До стен Кеджана оставалось менее дня пути, однако ни Серентия, ни прочие эдиремы по-прежнему не чуяли Ульдиссиана, а уж связаться с ним не могли тем более. Связанный с братом особыми узами, Мендельн полагал, будто смутно чувствует: да, Ульдиссиан там, в столице… но этим его возможности исчерпывались.

Кое-какие предположения насчет причин сего настораживающего обстоятельства у него имелись, и связаны они были с кланами магов. Маги считали столицу своей вотчиной, и чем ближе Мендельн подходил к ней, тем явственней чувствовал волшебные силы, пропитывавшие великий город снизу доверху на протяжении множества поколений. Одни чары наслаивались на другие, и многие из них, по всей видимости, были сотворены не только ради того, чтобы укрыть изыскания магов друг от друга, но и дабы Собор с Церковью Трех не пронюхали чего лишнего. Вопрос, насколько чародеям удалось преуспеть в последнем, оставался открытым… но эдиремов их старания привели в нешуточное беспокойство. Многие опасались, что их предводитель в плену либо убит, а доказать обратное ни Мендельн, ни Серентия не могли.

Чем дальше, тем вероятнее казалось, что достигнув ворот и не узнав об участи Ульдиссиана ничего обнадеживающего, эдиремы ринутся штурмовать город. Сколько при этом прольется крови, Мендельну не хотелось даже воображать. В схватке меж магами и эдиремами наверняка полягут многие сотни мирных горожан… но помешать этому Мендельн никак не мог.

Ближайшие деревушки по-прежнему пустели задолго до их приближения. Брошенные дома казались Мендельну жутче любого кладбища: ведь им полагалось служить приютом не мертвым – живым. Как же все скверно складывается…

Мало этого: впереди Мендельн чуял солдат, большей частью укрывшихся, готовых к отражению атаки, что, по их разумению, неизбежно последует не сегодня, так завтра. Однако сколь бы много их там ни собралось, эдиремов этому воинству даже не задержать: магии там, в рядах защитников города, имелась разве что самая малость.

Как бы Серентия ни старалась, поддерживать среди эдиремов порядок даже с помощью Сарона и Йонаса становилось все труднее и труднее. Зная, что его присутствие, скорее, помешает им, чем поможет, Мендельн незаметно выскользнул из толпы и скрылся в ближайшей деревне. Он понимал, что отделяться от остальных не стоит, но в одиночестве ему всегда думалось лучше. Впрочем, один он и сейчас не остался: ведь рядом с ним неизменно держалась пара-другая теней – в данном случае, приблудных духов умерших невдалеке от столицы. Этих Мендельн уже расспросил, однако ничего стоящего они ему не сообщили. При жизни все они были простыми людьми, тяжко трудившимися лишь ради того, чтобы прожить отпущенный судьбой срок сполна.

Ничуть не боящийся ночной темноты, Мендельн брел от одного опустевшего дома к другому да время от времени заглядывал в окна – не столько из интереса к жизни местных селян, сколько скучая по собственному прошлому.

Осознав это, младший из Диомедовых сыновей горько усмехнулся. Сколько раз там, в Сераме, Мендельн мечтал стать больше, чем просто крестьянином, сколько раз грезил о путешествиях по дивным чужим краям, изображенным на картах, любезно одолженных мастером Киром…

Сапог зацепил нечто, валяющееся на земле. Находка откатилась от Мендельна на пару ярдов. Из любопытства Мендельн поднял ее. Кукла… темноволосая, выкрашенная коричневым – несомненно, затем, чтоб походить на маленькую хозяйку… Глядя на куклу, он вспомнил о младшей сестренке, умершей многие годы назад от чумы. Освоившись с новой стезей, Мендельн не однажды гадал, возможно ли призвать к себе ее дух, и всякий раз эта мысль немедля влекла за собой отвращение. Сестренка мертва, родители – тоже, так пусть же покоятся в мире.

Ни к чему родным знать, в кого превратились они с Ульдиссианом.

Куклу Мендельн оставил там, где нашел: быть может, если кровопролитие удастся предотвратить, маленькая хозяйка однажды встретится с любимицей снова. Однако, выпрямившись, брат Ульдиссиана почувствовал, что более не один, обвел взглядом пустые дома… и увидел Ахилия. Держа наготове лук со стрелою на тетиве, охотник смотрел ему прямо в глаза.

Отреагировал Мендельн без раздумий. Костяной кинжал появился в его руке с быстротой, явно заставшей врасплох даже неупокоенного лучника. Подняв клинок, Ульдиссианов брат забормотал кое-какие слова, перенятые от Ратмы.

Ахилий отскочил в темноту за миг до того, как в землю там, где он стоял, один за другим вонзилось полдюжины зазубренных дротиков.

Ругнувшись, Мендельн со всех ног бросился в ближайший из домов, а духов-спутников отправил в деревню, искать Ахилия.

Но как только духи удалились, лучник избавил его от сей части хлопот.

– Мендельн… я тебе… зла не желаю, – проскрежетал Ахилий из-за стены, в которую Ульдиссианов брат вжался спиной. – Выйди… и поговорим…

Перевернув кинжал, Мендельн прошептал новое заклинание.

Но прежде, чем он успел завершить чары, что-то, свистнув у самого уха, со звучным «тонк!» вонзилось в одно из бревен противоположной стены.

Стрела влетела в окно всего в паре футов от Мендельна. Ульдиссианов брат распластался по земляному полу и, готовясь сотворить еще одно заклинание, отполз к стене со стороны двора.

Стена с окном, сквозь которое стрелял Ахилий, разлетелась в щепки, вышибленная изнутри наружу.

Из-под груды обломков донесся рык и ругань охотника. Не тратя времени даром, Мендельн бросился к задней двери дома, выскочил через нее на двор и скрылся в джунглях. Два призрака – юноши, пораженного чумой, и преклонных лет женщины, умершей от слабости сердца – безо всякой на то надобности сообщили, что Ахилий цел и невредим.

Переведя дух, Мендельн проклял собственную нерешительность. Кое-какие известные ему заклинания покончили бы с существом наподобие бывшего друга куда вернее, и притом навсегда… однако произнести их просто не повернулся язык. В конце концов, это ж не кто-нибудь, а Ахилий, и, пусть даже лучник охотился за Ульдиссиановым братом с явным намерением лишить его жизни, Мендельн еще не утратил туманных надежд освободить неупокоенного охотника.

Благородные побуждения… которые, несомненно, грозили погубить младшего из Диомедовых сыновей.

Еще один дух, дух миловидной девицы из благородной семьи, выпившей яд, только б не оказаться по расчету выданной замуж за жениха много старше нее и довольно буйного нравом, весьма кстати возник рядом и указал, с какой стороны приближается Ахилий. Мендельн ринулся в гущу кустов на задах бревенчатого дома. Он знал: хоть шума погони и не слыхать, бывший друг совсем рядом.

В самом деле: не успел он и духа перевести, как из зарослей донесся знакомый одышливый хрип:

– Мендельн… я пришел… всего лишь поговорить… ни к чему… ни к чему это все! Давай из укрытия выйдем, и…

В ответ Мендельн начертал в воздухе подходящий символ и направил его туда, откуда слышался голос.

– Во имя… звезд! – проскрежетал укрывшийся в зарослях лучник.

В тот же миг в джунглях глухо зарокотало, словно неподалеку началось небольшое землетрясение.

Воздействия собственных чар Ульдиссианов брат разглядеть не мог, зато вполне мог представить, что происходит. Земле вокруг неупокоенного Ахилия надлежало подняться кверху, поглотив его и таким образом вернув обратно в могилу. Заклинание это Мендельн, взяв за основу кое-что, показанное Траг’Улом, составил сам. Как ни ужасно, как ни отвратительно было проделывать подобное со старым другом, но предоставить Ахилию шанс на второй выстрел он не осмелился.

В то время как земля продолжала бурлить, Мендельн помчался к далекому лагерю. Конечно, таким образом он рисковал вновь вывести Ахилия на след Серентии, но всей душой надеялся, что нападения охотник не повторит. Правду сказать, Мендельн просто не понимал, как тут лучше поступить. Знал точно только одно: мешкать нельзя.

Мысль эту спустя пару секунд прекрасно подчеркнула вторая стрела, чиркнувшая по плечу. И мало того, что она глубоко впилась в ствол ближайшего дерева: ощупав рукав, Мендельн обнаружил в ткани оставленную стрелою прореху. Еще полдюйма, и наконечник вонзился бы точно в него.

Сие обстоятельство заставило снова вспомнить о Серентии. Что, если Ахилию вздумается еще раз попробовать с нею покончить? От последнего заклинания Мендельна лучник ускользнул без труда, а значит, за ним стоит некая могучая сила.

Насчет собственных шансов в столкновении с ангелом Мендельн вовсе не обольщался, однако решил рискнуть, только бы не подвергать дочь торговца новой опасности. Скрипнув зубами, сын Диомеда свернул в гущу джунглей. Может, лесная глушь Ахилию и дом родной, но темнота – царство Мендельна.

Отбежав еще на дюжину-другую ярдов подальше от лагеря и деревни, он прислонился спиной к стволу толстого дерева, прижал к груди кинжал и принялся составлять подходящее к случаю заклинание. Несмотря на заботу об Ахилии, сын Диомеда велел себе увидеть его таким, каков есть – ходячим трупом. Чар, позволяющих поднимать на ноги мертвых, существовало немало. Одним из этих заклятий Мендельн воспользовался, дабы пугнуть «ожившими» мертвецами ни в чем не повинных людей, павших жертвой козней Инария, а когда надобность в мертвецах миновала, попросту прекратил творить чары. А вот создание вроде Ахилия Ульдиссианов брат надеялся отправить назад, в посмертие, так сказать, вывернув это заклинание наизнанку.

Теоретически, получиться было должно, но вот как дело обернется на практике…

Приближение Ахилия Мендельн, скорее, почуял, чем услыхал, и был до глубины души поражен. Двигался друг совершенно беззвучно, а ведь живым Ахилий, крадучись по лесу, при всем своем охотничьем мастерстве кое-какой, пусть совсем пустяковый, шум все-таки создавал – взять хоть вдохи да выдохи…

Но вот с составлением заклинания было покончено. Шанс им воспользоваться имелся один и только один. Для этого следовало покинуть укрытие, выйти навстречу охотнику, однако тут Мендельн готов был рискнуть. Довольно. Пора с этим кончать. Да, стреляя по жертвам, Ахилий дважды дал промах, но на дальнейшие промахи рассчитывать не стоит. Новых промахов его господин наверняка не допустит.

Ради Серентии, ради Ульдиссиана (разумеется, если брат жив) Ахилию придется погибнуть… еще раз.

«Я поднял тебя из земли, я и отправлю обратно в могилу… и от всего сердца прошу: прости мне и то и другое!»

Вдруг справа что-то мелькнуло. Только сейчас Мендельн заметил, что рядом нет ни единого духа – оттого никто его и не предостерег. Очевидно, на сей раз хозяин Ахилия решил действовать наверняка.

Из мрака появилась смутная тень.

На шаг отступив от дерева, Мендельн направил в ее сторону кинжал, обращенный острием вниз. Неяркий свет его озарил припорошенное землей лицо Ахилия – бесстрастное, равнодушное… безжизненное.

И в этот миг лучник, к немалому ужасу Мендельна, спустил тетиву.

Мендельн понял: вот она, его смерть. Со столь близкого расстояния охотник при всем своем благородстве не сможет послать стрелу мимо цели и поразит его точно в сердце. Однако юноша в черном упорно продолжал выкрикивать слова заклинания, уж сколько успеет – ради брата с Серентией, ибо самому ему уже не спастись.

Стрела скользнула по горлу, вспоров кожу шеи, и полетела дальше. Осекшись на полуслове, Мендельн зажал ладонью вспыхнувшую болью, но неглубокую рану.

Наконечник стрелы с глухим стуком вонзился в то самое дерево, за которым он прятался.

Ахилий опустил лук.

– Сам знаешь… я промаха… не даю.

Услышав это, Мендельн заколебался. Охотник сказал чистую правду. Младшему из Диомедовых сыновей вновь вспомнилось, как Ульдиссиан настаивал на том, что промахнулся охотник нарочно. Да, Мендельну с самого начала очень хотелось в это поверить, однако покушение на убийство Серентии, с которым все обстояло далеко не так ясно, заставило его призадуматься. Ну, а затем Ахилий явился по его душу, и это уж точно означало: в третий раз на пощаду рассчитывать глупо.

Однако Ахилий пощадил его, на что сам только что и намекнул.

– Долго ж тебе удается удерживаться на грани, – помолчав, отважился заметить Мендельн. – Просто глазам не верю.

Неупокоенный лучник сухо, невесело хмыкнул.

– На одной только… силе воли… да немалом везении в тот… первый раз. А уж с ней… как мне с ней… повезло…

Если б светловолосый лучник, помянув о Серентии, мог прослезиться, то прослезился бы наверняка.

– А на тебя, Мендельн… понадобилось три… три выстрела… и только из-за твоего… дьявольского упрямства.

– О чем это ты?

Начать сотворение темных чар заново становилось трудней и трудней. Если бы не скрежещущий голос, если бы не крошки могильной земли на лице, да если бы Мендельн не знал, что ворот Ахилия прикрывает зияющую дыру в горле, пожалуй, сын Диомеда не отличил бы этого разговора с лучником от любого из множества прежних.

– Я пришел… только поговорить. Ты никак… не желал в это верить. Тогда я… выстрелил раз… чтобы ты понял… пожелай я убить тебя… убил бы легко… но ты… будто бы ничего… не заметил.

– На то, если помнишь, имелись причины. Прежде ты, появляясь, пытался вогнать стрелу сначала в Ульдиссиана, а после – в нее. Вот я и не поверил, будто что-то могло измениться.

Лучник покачал головой, отчего ворот его рубахи слегка распахнулся, открыв часть раны, зияющей в горле.

– Потому я и… выстрелил во второй… во второй раз… снова показывая… что мог бы убить тебя… или хоть ранить… если бы захотел.

Мендельн опустил кинжал.

– Должен заметить, и это получилось не слишком-то убедительно.

– Да… надо думать, не слишком…

Внезапно Ахилий окаменел лицом.

– Ты… ты, Мендельн… пытался меня… похоронить. Вот в эту минуту… мне вправду хотелось… убить тебя.

Кинжал вновь поднялся.

– А теперь?

– Нет… желание… сразу же и прошло… как видишь, ты еще… еще жив.

Голос его звучал столь убедительно, что Мендельн наконец-то убрал кинжал.

– Так ты на свободе? Оттого и вернулся?

– Нет… я не… на свободе. Он… он передумал.

– Что значит «передумал»?

– Я должен был… должен был убить всех вас… особенно Ульдиссиана с… с Серентией… потому что вы превращаетесь в… в…

Что-что, а это Мендельн понял без объяснений.

– Ну, и?..

– Теперь он… теперь он желает… поступить с вами… иначе.

– «Поступить иначе?» Как-то все это не внушает доверия! И, кстати, Ахилий, кто этот «он»? Ну, кроме того, что он ангел?!

– Возможно, наша… единственная надежда… на победу в схватке… с Инарием, – ответил неупокоенный лучник. Внезапно его взгляд скользнул Мендельну за плечо, и сын Диомеда почувствовал, как волосы на затылке поднялись дыбом. – Единственная надежда…

– ЕСЛИ ЕЩЕ НЕ ПОЗДНО, – раздался за его спиной новый голос, очень похожий на голос Инария, – ТАК КАК В МИР СЕЙ ЯВИЛСЯ ОДИН ИЗ ТРЕХ.

Развернувшись кругом, Мендельн увидел ангела прямо перед собой. То был не Инарий, в этом младший из сыновей Диомеда отчего-то не усомнился ни на миг. Правду сказать, отца Ратмы ангел напоминал поразительно, однако Мендельн каким-то непостижимым образом понял: нет, это не он.

Однако куда важнее казалось другое – только что сказанное небожителем.

– Один из Трех?! – выпалил Ульдиссианов брат.

Мысли его пустились вскачь. Для Мендельна это могло означать лишь духов-покровителей Церкви Трех, на самом деле являвших собой…

– Нет! – вскричал Мендельн, отчаянно замотав головой. – Не может быть… ты ведь не о…

Безликое существо едва уловимо кивнуло.

– ДА. В САНКТУАРИЙ ЯВИЛСЯ ОДИН ИЗ ПОВЕЛИТЕЛЕЙ ДЕМОНОВ.

* * *

Нет, дело должно было обернуться совершенно иначе. С незапамятных времен все в этом мире шло, как Инарию было угодно. Если вдруг поднимала голову какая-нибудь пустяковая беда, ангел устранял ее, не чураясь самых суровых мер, что потрясли бы до глубины души даже его собратьев. Раз ошибившись, по глупости пав жертвой лживых речей возлюбленной, Инарий запомнил урок навеки и после сего неприятного происшествия власти над чем-либо из собственных рук не выпускал никогда.

До сих пор.

Подхлестываемый неодолимыми чувствами, ангел в обличье Пророка расхаживал из угла в угол своей святая святых. Неуверенности, подобной той, что охватила его в эту минуту, он не испытывал многие сотни лет.

Не ведая, что от собрата ее не осталось даже пылинки на полу, Орис явилась искать его в покоях Пророка. Инарий уделил жрице не больше минуты, да и в это недолгое время почти не слушал ее. Прямой ответ – о Гамуэле-де впредь надлежит забыть – заставил ее побледнеть, но что ему за печаль? Чего стоят тревоги людей в сравнении с его заботами?

Ночь уже близилась к концу. Пусть он и был вечен, однако последние несколько часов только усилили тревоги Пророка. В прошлом любое дело, любое положение требовало от него всего-навсего пары минут на раздумья. Сейчас в голове лишь снова и снова всплывали воспоминания о недавних поражениях.

– ВСЕ ЭТО ПРОСТО НЕДОРАЗУМЕНИЕ! – убеждал он себя самого. – ВСЕ ЭТО ПРОСТО НЕДОРАЗУМЕНИЕ! В ЭТОМ НЕТ МОЕЙ ВИНЫ!

Смертный по имени Ульдиссиан разделался с Церковью Трех, как и хотелось Инарию. Далее пешке ангела надлежало попросту пасть. Его доверенные настроили против эдиремов столько народу, что поражения этим выродкам в итоге не миновать.

Однако самого Ульдиссиана остановить никак не удавалось… и теперь он шел на Инария… шел на него…

Подняв взгляд к великолепной фреске на потолке, жалкой, тщетной попытке запечатлеть в красках совершенство Небес, ангел вздрогнул от неожиданности. Он мог бы поклясться: одна из нарисованных фигур шевельнулась! Отступив на шаг, Инарий пригляделся к ней повнимательнее.

Нет, шевельнуться фигура никак не могла. Это лишь игра воображения…

Лик Пророка исказился от ярости. В тот же миг его страхи исчезли без всяких заминок, ибо порождены они были не только его собственным разумом.

– Вот я тебя и узнал, – человеческим голосом объявил он, обращаясь к безлюдным покоям. – Твои шуточки, демон, со мной не пройдут! Ты, видно, забыл, кто перед тобой!

– Передо мною изменник, лжец и душегуб, – откликнулся голос, невзирая на все претензии Инария, повергший его в легкую дрожь. – Почти ничем не отличающийся от любого из моих братьев.

– По-прежнему дерзок, – пробормотал Инарий, устремив взгляд в самый темный угол. – Да как дерзок…

Мрак дрогнул, сгустился, мало-помалу обрел отчетливость очертаний.

Увидев в углу еще одного прекрасно ему знакомого крылатого воина, Инарий не проявил ни малейшей тревоги.

– Во-первых, ты вовсе не Тираэль, а во-вторых, я и его не боюсь.

– Да ну? Тогда отчего же я так похож на него?

– Оттого, что ты, демон, глуп.

Хмыкнув, «ангел» шагнул вперед и вновь сменил облик. Теперь он стал человеком, однако отнюдь не просто кем-нибудь из людей. То был сам Ульдиссиан уль-Диомед.

Пророк гневно оскалился.

– Новые глупости. Ты же пришел ко мне не без причины, так не устраивай из появления балаган!

Мрак в углу устремился вперед, едва не окутав фальшивого Ульдиссиана, и в тот же миг облик его подернулся рябью. Вместе с определенностью черт демон утратил почти всякое сходство с человеком, сделался столь же мнимым, сколь и осязаемым, чем снова заставил Инария почувствовать себя неуютно, хоть он и постарался это скрыть.

Сумрак окутал большую часть зала со стороны темного существа. Ангел знал: в эту минуту приверженцы Собора за стенами его святая святых охвачены безотчетным, невесть чем порожденным страхом. Караульные у дверей наверняка задрожали, а кое-кто, может статься, даже оставил пост. Немалая часть жрецов, весьма вероятно, уже на коленях, молятся о том, чтобы тьма, коснувшаяся их душ, поскорее развеялась…

Никто из них даже не подозревал, насколько им всем повезло. Стоявший перед Инарием демон мог учинить куда худшее, да только, подобно ангелу, не смел явить свою истинную сущность всем и каждому.

Есть на свете и те, кто внушает страх даже Владыке Ужаса.

Окутанный мраком «гость» зловеще навис над Инарием. Порой облик демона напоминал некую жуткую помесь человека со зверем, но самым ужасным, самым пугающим казалось его лицо. Лицо демона не оставалось одним и тем же ни на минуту. Взору Инария предстал рогатый череп, обагренный кровью, тягуче струившейся из глазниц и из пасти. Миг – и сей устрашающий лик сменился другим, полуистлевшим, кишащим черными мухами и жирными червями, на глазах пожирающими гниющую плоть. На смену второму лицу явилось третье – женское, подобное морде ящерицы, немедля напомнившее Инарию о некоей знакомой ему демонессе.

Но в следующий миг лицо Лилит тоже исчезло, вновь уступив место чертам все того же другого ангела. Увидев, как помрачнел при этом Пророк, демон захохотал и снова сменил обличье. Теперь к Инарию была обращена всего-навсего тень, сгусток мрака, и в силу неких необъяснимых причин это встревожило его сильнее любого иного облика гостя.

– Так лучше, о великий Пророк?

– Во время прошлой встречи, владыка Диабло, – негромко ответил Инарий, словно не замечая издевки, – мы договаривались, что она станет последней. Что это – в последний раз.

– «Последних разов», Инарий, у нас в запасе всегда великое множество… хотя ныне запас их изрядно иссяк.

– По этой причине ты и явился?

Облик демона каждый миг хоть немного да менялся, как будто истинного обличья у Диабло нет вовсе. Казалось, любая, даже самая незначительная перемена затрагивает некую струнку в самом существе Инария, однако внешне ангел оставался совершенно бесстрастен.

Самый пустяковый страх – для Диабло лучшее лакомство.

– Причина моего появления проста. Имя ей – Ульдиссиан.

– А-а, ну конечно! Вы с братьями столько трудов положили, создавая свою Церковь Трех! А я ведь предупреждал, что ваша затея обречена.

– Вот только покончил с Церковью Трех вовсе не ты.

– Ты в том уверен? – с издевкой, достойной издевки демона, отозвался Инарий. – Тогда советую приглядеться получше да поразмыслить, как следует.

От демона явственно повеяло яростью, и в тот же миг Инария снова накрыло волною страха, но уж теперь-то, зная, что все это – проделки Диабло, ангел вовремя оградил себя от чар темного владыки. Конечно, усилий это стоило немалых, однако в итоге Инарий одержал верх.

Будь они с Диабло людьми, во время последовавшей за сим заминки обоих было бы не отличить от пары выбившихся из сил драчунов, прервавших драку, дабы перевести дух и немного прийти в себя.

Зная, насколько могущественен владыка демонов, Инарий понимал: успеху его немало способствовало стремление Диабло сохранить визит в секрете от посторонних. Это-то, наконец, и подсказало ангелу, в чем истинная причина его внезапного появления.

– Так-так… вот, значит, в чем тут дело, – воспрянув духом, пробормотал Пророк. – Ты боишься все потерять. Владыка Ужаса в страхе.

– Я ничего не боюсь! – прогремело из тьмы, заменявшей Диабло лицо. – А если и боюсь, так не более твоего!

– Однако все идет согласно моим желаниям…

Скрежеща когтями о безупречно гладкий мрамор, демон придвинулся ближе, а с ним подалась вперед и окружавшая его тьма. Казалось, даже лишенный глаз, он смотрит Инарию в самую душу.

– Будь то, что ты сказал, правдой, ангел, мне не довелось бы отведать, каковы на вкус твои страхи. Этот смертный, этот Ульдиссиан, превращается в то, чего никому из нас и в голову прийти не могло. Он угрожает всем нашим замыслам, всем нашим чаяниям касательно Санктуария.

Инарий невольно нахмурил брови.

– Должен заметить, чаяниям прямо противоположным.

Диабло склонился к Инарию. На миг в пустоте вновь проступило и тут же исчезло лицо того, другого ангела.

– Однако же связанным меж собой одним обстоятельством, перевешивающим все остальное. Если этот смертный продолжит следовать прежним путем, ни один из нас желаемого не добьется.

Пророк отвернулся от незваного гостя, но вовсе не из страха перед Диабло. Тревоги повелителя демонов он понимал превосходно, и против собственной воли задумался над услышанным.

Сколь бы часто Инарий ни угрожал разрушить Санктуарий до основания и все начать сызнова, на самом деле пускаться в подобные крайности ему совсем не хотелось. Слишком уж долго лепил он из этого мира то, что ему по душе. Слишком… уютно он здесь устроился.

Разумеется, демонам Санктуарий (а особенно населявшие его люди) требовался ради иных, более низменных надобностей. В людях они видели воинов, необходимых для того, чтоб повернуть ход войны с ангелами в свою пользу.

А если Ульдиссиан, как сказал Диабло, продолжит растить из своих эдиремов обладателей невообразимого, запредельного могущества, в скором времени и Инарий, и демоны утратят над родом людским всякую власть.

«НЕ БЫВАТЬ ЭТОМУ!» – в гневе подумал Инарий и повернулся к демону, не проронившему во время его раздумий ни слова.

– Ты предлагаешь союз.

Владыка Ужаса грубо, хрипло захохотал.

– Послушать тебя, ангел, так это что-то немыслимое! А ведь, сколько мне помнится, заключать соглашения с нашим племенем тебе не впервой.

Да, против этого возразить было нечего. Однако сейчас Инарий, как и в тех, прочих случаях, намеревался воспользоваться всеми выгодами от заключенного соглашения сам. Урока той ошибки, урока Лилит он отнюдь не забыл.

А в сравнении с коварством Лилит бледнел даже сам Диабло. Любое соглашение можно обернуть в свою пользу, и Диабло наверняка не преминет так и поступить.

С хозяйской непринужденностью Пророк подошел к любимой кушетке и устроился на ней поудобнее, будто перед ним вовсе не один из могущественнейших демонов, а всего-навсего обычный проситель. Разумеется, этакое оскорбление ввергло Диабло в ярость, но ангел понимал: без его сил, без Собора Света Владыке Ужаса, что бы тот ни задумал, не обойтись.

Однако Инарию сделалось любопытно, что может предложить Диабло их союзу.

– Так и быть, я тебя слушаю.

– Один из прислужников, – не без труда сдерживая собственную мощь, отвечал чудовищный демон, – сообщил мне о том, кто нам охотно поможет. Мало этого, он здесь, неподалеку, и жаждет Ульдиссиановой крови… а точней сказать, тела.

– Тела?

– Да… и за такую награду готов стать ключом к уничтожению угрозы со стороны этих смертных.

– И какой же нам прок от еще одного демона?

Диабло хмыкнул, очевидно, насмехаясь над неведением ангела.

– Нет, он не демон, хотя помыслами с нами схож. Он – человек… вернее, был таковым. В одиночку он обречен, но с нашей – твоей и моей – помощью не может не победить.

– Смертный супротив смертного?

Подобное Инарию показалось забавным и в то же время разумным, а если сей смертный – попросту пешка Диабло… что ж, тем проще ангелу будет впоследствии использовать человечишку в своих целях.

– И кто же сей человек, коего более нет? – осведомился он.

– Этого смертного ты знал… и знал неплохо… в бытность его верховным жрецом Мефиса.

Мефис… Мефисто… Да, о ком ведет речь владыка демонов, Инарий, действительно, знал очень и очень неплохо.

– Малик? – уточнил Пророк, позволив личине смертного озариться легкой улыбкой. – Стало быть, Малик…

– Да.

С этим Диабло – разумеется, выбрав для сего случая не самый жуткий из ликов – позволил себе улыбнуться ему в ответ.