Разъяренный двуличием магов, сын Диомеда гневно сверкнул глазами. Удар его воли с легкостью расколол изумрудную сферу вдребезги. Перешагнув россыпь осколков, Ульдиссиан повернулся к двум прочим магам.

Брови Амолии заметно приподнялись. Кетхуус едва ли не с восхищением крякнул.

– У вас, в Кеджане, повсюду так? – возмущенно осведомился сын Диомеда. – Сплошной обман и предательство?

Кетхуус взмахнул рукой. Плечи Ульдиссиана покрылись чем-то наподобие изморози, немедля сделавшейся тверже всякого камня.

Однако и этого оказалось мало. Разъяренный сильнее прежнего, Ульдиссиан встряхнулся.

Усиленное его даром, движение плеч без труда разметало изморозь в стороны.

– Прекратите! – велел принц Эхмад, обращаясь ко всем четверым. – Прекратите немедля!

К немалому Ульдиссианову удивлению, маги повиновались.

Обогнув его, принц снова встал меж двух враждебных сторон и возмущенно воззрился на магов.

– Дворец, дражайшая моя Амолия, объявлен нейтральной территорией, – язвительно сказал юный аристократ. – В этих стенах никто из магов не вправе бросить вызов другому магу. Атаковав его, ты нарушила заветы семи.

– Он к кланам магов не принадлежит, – возразила светловолосая чародейка, – а стало быть, соглашение на него не распространяется.

– Ты в том уверена?

Амолия оглянулась на Кетхууса, однако тот лишь склонил голову на сторону. Продолжать разговор с принцем они не стали, но и атаковать Ульдиссиана больше не пробовали.

Эхмад повернулся к гостю.

– Прошу прощения, мастер Ульдиссиан. Случившееся – лишь следствие прискорбного недоразумения.

Ульдиссиан так вовсе не думал, но ради принца Эхмада кивнул.

– Мой гость, – обращаясь к Амолии, продолжал принц, – желает говорить с советом магов и главами наших самых влиятельных гильдий. Не так ли, Ульдиссиан?

– Так.

– Как ты полагаешь, Амолия, не станет ли разговор проще, а ответы осмысленнее, если Ульдиссиан явится к тем и другим сам, без принуждения?

На это заклинательница ответила лишь суховатым кивком.

– Тогда я посоветовал бы тебе, – продолжил Эхмад, – устроить ему встречу, по крайней мере, с собранием кланов магов. С кем побеседовать касательно городских гильдий, я уже знаю. Говорить с теми и другими Ульдиссиан, дабы никто не почувствовал себя уязвленным, может одновременно.

Услышав это, Кетхуус тихонько захихикал, однако под гневным взором Амолии разом умолк.

– Ну а я со своей стороны, – сделав вид, будто не заметил случившегося, подытожил Эхмад, – по примеру мастера Фахина, выступлю в роли Ульдиссианова поручителя и обещаю ему любое покровительство, какое только смогу обеспечить.

– Ты уверен, что этого будет довольно? – проворчала чародейка.

– Я полагаю, это все, что тут можно сказать, – отвечал принц, скрестив руки на груди.

Вдруг Кетхуус замер, оцепенел, а Амолия, очевидно, почуяла в нем перемену, хоть и стояла к нему спиной.

– Они решили, что взяли его, – объявил темный, как сумрак, маг, устремив взгляд в пустоту, – но эта крыса выскользнула из крысоловки!

– Неужто так быстро смогли отыскать? – поразился Ульдиссиан, весьма впечатленный, невзирая на упоминание о побеге.

– От кланов магу-отступнику в столице не спрятаться, – не без самодовольства пояснила Амолия. – Каждый из чародеев добровольно расстается с частицей собственного естества, и эти частицы хранятся в надежном месте, как раз на случай подобной оказии. Зорун Цин в этом смысле – далеко не первый.

– Не слишком ли это рискованно для всех магов? Что, если один из членов совета решит прибрать к рукам весь Кеджан?

– Чтобы открыть путь туда, где втайне хранятся наши залоги, необходимо согласие трех четвертей членов совета. Какое-либо несчастье или измена исключены.

Оспаривать этого Ульдиссиан вовсе не собирался, но про себя подумал, что чародеям не стоило бы настолько доверяться друг дружке, особенно если вспомнить об их непрестанных междоусобицах. Вдобавок, Малик, едва не пойманный магами в теле Зоруна Цина, наверняка начнет подыскивать новое, и на сей раз вполне может выбрать жертву не из собратьев Амолии по ремеслу.

– Посмотрим, что скажет об этом совет, – наконец согласилась она. – Однако не удивляйтесь, если они не пожелают слушать крестьянина, указывающего им, как лучше распорядиться собственными познаниями и мастерством.

– Я вовсе не о том говорить собираюсь, – огрызнулся Ульдиссиан.

Ни Амолия, ни Кетхуус отвечать ему не стали. Они молча лишь встали бок о бок… и исчезли.

Стоило им удалиться, принц Эхмад с облегчением перевел дух.

– Ну, вот и славно! Я опасался, как бы терраса не обвалилась, если вы вдруг продолжите схватку.

– Прошу прощения.

Но от извинений хозяин дома попросту отмахнулся.

– Заверши дела с кланами и гильдиями, не чиня больше хаоса и кровопролития. О большем, асцениец, я не прошу.

Сын Диомеда согласно кивнул.

– Мне самому только этого и хотелось бы.

* * *

Близилась ночь, а новых известий о Зоруне Цине или о встрече с кланами магов все не поступало. Принц Эхмад уверял, что причина последнего – лишь в том, что маги, по обыкновению, не могут договориться между собой, как все лучше устроить.

– Будут спорить то о том, то о сем, и мало-помалу придут к тому же самому заключению, к какому пришли бы, если б не спорили вовсе. И в гильдиях дела обстоят тем же образом: от них я тоже до сих пор не дождался вестей.

Охота на бывшего пленителя Ульдиссиана не приносила никаких плодов. Единожды замеченный в городе, Цин – или, вернее, Малик – исчез без следа. На взгляд Ульдиссиана, это значило, что верховный жрец уже сменил тело и теперь им может оказаться любой встречный.

Объяснить это принцу труда не составило, а вот как теперь быть – дело совсем другое. Эхмад заверил Ульдиссиана, что непременно сообщит о сем обстоятельстве Амолии и остальным, но Диомедову сыну этого показалось мало. Сомнений быть не могло: по Ульдиссианову душу Малик явится непременно… а стало быть, жертвой злокозненного духа может пасть всякий, кто попадется ему на пути.

Предложение Ульдиссиана поискать кров в другом месте Эхмад без раздумий отверг.

– Во-первых, если эта жуткая тень не узнает, что ты покинул дворец, то проникнуть сюда попытается все равно. Во-вторых, если ты уйдешь из дворца, маги могут счесть это благовидным предлогом для заявления, будто ты больше не под моим покровительством. Наши маги, мастер Ульдиссиан, весьма и весьма предприимчивы…

– Все это заставляет задуматься: а стоит ли вообще с ними дело иметь? Стоит ли доверять им хоть в чем-нибудь?

– О, вполне. Дав клятву, они ее сдержат. Только за каждым словом ее следи со всем возможным вниманием.

С этим не слишком воодушевляющим предостережением Эхмад и оставил Ульдиссиана одного. Спальню принц ему предоставил исключительно пышную: такой роскоши бывший крестьянин не видывал даже в Парте, гостя у мастера Итона. Бархатисто мягкую, круглой формы кровать укрывал высоченный балдахин, сплошь украшенный вышивкой, изображавшей красоты джунглей. Всевозможные звери, деревья, цветы навевали покой и нисколько не раздражали, как показалось Ульдиссиану вначале. В каждом углу балдахина блестела золотом пара скрещенных копий.

На взгляд простого селянина, роскошь убранства комнаты просто-таки резала глаз. Ярко-алое, оранжевое, золотое – как не похоже все это было на краски лесов, свойственные обычным крестьянским хижинам! Возможностью украшать жилища схожим манером народ Ульдиссиана не располагал: все земляки его в поте лица добывали хлеб насущный земледелием.

Пара огромных узорчатых окон справа открывала вид на северные кварталы столицы. Легкие, скорее всего, шелковые, занавеси почти не пропускали яркого света снаружи. Ульдиссиан быстро понял: столичный град не засыпает целиком никогда: здесь постоянно, и днем и ночью, кто-нибудь да бодрствует. Удивительно… как люди могут жить прежней жизнью, когда в мире происходит столько грандиозных, чудовищных событий, в которых он не только участвует, но и является основной их причиной?

Тут ему снова пришли на ум Мендельн, Серентия и все остальные. Неизвестно, отчего, однако с течением дня Ульдиссиан беспокоился о них все сильней и сильней. Казалось, с ними что-то неладно, но что стряслось – этого он не понимал. Не понимал, а мысленно окликнуть их опасался: вдруг, если там, среди эдиремов, все по-прежнему, они встревожатся, как бы с ним не случилось чего дурного? Нет, Ульдиссиану отнюдь не хотелось, чтоб эдиремы натворили чего-нибудь сгоряча. Любая мелочь, лишавшая его возможности добиться поддержки магов и гильдий в схватке с Собором, могла обернуться немалой бедой.

Однако беспокойство росло, набирало силу. Поразмыслив, Ульдиссиан решил связаться с Серентией – только с Серентией и больше ни с кем. Связаться и постараться поскорее заверить ее, что с ним все в порядке. Тревожить Серентию новостями о возвращении Малика пока ни к чему. С этим еще успеется.

Но как только он собрался окликнуть дочь Кира, один из огней снаружи засиял куда ярче, назойливее прочих. Куда ни отвернись, этот огонек либо его отсветы упорно лезли в глаза.

Что ж, справиться с этой помехой было просто. Поднявшись, Ульдиссиан взялся за плотные портьеры по бокам окна, собрался задернуть их… но тут же замер, не сводя глаз с далекого огонька. Казалось, он вроде и поблизости, но нет, огонек мерцал едва ли не за стенами города. Откуда же мог взяться столь яркий свет так далеко от дворца?

Нечто сродни негромкому рыку заставило Ульдиссиана вздрогнуть и оглянуться, однако комната оказалась совершенно пуста. Постояв с полминуты в готовности отразить нападение, сын Диомеда, в конце концов, решил, что рык ему просто почудился.

Усталость едва не валила с ног. Утратив всякий интерес и к огоньку, и к Серентии, и ко всему остальному, сын Диомеда кое-как доковылял до кровати, рухнул поверх одеяла и перевернулся на спину.

Более всего на свете желая уснуть, выспаться, Ульдиссиан устремил взгляд вверх. Картины, вышитые на пологе, успокаивали, убаюкивали… но тут Диомедов сын вновь вспомнил о Серентии и эдиремах. Очнувшись от полудремы, Ульдиссиан вновь попытался сосредоточиться на ней. Вглядываясь в вышивку, он представил себе, что джунгли над головой – те самые, где сейчас находятся Серентия с младшим братом.

Стоило сосредоточиться, все вышитое на пологе обрело четкость, сделалось почти как настоящее. В ушах зазвучал шум джунглей, и Ульдиссиану представилось, будто вокруг действительно бродит кое-кто из их обитателей. К шуму листвы прибавилась перекличка зверей, а после Ульдиссиан увидел там, среди зарослей, невдалеке от соратников, и себя самого.

Занятый всем этим, он сам не заметил, как смежил веки… однако, услышав вблизи утробный львиный рык, разом открыл глаза.

Да, Ульдиссиана со всех сторон окружали джунгли, только совсем не те, по которым он так долго странствовал. Заросли, в гуще которых он очутился, сверкали небывало, невероятно яркими красками, деревья – особенно листья – поражали странной схожестью формы. Мало этого: светло вокруг было, как днем, однако откуда берется свет, оставалось загадкой.

В следующий миг он увидел огромного мерцающего кота, прыгнувшего на него.

Ульдиссиан вскинул руку, однако силы дара его подвели. Конечно, оттолкнуть кота в сторону удалось, но он-то надеялся зашвырнуть хищника как можно дальше!

Тут слева тоже раздался рык, и Ульдиссиан чудом успел отскочить, пропустив мимо второго кота.

Оба хищника немедля развернулись к нему. Тогда Ульдиссиан попробовал сотворить огненный шар, но и из этого ничего не вышло. Пришлось, уклоняясь от острых когтей и клыков, отступать, пятиться в странные заросли.

Однако стоило ему раздвинуть спиною кусты, сзади в него едва не врезался огромный толстокожий зверь с парой длинных рогов на кончике носа. Промахнувшись, гигант едва не стоптал котов, в последний момент отскочивших с дороги.

Пока новый враг останавливался да разворачивался, Ульдиссиан разглядел его во всех подробностях. Зверь этот тоже мерцал, подобно котам, но куда удивительнее оказалось другое – в точности та же яркая, невиданная раскраска шкуры. Одинаково золотистые, тела всех трех обитателей джунглей окаймляла оранжевая, штришками намеченная полоса… и даже украшавшие их бока красные пятна в форме листа дерева были похожи одно на другое, как две капли воды!

Разглядеть этакое диво получше Диомедову сыну самым бесцеремонным манером помешал один из котов, вновь прыгнувший на него. Не успев увернуться, Ульдиссиан собрался с силами и приготовился к неминуемому столкновению.

Кот оказался на удивление легким, однако, сцепившись, оба – и человек, и зверь – кубарем покатились в кусты. Клыки хищника лязгнули в считаных дюймах от Ульдиссианова носа, и тут сын Диомеда, выросший в окружении множества самых разных животных, обнаружил еще кое-что настораживающее.

Кот не дышал. Из пасти его не веяло даже выдыхаемым воздухом, не говоря уж о вони, свойственной всякому зверю, особенно плотоядному.

Острые когти впились в грудь. От боли Ульдиссиан невольно ахнул. Из ран заструилось нечто вроде странных шелковых лент – тряпичного, балаганного подобия крови.

Кое-как столкнув с себя хищника, отшвырнув его в сторону, Ульдиссиан наконец-то понял, где оказался. Взгляд, брошенный вверх и в стороны, вмиг подтвердил все его опасения. Небо… Куда ни погляди, такового здесь не существовало.

Все, что вокруг – это вышивка, вышивка на пологе балдахина!

Как он сюда попал, гадать времени не было: второй кот и зверь с рогами на морде уже мчались к нему. Помня о противоестественной легкости необычайных противников, Ульдиссиан что было сил ударил клыкастого кота ногой и перепрыгнул через толстокожего исполина.

Вдруг сверху на него пала тень. Могучие когти мимоходом расцарапали щеку, и мимо пронеслась птица той же раскраски, что и прочие звери, величиной ненамного уступавшая котам. В то время как она разворачивалась, готовясь к новой атаке, Ульдиссиан едва не угодил в пасть одного из тех злобных речных ящеров, с которыми ему и друзьям его довелось столкнуться в первые дни странствий по джунглям. Острые зубы рептилии щелкнули у самой ноги. Конечно, желудка у нее, скорее всего, не имелось, однако проверять сии подозрения на опыте сын Диомеда вовсе не собирался и поспешил откатиться вбок, подальше от хищной пасти.

Между тем вокруг началось сущее столпотворение. Вышитые на пологе балдахина звери с рыком, с воем, с фырканьем сбегались к нему со всех сторон. К прежним противникам Ульдиссиана прибавились огромные коварные змеи, и свирепые обезьяны величиной с человека, и антилопы с витыми рогами.

Но кроме них Ульдиссиан заметил невдалеке еще кое-что – единственную свою надежду. Сорвавшись с места, он чудом разминулся с зашипевшей на него змеей, пинком отбросил прочь еще одного из речных ящеров, и…

Вот они! Вот, именно такие, какими ему и помнились. Длинные золотые копья… Едва Ульдиссиан схватил одно из них, с высоты на него устремилась еще одна птица. Наградой крылатому хищнику послужил удар копьем, пронзившим его на лету. Птица отрывисто заверещала и тут же сдохла.

Стряхнув с копья мертвое тело, Ульдиссиан поспешил развернуться к ближайшему зверю. Изготовившийся к прыжку кот, шипя и плюясь, отпрянул назад, однако толстокожий гигант не замедлил бега. Ничуть не испугавшись копья, он вознамерился втоптать человечишку в землю.

Но Ульдиссиан, опершись о древко копья, вспрыгнул противнику на спину, а стоило зверю повернуть к нему голову, вонзил копье прямо в разинутую пасть.

Захрипев, толстокожий гигант камнем рухнул в траву, однако в падении вырвал оружие из Ульдиссиановых рук.

Делать нечего, пришлось Диомедову сыну прыгнуть к другому копью, по-прежнему висевшему под углом там, где было оставлено.

Огромная ладонь стиснула плечо, перехватив руку прежде, чем он успел дотянуться до древка. В следующий миг все вокруг заслонила собою косматая морда – издевательски-злое, карикатурное подобие лица человека.

Чудовищные ручищи исполинской обезьяны сомкнулись вкруг тела, стиснули Ульдиссиана в объятиях. Не в силах вдохнуть, Ульдиссиан захрипел.

«Но это же не взаправду! – подумал он. – Не мог я на самом деле в вышивку перенестись!»

Разумеется… вот только как убедиться в своей правоте, если все вокруг свидетельствует об обратном?

Однако как бы там ни было, силы наверняка остались при нем, это Ульдиссиан знал точно. Никаких вразумительных причин для их отказа он не видел.

Что бы такое придумать, простое, но действенное? Первым делом на ум, как и в прошлый раз, пришел огонь. Правда, совсем недавно ему не удалось сотворить даже искорки, но…

Но что ему еще остается?

Ульдиссиан сосредоточился усердно, как никогда. Огонь. Ему нужен огонь…

И вдруг джунгли невдалеке вспыхнули пламенем.

Пожар оказался совсем не таким, какого можно было ожидать. Языки пламени не пожирали кусты и деревья, обращая их в угли, но прожигали в них дыры, словно в полотнище ткани.

Ополчившееся на Ульдиссиана зверье, подобно обычным зверям, в панике бросилось наутек. Однако те, что угодили в огонь, гибли таким же необычайным образом, как и окрестные джунгли: пламя выедало дыры и в них. Пожалуй, самым пугающим, непривычным во всем этом казалось то, что горящие звери продолжали бег, пока целиком не лишались ног или тела, и лишь после этого действительно «гибли».

Все бы хорошо, но, распугав нападавших на Ульдиссиана зверей, пожар грозил гибелью и ему самому. На глазах поглощавшее невероятные джунгли, пламя отрезало ему путь к бегству… да и возможно ли отсюда бежать?

Однако надежды Ульдиссиан не утратил. Удовлетворенный тем, что его силы снова при нем, сын Диомеда сосредоточился на собственной спальне. Что-то подсказывало: на самом деле он по-прежнему во дворце, а джунгли – всего-навсего морок. Если ему угрожает опасность, искать ее нужно в спальне, не здесь. Здесь Ульдиссиану грозил лишь огонь, им же самим сотворенный, а значит, во всем повинующийся его воле.

Едва эта мысль пришла в голову, пламя приостановилось. В тот же миг вышитые на пологе балдахина джунгли утратили осязаемость, начали меркнуть. Пусть и довольный собственными успехами, Ульдиссиан сосредоточился усерднее прежнего. Сомнений быть не могло: там, в настоящем мире, против него затевается что-то недоброе.

Миг – и Диомедов сын обнаружил, что стоит у окна, все еще сжимая в руке ткань занавеси, которую собирался задернуть, преграждая путь внутрь слепящему свету. При этом он, не мигая, смотрел прямо на огонек.

Кроме того, Ульдиссиан сразу почуял, что в спальне есть кто-то еще, и отскочил вбок.

Сумрак в углу, сгустившись, обернулся незнакомцем, могучего сложения человеком того же роста, что и он сам. Лица его было не разглядеть: свет падал ему навстречу, однако черты незваного гостя скрывала тень.

В руках незнакомец сжимал пару кривых клинков, в фут длиной каждый. Боевые ножи ярко блестели в лучах света, струившегося в комнату из-за окна, а для чего они припасены, двух мнений быть не могло. Едва появившись, загадочный враг замахал ими, поочередно рассекая воздух то тем, то другим.

Подняв сжатый кулак, Ульдиссиан представил себе шарик волшебной энергии. Шарик послушно возник, полетел в наступающего…

И миг спустя рассыпался на множество крохотных огоньков, брызнувших во все стороны и испарившихся, не причинив врагу никакого вреда.

При виде его неудачи убийца злорадно захохотал и полоснул клинком сверху вниз. Изумленный надежностью его защиты, отразить лезвие Ульдиссиан не успел.

Острие клинка, рассекши одежду, прочертило вдоль тела ужасающую алую линию. Крякнув от боли, Ульдиссиан подался назад, однако попытка исцелить рану желаемых результатов не принесла.

– Еретик! – пророкотал укрытый тенью убийца. – Твоя магия, порожденная демонами – ничто против его дивной мощи!

Едва услышав эти слова, Ульдиссиан сразу же понял, кем устроено столь поразительное покушение. Да, Инарий все рассчитал как нельзя лучше…

Конечно, дар позволял Ульдиссиану разрушить дворец, оставшись целым и невредимым, вот только еще кого-либо, включая сюда принца Эхмада, ему, по всей видимости, уберечь не удастся. Несомненно, Инарий пришел к такому же выводу загодя и не преминул связать сопернику руки. Подосланный ангелом убийца оказался надежно защищен, а многократное превосходство над смертным в могуществе Пророк уже продемонстрировал нагляднее некуда.

Но, может быть, все его превосходство – попросту обман? Не позволяя убийце загнать себя в угол, Ульдиссиан задался вопросом, отчего же тогда Инарий отправил к нему слугу, а не вернулся сам? Счел Ульдиссиана настолько ниже себя, что не видит нужды возиться с человечишкой лично? Нет, вряд ли: наложить на безликого защитные чары ангел, небось, не побрезговал. Выходит, Инарий сам в бой не лезет, но издали им командует.

Почему? Отчего попросту не сотрет Ульдиссиана в порошок, мокрого места от него не оставив?

Не оттого ли, что… что так уж запросто ангелу с ним не управиться?

И тут лопатки его коснулись стены. Пока Ульдиссиан размышлял, как быть, прекрасно обученный, опытный враг наконец-то сумел оттеснить его, куда пожелал.

Клинки замелькали с обеих сторон, да так, что за обоими не уследить. Стоило Ульдиссиану вскинуть руку, отражая один, показавшийся самым опасным, второй нож убийцы вонзился прямо в живот.

Чувствуя, как глубоко клинок вошел в тело, Ульдиссиан застонал. Прячущий лицо в тени торжествующе хмыкнул.

– Благословен будь Пророк! – возликовал он. – Еретик мертв!

Да, в этом враг ничуть не ошибся. По всему телу Ульдиссиана растекся тот самый предсмертный холод, которого не спутать ни с чем иным. Как же страшно недооценил он ангела…

Но несмотря на всю горечь уверенности в неминуемой гибели, Ульдиссиан воспротивился жуткому холоду, дал ему бой… и победил. Покинув тело, холод отступил в ладони, да так там и остался. Вновь полный жизни, Ульдиссиан, однако ж, не спешил распрямляться: пусть убийца считает, будто жертва вот-вот упадет.

Укрытый тенью склонился над ним, приготовив ножи для бессмысленной, бесцельной мясницкой забавы. После нанесенного им удара продолжать бой вовсе не требовалось, однако убийце, похоже, очень хотелось снова вонзить клинки в тело жертвы. Вот он поднял оба клинка повыше над головой, и…

Упершись ладонями в грудь изумленного покусителя, Ульдиссиан направил вековечный хлад смерти, дар Инария, в тело врага.

Почувствовав, как смерть жертвы струится в него самого, убийца сдавленно вскрикнул. Выскользнувшие из его пальцев, боевые ножи зазвенели о каменный пол, а воин, укрытый тенью, схватился за живот, зажимая ладонями то самое место, куда ударил Ульдиссиана.

Едва последние капли смертного холода покинули кончики пальцев, сын Диомеда отнял руки от тела убийцы, погладил полученную рану и обнаружил, что та, наконец, затянулась.

Убийца, качнувшись, ухватился за занавесь и устремил взгляд в сторону огонька за окном.

– О великий Пророк, Гамуэль н-не оп-правдал твоих чаяний! М-молю, прости мне сей грех!

Только теперь Ульдиссиану пришло в голову, что от доверенного слуги Инария можно узнать об ангеле нечто стоящее. С этой мыслью он потянулся к назвавшемуся Гамуэлем, но в этот самый момент в глаза ему снова ударил назойливый свет.

На этот раз свет ослепил Ульдиссиана настолько, что он, споткнувшись на ровном месте, отвел взгляд от Гамуэля и от окна.

Внезапно дунувший из окна ветер всколыхнул занавесь, и свет приугас. Ульдиссиан вновь потянулся к убийце…

Но у окна не оказалось никого.

Перегнувшись через подоконник, Ульдиссиан высунулся наружу и бросил взгляд вниз, под окно. Нет, ревностный Гамуэль вовсе не решил покончить с угасающей жизнью, выпрыгнув из окна и разбившись насмерть. Караульные на ступенях дворца стояли навытяжку, как будто ничто не тревожило их покоя уже который час.

С трудом превозмогая внезапную дрожь в коленях, Ульдиссиан вернулся к кровати и внимательно осмотрел балдахин. Как он и подозревал, никаких следов пламени на пологе не обнаружилось. Правду сказать, вся комната выглядела так, будто никто на него не нападал, будто Ульдиссиан вовсе не лишил жизни несостоявшегося убийцу. Да, ковер возле кровати был несколько скомкан, в рубахе Диомедова сына зияла прореха, но неопровержимым доказательством только что происшедшего ни то ни другое служить не могло.

Впрочем, хотя случившееся не оставило на память ни единого шрама, Ульдиссиан твердо знал: схватка ему не пригрезилась. Только вот кланам магов он ничего не докажет. И даже принцу Эхмаду, который вполне мог бы поверить ему на слово, ничего не докажет тоже.

Подумав об этом, он вновь повернулся к окну. Огонек, не дававший ему покоя, никуда не исчез, но потускнел изрядно. Теперь Ульдиссиан понимал, что это за огонек и откуда он светит: ведь окна его спальни выходили не куда-нибудь, а на север.

На север… в сторону Собора Света.

* * *

Мертвое тело покоилось перед Пророком в том самом виде, в каком, благодаря его чарам, перенеслось сюда. Гамуэль умер, не успев даже лично испросить у господина прощения. Как ни странно, наемник, сделавшийся жрецом, сделавшимся убийцей, был не убит. Печальная участь его оказалась не просто гораздо сложнее: подобного даже Инарий, проживший на свете бессчетные сотни лет, не видел еще никогда.

Гамуэль умер не собственной смертью… а смертью Ульдиссиана.

Сколь бы ни невозможным казалось такое даже ему, ангелу, Ульдиссиан, коему следовало погибнуть от полученной раны, вернул свою смерть погубителю. Можно сказать, втиснул, влил собственное угасание в Гамуэля, а тот, не в силах чего-либо с этим поделать, поневоле был вынужден принять его.

Инарий нахмурился. В мрачное расположение духа ввергла его не столько никчемность слуги, сколько причина Гамуэлевой участи. Пешка Лилит совершила немыслимое, и это значило, что Инарию придется пересматривать всю стратегию целиком. Опасность, которой он с самого начала ждал от нефалемов – или «эдиремов», как назвались эти, новые, – на глазах становилась явью.

– НУ ЧТО Ж… ЕСЛИ ДЛЯ ТОГО, ЧТОБ ПОЛОЖИТЬ КОНЕЦ ЭТОЙ СКВЕРНЕ, НЕОБХОДИМО РАЗРУШИТЬ САНКТУАРИЙ ДО ОСНОВАНИЯ… ЧТО Ж, ТАК ТОМУ И БЫТЬ.

Подобные проявления гнева ангелу были вовсе не свойственны, но в эту минуту Инарий махнул рукой в сторону мертвого тела.

Труп Гамуэля побелел, будто мрамор, рассыпался в пепел, а пепел унесся прочь, хотя ветра в покоях не было.

Вмиг позабыв о неудачливом убийце, Инарий в раздражении отвернулся прочь.

– ТАК ТОМУ И БЫТЬ, – ледяным тоном повторил он. – ТАК ТОМУ И БЫТЬ.