановитесь.

И все живое… все сущее… замерло без движения.