Первым свидетельством появления небожителя оказался незримый хор. Казалось, безупречной красы голоса, что тянут хвалебные гимны без слов, доносятся отовсюду, со всех сторон. Пение их приводило в восторг, и в то же время ввергало в ужас: да, голоса тронули за душу даже Ульдиссиана, однако лишний раз напомнили ему о скорой схватке с Пророком.

И в самом деле: едва эдиремы успели попривыкнуть к напевам незримых певцов, громада Собора вспыхнула, окуталась дивным, неземным ореолом. Чудесный свет сжег, без остатка рассеял все тучи в том направлении, и, как он ни ослеплял, никто из узревших его не мог отвести взгляда в сторону.

Ну, а посреди ослепительного ореола, в нескольких ярдах над головами изумленных бунтовщиков, появился он, златоблещущий Пророк на сверкающей алмазной колеснице, запряженной парой крылатых коней. Юный красавец был облачен для битвы – закован в блестящие латы и препоясан драгоценным мечом, столь остро наточенным, что клинок мог рассечь даже сам воздух.

Натянув вожжи, Пророк остановил колесницу в нескольких футах от земли и свысока обвел взглядом воинство эдиремов.

– Заблудшие чада мои, – со скорбной улыбкой на губах заговорил он. – Вас словно бы совлекли с пути истинного сами демоны…

За спиной Ульдиссиана звучно всхлипнули. Услышав это, Диомедов сын поспешил ободряюще коснуться мыслью разума каждого из приверженцев.

Сойдя с тут же исчезнувшей колесницы, Инарий неторопливо, словно бы по невидимой лестнице, спустился на землю. Свет за его спиной засиял ослепительней прежнего.

– Пусть те, кто стремится снискать прощение, преклонят предо мною колени, – велел Инарий.

– Стоять! – безмолвно взревел Ульдиссиан, памятуя о том, что даже самые безобидные слова в устах ангела способны склонять к беспрекословному повиновению.

Уверенности в успехе он отнюдь не испытывал, однако на лице Инария отразилось разочарование, заметно воодушевившее смертного.

– Как много неверных… как же здесь много неверных…

Сложив руки «домиком» перед грудью, Пророк сокрушенно покачал головой.

– Слишком, слишком уж много неверных. Мир сей нуждается в очищении.

С этим он вновь развернул ладони вперед, и Ульдиссиана со всеми его эдиремами накрыла тугая, упругая волна ослепительно-белой энергии.

* * *

– Мендельн! – крикнул Ахилий. – Ты… должен… остановить его!

Но как Ульдиссианов брат ни старался подняться, тело упорно не слушалось. Должно быть, в удар по темени Малик вложил и магию – теперь это было ясно, как день. Путающиеся мысли, слабость – все это отнюдь не случайность.

Зарычав от натуги, Малик вырвал из пальцев Ахилия руку с кристаллом и, не теряя времени, прижал ладонь к боку лучника.

Прекрасно знавший, что из этого выйдет, Мендельн невольно ахнул, с трудом поднялся на ноги, но помешать подлой затее верховного жреца, разумеется, не успел.

Однако Малик с Ахилием попросту замерли, глядя друг другу в глаза.

– Не может быть! – с яростью, с нешуточным недоумением взревел «Йонас». – Мне не овладеть твоим телом и жизни тебя не лишить!

– В этом твой повелитель… Люцион… опередил тебя, – буркнул в ответ Ахилий. – Нет… нет во мне… больше жизни… ублюдок!

– Тогда от тебя можно избавиться как-то иначе!

Собрав последние силы, Мендельн прыгнул к борющимся и врезался в спину Малика в тот самый миг, как тот пробормотал нечто, заставившее багровый камешек вспыхнуть ярким огнем.

Ахилий рухнул, точно сраженный молнией, но, падая, выдернул из руки Малика костяной кинжал. Ульдиссианов брат с Маликом врезались в импровизированный курган, который загремел и пошатнулся.

Пальцы Малика крепко, клещами впились в горло, и Мендельн сделал единственное, что пришло в голову – швырнул в лицо врагу горсть земли.

Верховный жрец мучительно закашлялся, так как большая часть земли угодила прямиком в рот и в ноздри, но хватки, увы, почти не ослабил.

Почти… но этой-то малости и оказалось довольно, чтоб Мендельн сумел хоть немного собраться с мыслями. Пальцы духа сжимали горло так, что ни слова не выговоришь, и потому Мендельн сосредоточился кое на чем другом. Трюк этот был не нов, однако помочь вполне мог. Только бы на сей раз получилось…

Костяной кинжал сам собой появился в левой ладони.

Взмолившись о том, чтобы с первого раза поразить что-либо, для Малика жизненно важное, Мендельн вонзил оружие в некогда принадлежавшее Йонасу тело. К несчастью, Малик сумел отвести удар, и острие кинжала, направленное в грудь, ушло много ниже.

Конечно, совсем пустяковой подобная рана верховному жрецу не покажется, но и прикончить его не прикончит, это уж наверняка…

Однако, как только клинок коснулся тела, призрак неистово взвыл – правду сказать, столь неистово, что Мендельну поневоле пришлось, выпустив рукоять кинжала, зажать ладонями уши. Вырвавшийся изо рта «Йонаса», точно шквал ураганного ветра, оглушительный вой крепко ударил Мендельна в грудь.

Несмотря на кинжал, глубоко вошедший в живот, Малик ухитрился подняться, однако все это время продолжал выть от невыносимой муки. Лицо Йонаса словно бы превратилось в жуткую, карикатурную маску, глаза вылезли из орбит, а рот сделался зияющей дырой, способной проглотить младенца, и мало-помалу разевался все шире и шире.

Выпученные глаза с яростью взирали на костяной клинок. Из раны сочилась густая кровь. На взгляд Мендельна, рана была вовсе не смертельна, но вскоре он понял, что происходит. Губительной для врага оказалась вовсе не рана, а сам кинжал: волшебство клинка медленно, но верно пожирало злобного духа.

Очевидно, Малик понимал это тоже. В отчаянии потянулся он к рукояти кинжала с явным намерением избавиться от него. Боясь даже предположить, что произойдет, если он добьется успеха, Мендельн вновь бросился на верховного жреца, боднул противника под вздох и обеими руками перехватил его руку, не позволяя извлечь из раны кинжал.

Без умолку воющий дух вцепился в лицо Мендельна свободной рукою, метя в глаза, но боль Мендельн, собрав волю в кулак, вытерпел. Вой жреца креп, набирал силы, и младший из Диомедовых сыновей был уверен: стоит ему продержаться еще чуть-чуть…

Голова Малика запрокинулась назад, намного превысив возможности, отпущенные человеческому телу. Отвратительно, тошнотворно хрустнула кость… однако пронзительный, душераздирающий вой не смолкал.

Еще миг – и изо рта Малика тугой струей хлынула густая черная жижа вроде смолы. Струя ударила вверх, поднявшись высоко над головой Ульдиссианова брата. Казалось, тело покойного Йонаса превратилось в гейзер. Фонтану черной жидкости сопутствовал резкий запах, напомнивший Мендельну вонь падали пополам с гниющими листьями.

Извергнув смоляную жижу до последней капли, жуткая тварь пошатнулась, и мертвое тело, иссохшее, словно пергамент, рухнуло Мендельну на грудь.

Напоследок сверху донесся еще один протяжный, пронзительный вопль, оборвавшийся, как только капли черной смолы без остатка рассеялись в воздухе.

Все бы ничего… вот только схватка окончательно лишила Мендельна сил. Разбитая голова заныла сильнее прежнего, к ноющей боли прибавилось страшное головокружение. Не выдержав невеликой тяжести иссохшего трупа, ученик Ратмы рухнул навзничь, а мертвое тело поперек накрыло его сверху.

Сознания Мендельн лишился, не успев даже коснуться земли.

* * *

Стоило Пророку развести ладони, эдиремы разлетелись в стороны, словно подхваченная ветром сухая листва. Даже Ульдиссиана едва не унесло прочь. В самый последний миг он, покрепче упершись в почерневшую землю ступнями, подался всем телом вперед, наперекор устрашающим чарам ангела.

Преодолевая натиск Инария, Ульдиссиан изо всех сил старался поддерживать связь со всеми соратниками, каждого ободрить, каждому дать указания. Благодаря стараниям Диомедова сына, эдиремы начали восстанавливать строй и, в свою очередь, укреплять его силы.

Стиснув зубы, Ульдиссиан вытянул руки вперед и сосредоточился на Пророке.

Ветер вмиг унялся, но вовсе не оттого, что ангел ослабил натиск. Причиной тому послужила стена, сотворенная Диомедовым сыном из затвердевшего воздуха, пересекшая выжженные луга от края до края и укрывшая всех, оказавшихся позади. Сила Пророка ударила по творению Ульдиссиана так, что каждый мускул в его теле задрожал от напряжения, однако стена устояла.

И тут Ульдиссиан почувствовал в Инарии некую едва уловимую перемену. Ураганный ветер ослаб, а затем вовсе стих. Казалось, в эту минуту произошло что-то, пришедшееся Инарию не по вкусу, причем достаточно важное, чтобы отвлечь его.

Понятия не имея, что бы это могло быть, Ульдиссиан не замедлил воспользоваться заминкой к собственной выгоде. Собрав все силы – и собственные, и полученные от эдиремов, он двинул незримую стену вперед, на Пророка.

Земля вокруг златовласого юноши вздыбилась, необъятные комья и камни брызнули вверх и назад, небо над головой Пророка на миг потемнело от пепла злонравной травы.

Инарий (сверкающий шлем с его головы сдуло и унесло) отступил на шаг, и… этим все и ограничилось. Комья земли градом рухнули вниз за его спиной, а ангел устремил взгляд на Ульдиссиана. С виду Пророк нимало не пострадал, но выражение его лица разительно переменилось. Теперь от него веяло холодом, столь жутким, что Ульдиссиан едва не втянул голову в плечи.

– Какая дерзость! – взревел Инарий, прибавив голосу громкости при помощи чар. Глаза его, утратив всякое сходство с человеческими, обернулись сияющими ангельскими очами. – И как же сие неразумно! Стало быть, ты, тот, кто ниже червей земляных, ставишь себя столь высоко? Раз за разом, снова и снова предлагал я тебе прощение, но ты, Ульдиссиан уль-Диомед, так и остался темнейшим из неверных, упрямейшим из еретиков. Теперь иной участи, кроме смерти, не жди.

Луга вспыхнули белым пламенем. Опаленный священным огнем, Ульдиссиан закричал и тут же почувствовал страх эдиремов, угодивших в огонь вместе с ним.

– Я очищу свой мир от скверны! – продолжал Инарий. – Я верну ему прежнее совершенство!

Вопли соратников эхом разнеслись над землей. Еще немного, и все вокруг сгорят заживо – а все потому, что он жестоко ошибся, недооценил ярость Пророка.

«Нет…»

Стоило представить себе, как все его приверженцы будут истреблены только за то, что поверили ему, сердце Ульдиссиана защемило от боли. Нет, он не допустит, чтоб за его грехи пострадали другие. Уж лучше взять да обратить уготованную им Инарием кару на себя самого – на того, кто вправду ее заслужил.

Подумав об этом, Ульдиссиан потянул ослепительно-белое пламя к себе: пусть все чудовищное возмездие ангела целиком падет на него одного. Боль сделалась нестерпимой, казалось, кожа клочьями отстает от тела, однако Ульдиссиан не сдавался.

Но тут случилась странная вещь. Эдиремы сразу же поняли, что он задумал, что он намерен спасти их ценой собственной жизни. Одной из первых о том догадалась Серентия, и вместо того, чтобы просто позволить судьбе распорядиться ходом событий, пустила в ход свои невеликие силы, стремясь погасить неземной огонь. Увидев это, ее примеру последовали еще двое-трое, а за ними и прочие, и вскоре в борьбу за спасение предводителя вступили почти все эдиремы.

И вот, наконец, пусть ценою немыслимого напряжения сил, им удалось погасить пламя Пророка. Что еще удивительнее, дар эдиремов в один миг избавил Ульдиссиана от страшных ожогов и успокоил истерзанные болью нервы.

Совершенное эдиремами чудо повлекло за собою новое откровение. Может статься, то был всего лишь обман зрения, однако, взглянув на Инария, Ульдиссиан мог бы поклясться: ангел слегка, едва уловимо, дрогнул.

– Этот мир больше не твой, – также усилив громкость голоса с помощью чар, отвечал сын Диомеда Пророку. – И если даже его сегодня ждет гибель, все будут знать, что погиб он свободным от твоей власти. Теперь, Инарий, мы сами себе хозяева, и всю мощь нашу, всю нашу веру, все как один обратим хоть против тебя, хоть против ангелов, хоть против демонов!

С этим Ульдиссиан бросился на Пророка.

Быть может, благодаря собственной дерзости, а может, заминке Инария, а может, тому, что ангел сам того захотел, до противника человек добрался беспрепятственно. Лучезарный юноша протянул руки ему навстречу, и оба сцепились, словно ярмарочные борцы. Земля дрогнула под крепко упершимися в нее ногами, меж противников вспыхнуло, заискрилось зарево первозданной энергии.

– Ты вновь и вновь множишь свершенные прегрешения, – негромко объявил Инарий, глядя в лицо Диомедова сына.

Глаза Пророка просто-таки ослепляли, в белозубой улыбке более не чувствовалось ни грана неуверенности. Что и говорить, выглядел он внушительно, однако дрогнуть, усомниться в себе перед лицом его импозантности Ульдиссиан не посмел.

– Ну, если уж у меня, – подражая тону Инария, парировал он, – нет надежд узреть свет твоей истины, так прекрати болтать попусту, сделай хоть что-нибудь!

Казалось, глаза ангела засверкали чуточку злее. Больше он не сказал ничего, но земля под ногами Ульдиссиана вдруг обернулась болотной хлябью. Миг – и ступни человека ушли в землю по самую щиколотку, а там за ними последовали и лодыжки.

Инарий поднажал, толкая противника в глубину. Силой Пророк обладал колоссальной, и, хоть Ульдиссиан ничуть ему не уступал, погружение чем дальше, тем больше ставило его в невыгодное, убийственно невыгодное положение.

Но тут Диомедов сын сообразил, что по-прежнему мыслит как смертный, а Инарий – нет. Между тем, тонуть ему вовсе не обязательно: в его власти этому воспротивиться.

Стоило только подумать о том – и мысль его сделалась явью. Поднявшись, Ульдиссиан вновь оказался с Пророком нос к носу, а земля под ногами обрела прежнюю твердость.

С мрачной усмешкой Ульдиссиан поднатужился, высвободил запястья и зашвырнул Пророка высоко в небо. Инарий, кувыркаясь на лету, взмыл в воздух. Казалось, Ульдиссиан победил.

Но, падая, Пророк преобразился. Облик безупречно прекрасного юноши мигом сгорел дотла, за спиной ангела радугой расцвели, распустились крылья из тончайших, словно языки пламени, токов разноцветной энергии, сам он заметно прибавил в величине, а лицо его сделалось отчасти сумраком, отчасти же – маской вроде глухого забрала.

На полпути к земле Инарий замедлил лет, выровнялся, воспарил над Ульдиссианом во всем своем неземном великолепии. Чувствуя мысли соратников, Ульдиссиан понял: все прочие тоже видят Пророка в истинном облике.

– Я БЫЛ ТЕРПЕЛИВ С ТОБОЙ, СМЕРТНЫЙ… СТАРАТЕЛЬНО СМИРЯЛ ГНЕВ, ДАБЫ ДАРОВАТЬ ТЕБЕ ГИБЕЛЬ СКОРУЮ И БЕЗБОЛЕЗНЕННУЮ! ОДНАКО ТЫ БЛАГОДАРНОСТИ ЗА ТО НЕ ПРОЯВИЛ.

Голос ангела потрясал и разум, и душу. Воистину, Инарий словно бы говорил с Ульдиссианом и извне, и изнутри.

– ТЫ УПОРСТВУЕШЬ В ЛОЖНОЙ УВЕРЕННОСТИ, – продолжал крылатый воитель, – БУДТО ТЕБЕ УГОТОВАНО ЧТО-ЛИБО, КРОМЕ СМЕРТИ! НО СЕЙЧАС ТЫ ПОЙМЕШЬ, ЧТО ИНОГО ПУТИ ПРЕД ТОБОЮ НЕТ… ИБО Я ЕСТЬ САНКТУАРИЙ, А САНКТУАРИЙ ЕСТЬ Я! ВОССТАВ ПРОТИВ МЕНЯ, ТЫ ВЫХОДИШЬ НА БОЙ ПРОТИВ ВСЕГО МИРА!

Над лугами снова зашумел ветер. Не подвластные более Ульдиссиану, тучи бешено, дико заклубились над головой. Земля всколыхнулась, осела и всколыхнулась вновь. Чувствуя, как Инарий черпает силу из Камня Мироздания, Ульдиссиан понял, сколь малую долю ее ангел израсходовал до сих пор. Изумленный, опешивший перед лицом этакой мощи, он, наконец-то, сообразил, отчего отступника ничуть не пугает скорое столкновение с воинством соплеменников. Как даже целой тысяче, а то и сотне тысяч ангельских воинов устоять против такого могущества?

– ДА, ОШИБКУ ТЫ ОСОЗНАЛ, – с глумливым сочувствием провозгласил Инарий, – НО, УВЫ, СЛИШКОМ ПОЗДНО! – Пророк широко распростер руки в стороны, будто бы заключая в объятия весь мир со всеми его обитателями. – ОДНАКО КОЕ-КАКУЮ СЛУЖБУ ТЫ, УЛЬДИССИАН УЛЬ-ДИОМЕД, МНЕ ВСЕ-ТАКИ СОСЛУЖИЛ! ТЫ ПОКАЗАЛ МНЕ НАГЛЯДНО: ДАБЫ ПРИВЕСТИ МИР СЕЙ В НАДЛЕЖАЩИЙ ВИД, Я ДОЛЖЕН ОТРИНУТЬ НАРЯД, НЕДОСТОЙНЫЙ СОБСТВЕННОЙ СЛАВЫ! ОТНЫНЕ И ВПРЕДЬ МОЕ ВЕЛИЧИЕ, МОЕ СОВЕРШЕНСТВО БУДЕТ ВЕДОМО ВСЕМУ САНКТУАРИЮ, ПРЕОБРАЖЕННОМУ СОГЛАСНО МОИМ ИДЕАЛАМ!

Вот играм в загадки и конец. Одолев всех врагов (что ныне отнюдь не казалось чем-либо недостижимым), Инарий начнет править миром в собственном образе, требуя полного повиновения, полной власти над всеми, кого соизволит оставить в живых. Лжепророк сбросил маску, и теперь все, видя, кто он таков, убоятся его неземного гнева.

А, убоявшись, проклянут побежденного Диомедова сына, согрешившего супротив новоявленного божества.

– МЕСТО ЖЕ, ГДЕ СЕЙ МИР БЫЛ ОБРАЩЕН НА ПУТЬ ИСТИНЫ, НАДЛЕЖИТ СДЕЛАТЬ ПАМЯТНЫМ НА ВЕКИ ВЕЧНЫЕ! ЗДЕСЬ НАДЛЕЖИТ ВОЗВЕСТИ НОВЫЙ МОНУМЕНТАЛЬНЫЙ ЧЕРТОГ ВО СЛАВУ ПЕРВОГО ШАГА К ПРЕОБРАЖЕНИЮ СТРАШНОЙ ОШИБКИ В ОЛИЦЕТВОРЕНИЕ СОВЕРШЕНСТВА!

С этими словами Инарий величавым взмахом руки указал Ульдиссиану под ноги. На сей раз подземный толчок, всколыхнувший окрестности, оказался много сильнее любого из прежних. Земля содрогнулась столь буйно, что Ульдиссиан взмыл высоко в воздух.

Еще одним величавым мановением руки ангел остановил полет человека.

– СМОТРИ ЖЕ…

Во исполнение воли ангела над лугами воздвиглась огромная – выше любого здания из всех, которые Ульдиссиану когда-либо доводилось видеть, выше даже величественного Собора – башня из камня вперемешку с землей. Продолжая расти, она обрела форму, обзавелась острыми углами и рядами арчатых окон вдоль стен. Кроме того, стены и вход ее – скорее, некоего святилища, чем нового блистательного собора, украсились множеством великолепных барельефов и статуй, и каждое из сих изваяний изображало его, Инария.

– ЗДЕСЬ, В ЭТОМ МЕСТЕ, НАРЕЧЕННОМ МНОЙ ГЕТТЕРАКОМ – СИРЕЧЬ, ВРАТАМИ РАЯ, БУДУТ ВОВЕКИ ЧТИТЬ ПАМЯТЬ О СЕМ ДНЕ… НУ, А ТЕБЕ, ЕРЕТИК, – объявил Инарий, переведя взгляд на пленника, – БУДЕТ ОКАЗАНА НЕМАЛАЯ ЧЕСТЬ… ТЫ НАВСЕГДА СТАНЕШЬ ЧАСТЬЮ СЕГО СВЯТИЛИЩА: КОСТИ ТВОИ УПОКОЯТСЯ ЗДЕСЬ, В САМОЙ ЕГО СЕРЕДИНЕ, НАПОМИНАЯ ВСЕМ О ПОСЛЕДНЕЙ ЖАЛКОЙ ПОПЫТКЕ ПОКУСИТЬСЯ НА ТО, ЧТО ПРИНАДЛЕЖИТ МНЕ ПО ПРАВУ…

Перед лицом столь поразительного зрелища воля Ульдиссиана дала слабину. А может, пусть оно все так и будет? Уж если Инарий вправду столь могущественен, то Санктуарий и кое-кто из его обитателей наверняка останутся жить. Возможно, расправившись с Диомедовым сыном, ангел даже простит эдиремам их прегрешения…

Однако, как только Ульдиссиан собрался признать поражение, исполинский монумент, воздвигнутый Инарием в ознаменование победы, содрогнулся, словно от нового землетрясения… вот только задрожало лишь здание, а более – ничего.

Оторвавшись от земли, величественная постройка взмыла ввысь и обрушилась прямо на ангела с яростью, потрясшей Ульдиссиана до глубины души. В тот же миг он вновь полетел книзу, однако падение завершилось, едва начавшись: воздух под ним сгустился настолько, что выдержал вес человека.

Лишь после этого Ульдиссиан, кое-как собравшийся с мыслями, понял, что снова, снова спасен соратниками! Плевать им на возможные кары Инария: они продолжат жить либо погибнут заодно с предводителем, какая бы участь ни постигла в итоге их мир.

Между тем, гибель, вполне вероятно, могла постичь их в самом скором времени. Ударив в Инария, поразительный снаряд эдиремов разлетелся на тысячи тысяч крохотных осколков, хлестнувших по Ульдиссиану и остальным, точно пущенные из пращи. С полдюжины эдиремов попадали с ног, сраженные камнями и комьями твердой земли, кому размозжившими головы, а кому проломившими ребра.

Ульдиссиан опять полетел вниз, но теперь разум его прояснился довольно, чтобы замедлить падение самому. Кроме того, благодаря прояснению разума, сын Диомеда в конце концов сообразил, что стремление покориться судьбе было порождено не столько его собственными воззрениями, сколько хитроумным вмешательством ангела в его мысли. Исподволь, незаметно овладев его страхами, Инарий обратил их к собственной выгоде. Если бы не отчаянные усилия соратников, Ульдиссиан по собственной воле сдался бы и принял казнь.

Однако теперь о сдаче он даже не помышлял. Теперь душу Ульдиссиана переполняло невыносимое отвращение к себе самому и к гордыне Инария. Неважно, погибнет он сам или нет – главное, чтобы никто из тех, кто поверил в него, больше не пострадал.

Сила дара вскипела внутри. Хватит ее для победы над Инарием, нет ли – об этом Ульдиссиан не задумывался. Он сделает все, чтобы покончить с противником здесь и сейчас.

Если только это возможно вообще.

Видя его приближение, ангел-отступник, как и прежде, попросту распахнул навстречу объятия. На сей раз враг словно бы приглашал смертного подойти ближе, и приглашением Ульдиссиан воспользовался охотно.

До ангела оставалась лишь пара шагов, но тут Инарий махнул в сторону смертного выскочки рукою в латной рукавице. Окружавший Ульдиссиана воздух затрещал. Казалось, в лицо, в глаза, во все тело вонзилась тысяча рыболовных крючков.

Но если прежде подобное могло бы остановить его, то в эту минуту Ульдиссиан, невзирая на все свои муки, не моргнув даже глазом, рванулся вперед, снедаемый одним-единственным желанием – дотянуться до крылатого существа.

Новое их столкновение породило грохот, разогнавший тучи над головой, заставивший содрогнуться землю под ногами. Но, несмотря на все опасения за эдиремов, хоть немного отвлечься Ульдиссиан не рискнул. Оба противника закувыркались в воздухе, хлеща друг дружку такими силами, что могли бы превратить в руины даже великий Кеджан, однако сын Диомеда каким-то уму непостижимым образом сумел отразить яростные атаки соперника с той же легкостью, с какой Инарий развеял его волшебство.

Наконец оба рухнули на Санктуарий, и в небо снова взвился сель камней вперемешку с землей. Следом за бьющимися титанами потянулась небольшая лощина, с каждым новым ударом разраставшаяся вширь и вглубь.

Тут-то, в самом разгаре ужасающей эпической битвы, Ульдиссиан и воспрянул духом. Конечно, натиска Инарий не ослаблял, однако и человек, как ни странно, ни в чем не уступал небожителю. Нимало не задумываясь о причинах этакого чуда, а попросту пользуясь им, дабы вернее укрепить волю, Ульдиссиан начал теснить Инария назад, ожесточеннее прежнего бить ангела токами первозданных сил.

Первозданных сил… под ударами коих крылатый воин внезапно склонил голову перед противником.

– Этот мир больше не твой! – повторил Ульдиссиан. – И судьбы людские решать самим людям, а не тебе! Да, этот день запомнят навеки, только как день освобождения Санктуария от твоей власти!

– ПОБЕДИЛ Я, ИЛИ ПОБЕЖДЕН, – вызывающе отвечал Пророк, – САНКТУАРИЮ БЕЗ МЕНЯ НЕ БЫВАТЬ!

В первый раз Ульдиссиан услышал от ангела речи, свидетельствующие о чем-либо, кроме полной уверенности в собственном успехе. Воодушевленный, Диомедов сын нанес Инарию удар такой силы, что оба со свистом полетели к Собору Света и рухнули наземь прямо у входа в сверкающую цитадель. На месте падения разверзлась широкая расселина, Собор заходил ходуном, великолепные стены его покрылись множеством трещин.

Вокруг поднялся крик, однако ничего общего с оставшимися вдали эдиремами сие обстоятельство не имело. Часть кричавших оказалась служителями Пророка из тех, кому не нашлось места в битве, а кроме того, к немалому удивлению Ульдиссиана, подле Собора толпились дюжины дюжин паломников, в большинстве своем, очевидно, явившихся сюда из Кеджана.

Вцепившись друг в дружку, противники поднялись, и Ульдиссиан снова увидел перед собой златоволосого юношу. Преображение Инария на миг отвлекло, сбило Диомедова сына с толку… а этого-то враг явно и добивался. Губы ангела зашевелились, однако Инарий не проронил ни слова: вместо слов изо рта его появился сияющий серебром шар. Увеличившись в размерах, сфера сомкнулась вокруг Ульдиссиана, поглотила его целиком, отгородила от соперника.

– До конца времен, – объявил Пророк, подняв руку и указывая на человека. – До конца времен томиться тебе в пустоте, а сия участь много страшней любой смерти.

Сфера начала стремительно уменьшаться.

Ульдиссиан уперся ладонями в гладкую стенку узилища. Нет уж, не для того он зашел так далеко, чтоб на этом все и закончилось…

Ладони его, вспыхнув черным, расплавили преграду.

– На свете нет и не может быть ничего хуже пережитого мною благодаря тебе и Лилит, – проскрежетал Ульдиссиан. – Вам-то двоим и надлежит мучиться до конца времен!

С этим он всколыхнул землю вокруг Инария и Собора. Правоверные, до сих пор не разбежавшиеся в ужасе, бросились кто куда. Сверкающий шпиль треснул, переломился пополам и острием книзу рухнул на мраморные ступени. Тонны земли и камня, взлетевших в воздух, градом осыпали ангела, а со спины в его сторону покатились вприпрыжку громады обломков разбитого шпиля.

Но все это Ульдиссиан проделал только затем, чтоб в свою очередь отвлечь внимание ангела. Опасаться подобных разрушений Инарию, при его-то возможностях, было незачем. Как человек и рассчитывал, ангел с презрением отмахнулся от всего, что ему угрожало… а Ульдиссиан обрел столь необходимую ему возможность вновь добраться до обезумевшего небожителя.

Схватившись, оба с грохотом врезались в развалины парадного входа рушащегося здания. Каждая из их атак порождала вокруг еще больший хаос. В конце концов растрескавшиеся стены не выдержали, и крыша Собора провалилась внутрь.

Однако противники, несмотря ни на что, видели перед собою только друг друга. Пророк бился молча, а с виду сделался страшнее кошмарного сна, жутким смешением личины смертного с истинным, ангельским обликом. На Ульдиссиана он обрушил такую мощь, что человеку хватило бы не на одну – на целую тысячу смертей, но сын Диомеда каким-то чудом переигрывал ангела снова и снова.

Вскоре это начало сказываться. Атаки Инария – пусть самую малость, едва уловимо – ослабли, и Ульдиссиан чувствовал: на сей раз это вовсе не новая хитрость. Ангел сдавал. Вероятнее всего, он ничуть не устал, нет – теперь его, как прежде Ульдиссиана, снедала неуверенность в собственных силах.

От очередного удара, нанесенного Диомедовым сыном Инарию, ангел кубарем отлетел в развалины собственного, некогда столь впечатляющего святилища. Бросившись следом, Ульдиссиан навалился на Пророка и принялся бомбардировать его всеми силами, какие сумел в себе отыскать. Бил он так, что каждому попаданию сопутствовала вспышка молнии, а из-под ног разбегались трещины.

Наконец он поднял над головою кулак в окружении черного ореола, приготовился к последнему, решающему удару… но вдруг его вниманием завладело нечто помимо Инария. Не сомневаясь, что ангел попросту снова задумал отвлечь его, Ульдиссиан сосредоточился на противнике старательней прежнего…

Но тут сквозь бушующий жар в голове пробился негромкий, едва различимый голос.

Голос Серентии… умоляющей Диомедова сына взглянуть на небо.

Стоило внять ее мольбам… и в тот же миг Инарий утратил для Ульдиссиана всякую важность. Вся их борьба, все смерти, все разрушения, что повлекла за собой их вражда – все это больше не стоило ломаного гроша.

В небе творилось неладное. Небо над головой казалось ненастоящим – скорее, необъятных размеров картиной, рисунком на огромном листе пергамента. Мало этого: пергамент рассекла поперек исполинская брешь, удлинявшаяся, ширившаяся на глазах. Небо в буквальном смысле этого слова треснуло надвое.

Треснуло надвое… и из трещины той волнами хлынул к земле изумительный, феерический рой великолепных созданий – латы блещут ярче самого солнца, множество крыльев сверкают кружащим голову разнообразием красок, каких не сыскать ни в одном уголке мира смертных…

На Санктуарий явилось воинство ангелов, что обитают в горних высях Небес.