Разведывать путь для друзей Ахилий отправился без колебаний. Его жизни – если это жалкое посмертное существование достойно столь громкого имени – цена невелика. Куда важней уберечь от гибели остальных… куда важней уберечь от смерти Серентию.

Благодаря тому, что Ульдиссиан отвлекся, незаметно ускользнуть из зарослей оказалось проще простого. Высокие травы укрывали охотника превосходно, а мягкая почва приглушала любой шум, что он невзначай, как это ни маловероятно, мог бы издать на ходу.

Стрелу Ахилий, как всегда, держал наготове. Стрел в колчане имелось достаточно. Единственный стоящий дар, полученный от Тираэля – неиссякаемый запас острых и, в некотором роде, волшебных стрел. Хотелось бы ему отблагодарить вероломного ангела – а лучше обоих воспользовавшихся им ангелов, вогнав по парочке в то самое, что заменяет им сердце…

Однако в эту минуту его заботило лишь одно – чтобы дареные стрелы исправно поразили любого врага, укрывшегося впереди.

А луговые травы, определенно, что-то да укрывали. Следовало полагать, Инарий замыслил какую-то хитрость, дабы измотать Ульдиссиана еще до начала настоящего боя. По крайней мере, на взгляд Ахилия, подобная подлость была бы вполне в духе Пророка.

От лагеря он к этому времени удалился изрядно, но до сих пор не заметил вокруг ничего необычного, кроме настораживающего отсутствия какой-либо живности. Мало того, что в пути Ахилию не встретилось ни единого кролика, дикого кота или другого крупного зверя – казалось, луга покинули и птицы, и, судя по мертвой тишине, даже насекомые. Похоже, обитатели лугов почли за лучшее сбежать отсюда подальше, а это ничего хорошего предвещать не могло.

Вдобавок, воздух тоже застыл без движения. Ночной ветерок, явственно чувствовавшийся, когда Ахилий выступил на разведку, с каждой минутой слабел и, наконец, утратил силу настолько, что легкие колебания трав различал лишь охотничий опытный глаз.

Приметив кое-что странное, охотник замедлил шаг. Часть трав впереди колыхалась иначе, не так, как остальная трава, и никакой ветер причиной тому оказаться не мог.

Заподозривший, что противоестественные колебания порождает кто-то, движущийся сквозь траву у самой земли, Ахилий поднял лук. Конечно, крадущийся вполне мог оказаться попросту крупным зверем, не меньше огромных котов, обитавших в джунглях, однако охотник в этом весьма сомневался. При встрече с ним большинство зверей, чуя неладное, спешили поскорее убраться прочь.

А если не зверь, то кто? Разумеется, демон какой-нибудь, не иначе.

Остановившись, Ахилий в ожидании замер на месте. Однако время шло, а из странно колышущейся травы никто не появлялся.

Охваченный нетерпением, охотник шагнул вперед, и трава впереди вмиг закачалась куда оживленнее. Увидев это, Ахилий снова остановился и изготовил лук к выстрелу.

И вновь его постигло разочарование. Поговорку насчет присущего мертвым терпения Ахилий знал с детства, однако его собственный опыт свидетельствовал: нет, правды в ней нет ни на грош. Терпению охотника тоже имелся предел, и достигнут он был давным-давно. Если уж на то пошло, в посмертии Ахилий сделался куда более нетерпеливым, чем при жизни.

Держа лук наготове, Ахилий снова двинулся вперед. К немалому его удивлению, там, где он рассчитывал обнаружить прячущегося, не оказалось никого – ни зверя, ни демона. Казалось, трава колышется сама по себе.

Нахмурившись, светловолосый лучник почесал припорошенную землей щеку. Его природное чутье – и, может статься, то, что заменяло ему дар эдирема – оставались столь же остры, словно он по-прежнему жил и дышал. То и другое настаивало: тут что-то нечисто… но в чем именно дело, Ахилий не понимал.

Сумрак ночи препятствовал ему еще меньше, чем Мендельну с Ульдиссианом. В темноте Ахилий превосходно видел еще с юных лет, а после смерти ночное зрение только улучшилось. Пользуясь этим, он огляделся как можно внимательнее. Сомнений быть не могло: опасность здесь, рядом, вот только где же она?

И тут его внимание привлекло нечто темное, небольшое, запутавшееся в траве. Отложив лук в сторонку, но так, чтобы был под рукой, Ахилий потянул находку к себе. Трава оплела темный комок сплошь, да так туго, что, высвобождаемый охотником, он едва не распался на части.

Охваченный раздражением, Ахилий убрал руку от лука и взялся за нож. На разрез трава оказалась необычайно прочной, но, наконец, поддалась.

Бесформенный темный комок оказался тушкой дрозда. Тельце птицы было раздавлено едва ли не всмятку. Еще немного, и туго натянутые стебли начисто отделили бы от туловища и оба крыла, и голову.

На взгляд Ахилия, смерть постигла дрозда не более дня тому назад. Кабы не странное отсутствие мух, трупик выглядел бы куда как хуже. Однако на падаль никто не польстился, и это насторожило охотника пуще прежнего. Повертев дрозда так и сяк в попытках понять, что его погубило, Ахилий не обнаружил на крохотном тельце никаких ран, кроме вмятин, оставленных туго натянутыми стеблями трав.

Охотник оцепенел. Не сводя глаз с мертвой птицы, он неторопливо опустил трупик на землю, перехватил нож освобожденной рукой, а другой рукой потянулся за луком.

Но подобрать оружие ему было не суждено. Нечто вроде силка, захлестнув запястье, затянулось так крепко, что ладонь живого, лишенная притока крови, онемела бы в тот же миг.

Развернувшись назад, Ахилий взмахнул ножом. Острое лезвие рассекло стебли травы.

Ослабив хватку, обрубки стеблей пали наземь, заизвивались у его ног. Охотник вновь потянулся за луком…

И трава навалилась на него со всех сторон. Стебли оплели плечи, будто сотня свернувшихся кольцами змей. Ахилий рассек еще несколько, но до прочих дотянуться уже не смог – столь крепко трава опутала руку.

Внезапно стебли трав под ногами закружились в бешеном хороводе. Земля у корней их утратила твердость, и Ахилий, к немалому своему ужасу, начал тонуть в ней, точно в зыбучем песке.

«Только не это! Только не это!» – взмолился он, вспомнив о щупальцах демона в зарослях джунглей. Схваченный чудищем, он был уверен, что треклятая тварь утащит его под землю, однако демон предпочел попытку разорвать его на куски. Увы, сейчас на подобный, по его мнению, куда менее страшный исход рассчитывать не приходилось.

Изо всех сил стараясь удержаться над поверхностью, охотник понял: все это не случайность. Все это – часть замыслов Пророка. Очевидно, к тому времени, как противники сойдутся лицом к лицу, ангел намерен лишить Ульдиссиана всяких надежд. Надо думать, подобные жуткие «пятачки» спрятаны среди луговых трав повсюду и, может быть, даже угрозу таят в себе разную…

Нога Ахилия глубоко ушла во взрыхленную почву. Охотник в отчаянии рванулся на волю – не только ради себя самого, но и ради друзей.

Ради Серентии…

Сопротивлялся лучник с силой, намного превосходящей силу любого из смертных, но все напрасно. За первой ногой последовала другая, а после земля достигла и пояса, так что Ахилий, потеряв равновесие, едва не уткнулся в грязь носом.

Еще миг, и под землей скрылась свободная рука. Перехватив нож острием вниз, Ахилий сумел рассечь им с полдюжины стеблей вокруг запястья. Орудовать рукой стало легче, и охотник немедля полоснул лезвием по остальным стеблям.

Ладонь освободилась. Напрягши все силы, лучник выдернул из земли и предплечье. К несчастью, другая рука погрузилась под землю целиком, по плечо, и теперь стебли тянулись к горлу. Земля – ненасытная земля – оказалась всего в паре дюймов от подбородка.

В отчаянии зарычав, Ахилий перехватил нож острием от себя и принялся яростно рыть им землю у корней трав вокруг головы. Рубя, полосуя почву, точно безумец, охотник рвал с корнем все травы, до каких только мог дотянуться. Вскоре стебли, стягивавшие руку, ослабли. Встряхнувшись, как вымокший пес, охотник освободил от земли второе плечо.

С улыбкой вполне под стать мертвецу Ахилий слегка приподнялся. Теперь он мог достать куда дальше и сразу же снова пустил в дело нож. Еще немного, и погребенная под землею рука тоже освободится…

Но тут из земли – надо думать, выпущенные корешками срубленных ножом трав – прянули кверху новые, молодые побеги, разросшиеся и окрепшие куда быстрее, чем Ахилий успел осознать всю чудовищность происходящего.

Новая поросль, рьяно бросившись на добычу, вмиг оплела охотника в таком множестве, что со стороны могло показаться, будто Ахилий одет в травяную рубаху. Стебли травы вновь затянулись вокруг запястья, и, пусть ножа он не выпустил, что проку в оружии, если рукой даже не шевельнуть?

Обе руки скрылись из виду, туловище ушло в землю до самых ключиц. Ахилий лихорадочно замотал запрокинутой головой, держа ее как можно выше.

И тут прямо вокруг его горла из земли потянулся наружу новый сноп зловещих стеблей. Понимая, что помешать им не в силах, Ахилий испустил гневный, исполненный ярости рев.

Верхушки трав вонзились в рот, в ноздри, другие стебли обхватили голову, повлекли ее книзу. Казалось, земля, словно возлюбленная, обняла его множеством рук, тянет к себе, стремясь слиться с ним в поцелуе. Миг – и над головою Ахилия сомкнулась могильная тьма…

Спустя еще пару секунд о том, что здесь побывал охотник, свидетельствовал лишь брошенный лук. Над местом отчаянной схватки вновь поднялись пышные травы, верхушки трав закачались из стороны в сторону в точности как и прежде – мерно, покойно.

Выжидающе…

* * *

Ахилий не возвращался, демоны ждали своего часа, Инарий наверняка приготовил сторонников к нападению, а если и нет, к Санктуарию движется воинство ангелов, вознамерившихся уничтожить Ульдиссианов мир…

Одним словом, обстоятельства складывались – хуже некуда, однако Ульдиссиан, не имея иного выхода, повел эдиремов в луга. Для него начиналась игра, правила коей установлены некоей силой, лежащей далеко за пределами его понимания. Единственная надежда – предпринять что-либо неожиданное… но никаких стоящих мыслей на этот счет в голову не приходило.

Взошло солнце. Казалось бы, свет его должен воодушевить эдиремов, однако восход, напротив, вселил в их сердца нешуточную тревогу. Огненный шар не только поднялся из-за горизонта куда раньше, быстрее обычного, но и не с той стороны. Взошедшее солнце сияло на севере – именно там, где ждала эдиремов встреча с врагом.

Выходит, Инарий каким-то неведомым образом изменил ход солнца?

Конечно, вслух о том никто не высказался, однако при виде столь невероятного свершения эдиремы упали духом, замедлили шаг. В голове каждого возник совершенно очевидный вопрос: как одолеть того, кому под силу повелевать самим солнцем?

Кое-какую, пусть совсем крохотную, искорку надежды заронил в Ульдиссианову душу Ратма. Только он и взирал на небывалое зрелище без малейшего изумления.

– Это не солнце, а всего-навсего морок, – сообщил он Ульдиссиану. – Солнце по-прежнему на своем месте, просто чувства наши «видят» его на севере.

– И что это значит?

Ратма взглянул на солнце едва ли не с пренебрежением.

– Да, сил содеянное отцом требует немалых, однако последнее слово остается за твоим воображением: оно-то в итоге все и решает, а могущество отца от этого нисколько не увеличивается.

Ответом Древнего Ульдиссиан остался не слишком доволен, так как пределов могуществу ангела не знал до сих пор. Понимал он одно: если проделка Инария с солнцем и морок, то морок чертовски внушительный.

И, мало этого, постоянно слепящий глаза.

Но тут ему пришла в голову новая мысль. Если все это морок, он вполне может свести хитрость Инария на нет – тем более, что ему в прошлом проделывать нечто подобное доводилось. Правда, в первый раз желаемого он достиг лишь благодаря помощи Лилит, однако теперь-то вполне мог обойтись без ее нечестивого колдовства, так что попробовать стоило.

Подняв взгляд к небу, Ульдиссиан сосредоточился на одном из крохотных облачков, разбросанных в вышине там и сям. Большего ему не требовалось.

Поднявшийся ветер принес с собою прохладу, свежесть, какой эдиремы не видывали много недель. Увидев в этом заслугу Диомедова сына, остальные заметно воспрянули духом.

Окрыленный надеждой, Ульдиссиан устремил в чары всю силу дара. Воздух впереди дрогнул, всколыхнулся, облачко разрослось в десяток, в сотню, в тысячу раз против прежнего. Увеличиваясь в размерах, оно сделалось гуще, налилось грозной свинцовой серостью.

Не останавливаясь на достигнутом, Ульдиссиан продолжал усиливать натиск. Да, такое он уже проделывал, но вовсе не в столь грандиозном масштабе. Пожалуй, настолько растрачивать силы перед встречей с Инарием не стоило, однако иного выхода Пророк ему не оставил. Скорее всего, именно на это враг и рассчитывал, но думать о подобных вещах Ульдиссиан не мог: сейчас его волновало только сложившееся положение.

Поглотившее все прочие облачка, облако еще сильнее раздалось вширь и целеустремленно, пожирая небесную синь, поползло к северу.

Наконец, облачко, обернувшееся темной тучей, достигло солнца, вызывающе, непокорно сиявшего в вышине. Тут воля Ульдиссиана едва не дрогнула: ведь, разумеется, замыслам ангела так запросто не воспрепятствуешь. Однако вскоре край свинцово-серой тучи коснулся солнечного диска, и…

В тот же миг свет солнца сделался куда менее ослепительным. Обнадеженные, приверженцы Ульдиссиана загалдели. Сердце Диомедова сына тоже забилось быстрее. Мало-помалу от солнца, минуту назад безраздельно царившего в небе, остался лишь полукруг, затем – тоненький серпик, и, наконец – всего-навсего мутное пятно, освещающее землю ровно настолько, чтобы луга не погрузились во тьму.

Осмелившись перевести дух, Ульдиссиан огляделся.

Эдиремы разразились дружным «ура».

Сын Диомеда повернулся к Ратме. Лицо Древнего в кои-то веки, пусть хоть на миг, озарилось улыбкой. Встретившись взглядом с Ульдиссианом, Ратма склонил голову, как обычно укрытую капюшоном плаща.

– Ты только что снова вселил в сердце отца неуверенность, – поздравил он Ульдиссиана.

Мендельн, глядя на брата, улыбался от уха до уха. Общего ликования не разделяла только Серентия, однако и ее исполненный муки взор, пусть самую малость, но прояснился.

Взглянув на нее, Ульдиссиан сразу же вспомнил: что бы он ни совершил, впереди его ждет столкновение с легионом страшнейших врагов.

Однако проявлять тревогу на глазах у остальных было совсем ни к чему. Старательно сохраняя победный вид, Ульдиссиан повел эдиремов дальше. По крайней мере, теперь они смогут куда лучше сосредоточиться на предстоящем пути… и сын Диомеда надеялся, что это хоть немного поможет эдиремам устоять против новой атаки.

Трава впереди становилась все гуще и гуще. Ульдиссиан велел всем держаться настороже и внимательностью соратников остался вполне доволен. Самые многообещающие из последователей заняли места в первых рядах и по краям, а самые слабые и беззащитные, как обычно, держались в середине, чуть ближе к тылу. На сей раз Ульдиссиану брать их в поход не хотелось, однако надежного убежища для них никто не смог подсказать. Как знать: вдруг кеджанские маги, освободившись, примутся мстить всем эдиремам, кто подвернется под руку – и плевать, что перед ними лишь беззащитные дети да старики?

Нет, эдиремам лучше всего держаться сообща, особенно если всем им суждено погибнуть. По крайней мере, тогда у каждого появится шанс побороться за жизнь.

– Вон он, – негромко заметил Мендельн.

О чем идет речь, Ульдиссиан понял бы, даже сам ничего не увидев. Невзирая на тучи, сплошь затянувшие небо, исполинское здание сверкало – сверкало, словно алмаз. Иных подробностей, кроме уходящего ввысь островерхого шпиля, сын Диомеда разглядеть не сумел.

Как бы далеко ни находились от него эдиремы, показавшийся на горизонте Собор означал, что долго тянуть со схваткой Инарий, пожалуй, не станет. Сторонники Ульдиссиана как раз на полпути от Собора к столице – прекрасное место для жуткого представления, задуманного мятежным ангелом!

– Вот только отчего же Золотого Пути не видать? – продолжал Мендельн. – По-моему, он должен быть совсем рядом.

Золотым Путем называлась прямая дорога, что вела от Кеджана к Собору Света, тракт, коим паломники следовали к святому месту, а после возвращались в столицу. Имевшее чисто духовный смысл, никакого отражения в пейзаже название не имело, ибо Путь представлял собой всего-навсего широкую полосу голой земли, некогда выкошенную среди трав последователями Пророка. Ныне ее поддерживали в изначальном виде сандалии либо босые ноги легионов молебствующих, навещавших Собор ежедневно, да в таком множестве, что любую былинку, имевшую неосторожность выглянуть из-под земли, тут же стаптывали в порошок.

Последние паломники наверняка проходили этим путем всего лишь день-другой назад, однако теперь землю всюду, насколько хватало глаз (а в Ульдиссиановом случае – вовсе не только глаз), укрывали высокие травы. Золотого Пути более не существовало.

– Отец, – коротко пояснил Ратма, как будто остальные не догадались о том без него.

Ульдиссиан поднял руку, подавая эдиремам знак остановиться. Пока он самым внимательным образом не осмотрит луга впереди, дальше никто не ступит ни шагу. Все это с тем же успехом могло оказаться делом рук ждущих своего часа демонов, а демоны эти – наверняка с Инарием заодно: в конце концов, они, стремясь разобраться с Ульдиссианом, поставили на кон не меньше, чем ангел.

Позаботившись о том, чтобы пелена серых туч невзначай не рассеялась, Ульдиссиан углубился в себя, потянулся мыслью вперед и принялся за методические, вдумчивые поиски. В глубине души он надеялся между делом отыскать хоть какой-нибудь след Ахилия, хотя это чем дальше, тем очевиднее становилось несбыточными мечтами.

Стремясь убедиться в безопасности предстоящего пути, Ульдиссиан позабыл обо всем остальном. Нет, он не позволит соратникам пасть жертвой козней Инария. Гибели эдиремов он не допустит…

И тут на него со всех сторон градом обрушились крики – мысленные оклики перепуганных эдиремов. Прервав поиски, Ульдиссиан увидел перед собою Серентию, яростно трясущую его за плечи.

– Ульдиссиан! Очнись же ты, нако…

Голос ее оборвался на полуслове.

Ульдиссиан обернулся… и его ноги, и руку вмиг оплело что-то типа тоненьких щупалец. Однако то были вовсе не щупальца: против него ополчилась трава. Мало того, наскоро оглядевшись, он обнаружил, что та же трава душит, тянет к земле – а то и под землю – всех эдиремов вокруг.

Хуже всего приходилось не умевшим как следует постоять за себя – детям и старикам. Несмотря на все мужество их защитников, травы оттаскивали несчастных друг от друга и волокли во все стороны. Вопли жертв леденили кровь в жилах.

Ульдиссиан коснулся ладонью спеленавших его стеблей. Стебли, вспыхнув огнем, сгорели, однако каждый из их обугленных кончиков тут же выпустил по два новых побега. В точности та же беда постигла и остальных: освободиться никак не мог даже Ратма.

Случайным совпадением это быть не могло. Ульдиссиан сделал именно то, чего и хотелось Инарию. Ангел все рассчитал – поставил предводителя эдиремов в положение, требовавшее его внимания, пусть хоть на минуту-другую, и Диомедов сын, на радость врагу, сам сунулся прямо в ловушку. Минута-другая… большего ангелу не требовалось.

Стебли травы потянулись к горлу. Собравшись с силами, Ульдиссиан разорвал те, что уже ухватили его, а тем временем не без труда сотворил чары, срезавшие под корень всю траву, росшую неподалеку.

Однако луг не только зарастал травой быстрее, чем ее удавалось уничтожать – казалось, трава пришла в ярость. В криках, без умолку несшихся отовсюду, явственно слышался не только страх – мука.

Эдиремы – его эдиремы – гибли один за другим. В который раз Ульдиссиан подвел их…

Бессердечие Пророка возмутило его до глубины души. Жизнь человека для ангела не стоила ни гроша. Скорее всего, род людской до сих пор существовал на свете лишь потому, что Инарий не мог остаться без почитателей собственного величия… да и полное одиночество даже ему, пожалуй, показалось бы невыносимым.

То, что Инарий мог называть себя воином Света, поборником Добра, казалось Ульдиссиану слишком жестокой шуткой. Подумав об этом, он представил себе Инария в обличье Пророка, вечно юного красавца, смеющегося над его беспомощностью.

Стоило этой картине возникнуть перед мысленным взором, в сердце Ульдиссиана вспыхнул гнев, какого он не испытывал еще никогда. Казалось, Диомедова сына вот-вот разнесет на куски, однако выплеснуть гнев было не на кого. Куда направить удар, если вокруг одна только трава?

Трава…

Трава…

Повсюду вокруг него, как случалось и прежде, буйно вспыхнул огонь, да отнюдь не простой, не из тех, что пылали минувшей ночью по всему лагерю. Исполинские изжелта-изумрудные языки пламени вмиг выжгли траву поблизости дочиста – так, что и новым росткам проклюнуться было бы неоткуда.

Затем пламя хлынуло в стороны, расчетливо буйствуя среди эдиремов. Трава рассыпалась в черную пыль, но ни одного из соратников Ульдиссиана даже не обожгло. Напротив, им пламя казалось дуновением прохладного, нежного ветерка.

Однако попросту вызволить эдиремов из западни, в которую сам же завел их – это еще не все. Гнев Ульдиссиана не знал удержу. Казалось, соратникам, а особенно ему самому, угрожает все живое вокруг. Каждая былинка повсюду, насколько хватало глаз, сделалась чудищем, прислужницей Пророка. В ярости глядя на травы, Ульдиссиан от всей души пожелал им сгинуть навек.

Послушный его воле, огонь миновал эдиремов и устремился вдаль, пожирая все, что ни росло на пути. Позади стены пламени оставалась лишь голая земля, выгоревшая дочерна, однако, благодаря стараниям Диомедова сына, ни в коей степени не нагревшаяся.

Так, на глазах в благоговении замерших эдиремов, луга покорились ярости Ульдиссиана. Кольцо выжженной земли вокруг него ширилось с каждой секундой. Пламя неслось вперед, не зная преград, и, удаляясь, становилось прожорливей прежнего.

Ульдиссиан взирал на все это, почти не дыша. Взирал, нимало не сожалея об учиненном бедствии. А в самом деле, с чего бы ему ограничиваться одними лугами? Если уж Инарию в радость подобные подлости, то джунгли тоже под подозрением. Пускай уж огонь мчится вперед как можно дальше, хоть в саму столицу, гнездо коварства и зла под стать коварству и злу ангелов с демонами! С чего бы ему…

И тут кто-то с силой хлестнул его по щеке. Взревев, Ульдиссиан швырнул в обидчика немалую часть силы дара.

Не успел Ульдиссиан понять, в кого целит, шквал буйной энергии угодил точнехонько в Мендельна.

– Не-е-ет!

Охваченный ужасом, сын Диомеда поспешил исправить содеянное, но было поздно. Мендельн исчез из виду, и это потрясло Ульдиссиана еще сильнее, однако ж, несмотря на все происшедшее, взять себя в руки ему удалось лишь с немалым трудом.

Ульдиссианов огонь спалил все травы вокруг до последнего стебелька. Остаться в живых посчастливилось лишь эдиремам, и то не всем. Куда ни глянь – всюду мертвые… многие – совсем дети…

Однако для павших жертвой Инария у Ульдиссиана времени не нашлось: все мысли его были заняты тем, кого погубил он сам. Оттолкнув Ратму в сторону, сын Диомеда со всех ног помчался туда, где в последний раз видел брата. Удар, нанесенный по Мендельну, был так силен, что младший брат наверняка не просто мертв, но и изуродован до неузнаваемости.

Но нет, лицо и тело Мендельна оказались совершенно нетронуты, только лежал он в такой позе, что просто мороз по коже. Всхлипнув, старший из братьев склонился над юношей в черном. Исцелял же он прежде людей, можно сказать, на пороге смерти! Если есть хоть какой-нибудь шанс повторить подобное снова, так пусть он сейчас и выпадет…

В небе сверкнула молния.

Несмотря на все свое горе, Ульдиссиан невольно поднял взгляд кверху. Молния? Откуда бы это? Ведь он сотворил только плотные тучи, дабы укрыть соратников от растреклятого солнца Инария, а никакой грозы, творя чары, в виду не имел.

Однако гроза началась.

Ужасный ливень хлынул, точно из опрокинутого ведра – огромного ведра, что никогда не пустеет. Казалось, хищные, беспощадные струи дождя стремятся вогнать людей в землю. Под их ударами даже Ульдиссиан едва устоял на ногах… однако же устоял.

Выпрямившись, сын Диомеда увидел на горизонте кое-что новое – бескрайнюю волну, движущуюся с севера к нему и его сторонникам примерно так же, как стена жуткого ливня. Однако, приблизившись, волна разделилась на многие сотни всадников, верховых в белых ризах и шлемах. Дикие крики воинов, вооруженных кривыми саблями и палицами, гремели под стать грозе.

То были инквизиторы – военная мощь Собора Света.

Но дело с ними обстояло не так просто, как могло показаться на первый взгляд. Странность их Ульдиссиан, скорее, чуял, чем видел. Насторожившись, он устремил пристальный взгляд на приближавшиеся легионы, потянулся навстречу им мыслью, чтобы взглянуть на них, словно стоя прямо перед грохочущими копытами.

Тут-то Ульдиссиан и разглядел, что его обеспокоило. Самым наглядным свидетельством их необычности оказались глаза – глаза, начисто лишенные зрачков. Под веками воинов полыхал золотистый огонь, на кого ни взгляни, каждый был переполнен жуткой, нечеловеческой силой.

Едва взглянув на их искаженные бешенством лица, Ульдиссиан понял: от разума, некогда обитавшего в этих телах, не осталось почти ничего. Если судить по глазам, самими собой во вражьих рядах оставались лишь женщина в шлеме, скакавшая первой, да горстка жрецов высших рангов, затесавшихся среди воинов. Волю всех остальных подавила, целиком подчинила себе воля Инария.

Тем временем к Диомедову сыну подошел Ратма. Его плащу с капюшоном непрестанный ливень был нипочем, однако Древний – неведомо, отчего – выглядел нисколько не лучше насквозь промокшего Ульдиссиана.

Однако речь Ратма завел вовсе не о приближавшейся к ним смертоносной лавине.

– О брате не тревожься: от твоего удара я его успел защитить.

Ульдиссиан вновь устремил взгляд на Мендельна. Младший брат застонал, веки его дрогнули и поднялись. Да, как Ратма и говорил, выглядел он целым и невредимым… вот только не благодаря – вопреки стараниям Ульдиссиана. Вне себя от горя, старший из Диомедовых сыновей не сразу заметил, что с Мендельном все в порядке.

Но, сколь бы ни виноватым чувствовал себя Ульдиссиан перед братом, сколь ни встревожен был собственной неразумной вспышкой, новый поворот событий требовал от него немедленного внимания. Надеясь на ту же ошибку, что и в случае с Мендельном, он вновь повернулся к мчащимся в бой инквизиторам.

К несчастью, насчет войска Пророка Ульдиссиан нисколько не ошибался. Жуткое зрелище подтверждало все его опасения.

– Он пал куда ниже, чем я полагал! – прокричал сын Инария. – И, может быть, наконец, показал нам, отчего не боится воинства ангелов, близящегося к Санктуарию!

– О чем ты?

– Ты чуешь в этих оболваненных олухах его силу, не так ли? Тогда должен почувствовать, откуда отец мой черпает ее в таком множестве – ведь столько сил в одиночку даже ему не вместить!

Ульдиссиан пригляделся к несущимся с севера ордам внимательнее. Заглянув в душу наугад выбранного воина, он, наконец, понял то, что был должен понять с самого начала. Да, Ратма прав, кругом прав: сам по себе ангел далеко не настолько силен.

Инарий черпал всю силу, какую мог, из Камня Мироздания, и, может статься, против подобной мощи не устоять ни Ульдиссиану, ни всем эдиремам, вместе взятым.