Поиски не привели ни к чему. Отыскать Ахилия Ульдиссиану с Серентией не удалось – ни порознь, ни объединенными силами. Казалось, охотник исчез без следа. Не желая сдаваться, Ульдиссиан продержал сторонников на месте еще два дня, однако к концу этого срока даже Серентия согласилась, что откладывать выступление далее неразумно.

– Нужно идти. Либо Ахилия поблизости нет, либо он не желает, чтоб я нашла его… по крайней мере, прямо сейчас, – уныло сказала она. – По-моему, причина тут во втором, и со временем он ко мне все же вернется.

– Не сможет он бросить тебя, вот увидишь. Уж я-то Ахилия знаю еще дольше, чем ты.

Серентия согласно кивнула, в который раз устремив пристальный взгляд в гущу джунглей.

– Неужели он вправду считает, будто я настолько его испугаюсь?

– Я же рассказывал, каков он собой.

Особой красочностью рассказы Ульдиссиана не отличались, но ни единой подробности он не упустил. Невзирая на это, Серентия только прониклась к охотнику еще большим сочувствием.

– Ясное дело: наверное, увидев его, я заахаю, рот разину… но ведь ты говоришь, Ахилий остался прежним, так как же мне его не любить?

На это у Диомедова сына ответа не нашлось. Вдобавок, в том, что пора идти дальше, Серентия была совершенно права. Лилит все это время сложа руки наверняка не сидела, и что бы она на сей раз ни задумала, попросту дожидаться ее новой атаки – по меньшей мере, глупо.

Да, надо идти… если еще не поздно.

Теперь разношерстным воинством эдиремов на правах никем не назначенных, но всеми признанных командиров распоряжались Сарон, хашири по имени Рашим и партанец Тимеон. Ульдиссиан делить соратников по землячествам вовсе не собирался, но и не хотел бы, чтобы одни возобладали над прочими. Не ставя ни партанцев, ни тораджан, ни хашири выше всех остальных, он надеялся, что со временем его последователи смешаются меж собою еще сильнее и в итоге смогут обойтись вовсе без каких-либо самоназваний, кроме одного – «эдиремы».

Тимеон состоял в родстве с Йонасом, одним из первых Ульдиссиановых учеников. Любое дело он неизменно вызывался взять на себя одним из первых среди земляков, однако в ближайшие подручные Ульдиссиана никогда не стремился. Теперь человек этот, некогда обезображенный жуткими шрамами, помогал двоюродному брату наводить порядок среди уцелевших товарищей, уроженцев Парты… ныне изрядно уступавших в числе тораджанам с хашири.

«Заканчивать с этим нужно, да поскорее», – думал Ульдиссиан, глядя на них, точно среди них и вырос. С гибелью каждого нового партанца меркла, уходила в забвение частица Ульдиссианова прошлого. Борьбу следовало завершить, прежде чем соотечественники Йонаса погибнут все до единого… а с ними не полягут в боях и хашири, и тораджане. Прошедшие дни Ульдиссиан потратил не только на поиски Ахилия. Кроме этого он вкратце поведал соратникам историю собственного исчезновения. Разумеется, столь фантастические подробности, как встреча с Траг’Улом и Ратмой, он опустил, чувствуя, что в такие материи сейчас вдаваться не время.

На следующее утро, с рассветом, эдиремы выступили в поход. Не считая времени, потраченного Ульдиссианом с Серентией на поиски Ахилия, из-за коварства Лилит, обманом заставившей их сделать изрядный крюк, им предстояло потерять даром целых три дня. Еще целых три дня демонесса может спокойно готовить новую каверзу им на погибель…

В джунглях вокруг идущих сквозь заросли эдиремов царила непривычная тишина. Порой откуда-то издали доносились голоса птиц, и насекомые, разумеется, жужжали над ухом по-прежнему, но даже их словно стало куда меньше обычного. Ульдиссиан счел это дурным знаком, но больше о том не сказал никому, даже Серентии. Однако эдиремам он велел быть начеку, напомнив, что враги их трусливы и нередко наносят удары из мрака вместо того, чтобы выйти на честный бой.

Когда колонна – половиною дня раньше, чем он рассчитывал – наконец, достигла реки, Ульдиссиан возблагодарил судьбу. Теперь путь вновь безопасен. Однако, как ни хотелось ему продолжить переход еще хотя бы на час, сын Диомеда понимал, что остальные уже изрядно устали, и неохотно скомандовал привал.

Единственной выгодой от подлой затеи Лилит, овладевшей телом Серентии, оказались карты земель, отделявших воинство от окрестностей главного храма, припасенные демонессой в Хашире. Новизной карты не блистали, однако на них значилось не только общее местонахождение противников Ульдиссиана, но и крупнейшие поселения по дороге к основному оплоту Церкви Трех.

– Да, Калинаш мне известен, – отвечал на вопрос Ульдиссиана Рашим, указав упомянутый город на карте. Прежде курчавый хашири служил в приказчиках у одного из городских купцов, а потому не раз бывал там по делам. – Он малость крупнее нашего города, и храм там, в этакой близости от Кеджана, обещает оказаться крепким орешком.

Палец его скользнул дальше к северу.

– А об Истани я не знаю почти ничего, кроме того, что он меньше Хашира и не так богат, хотя расположен удачно.

В этом с ним согласился и Сарон.

– Пожалуй, там Церковь Трех не слишком сильна. Если господин желает поскорее добраться до главного храма, надо бы выбрать дорогу, ведущую к нему, покороче.

С одной стороны, против его логики возразить было нечего, но с другой Ульдиссиану очень уж не хотелось оставлять калинашских приверженцев Церкви Трех целыми да невредимыми и, главное, в тылу у эдиремов, когда придет время штурма главной твердыни. Однако новый крюк, в сторону Калинаша, еще сильнее удлинит путь и обойдется в множество жизней, а то и другое Лилит только на руку…

– Как скоро мы можем добраться до Калинаша?

– Дня за четыре, но, скорее, за пять, – поразмыслив немного, ответил Рашим.

– А до Истани?

– За четыре дня, самое большее.

Да, этот путь приведет к цели быстрее. И, что особенно важно, если сил Церкви Трех там много меньше, Истани обещает не слишком задержать их наступление, а вот в Калинаше кровопролитие может затянуться на многие дни…

С некоторой неохотой Ульдиссиан принял решение:

– Ладно. Идем на Истани. Но двигаться надо как можно быстрее.

Остальные, кивнув в знак повиновения, удалились, а Ульдиссиан повернулся к Серентии в поисках подтверждения разумности сделанного выбора.

– Я бы поступила в точности так же, – ответила девушка, хмуря брови. – О чем ты еще тревожишься?

– О двух вещах… вернее, о двух близких людях. Об Ахилии, это ты знаешь… и о Мендельне.

– Ну конечно. Прости, Ульдиссиан. Мои разговоры об Ахилии тебе, наверное, уже до смерти надоели… а о твоем брате я не подумала. А этот, как его… Ратма… По-твоему, ему можно довериться?

– Не знаю, – буркнул Ульдиссиан. – Думаю, в той же мере, что и любому другому из потомков Лилит… включая, пожалуй, меня самого – ведь я тоже с ней в дальнем-дальнем родстве.

– Значит, с Мендельном все будет в порядке, – рассудила Серентия. – Его путь сходен с твоим, но, по-моему, и разницы меж ними все больше и больше.

– Вот это, Серри, меня ничуть не заботит.

С недавних пор Ульдиссиан вновь начал звать ее детским именем, дабы крепче помнить, что они – лишь друзья и ничего более. Попирать ногами могилу друга ему отнюдь не хотелось, пусть даже эта могила пуста.

– Ничуть, – повторил он. – Я только хочу, чтоб Мендельн остался жив и здоров.

– Думаю, он о тебе заботится не меньше.

– Но мне бы хоть весточку о нем какую… хоть какую-нибудь…

Серентия улеглась у костра, готовясь ко сну.

– Понимаю. Ох, понимаю.

Тон ее не оставлял никаких сомнений: она тоже ждет не дождется хоть какой-нибудь весточки от Ахилия.

* * *

О возвращении в Парту Мендельн даже не помышлял. Этому городку полагалось остаться в далеком прошлом. Он и от всякой памяти о Парте избавился бы охотно: ведь именно там для него оборвалась навсегда простая крестьянская жизнь, именно там начались катастрофического масштаба перемены и вокруг него, и в нем самом. После партанских событий любой поворот назад ему был заказан еще вернее, чем после Серама, куда младший из Диомедовых сыновей возвращаться тоже отнюдь не стремился.

В Парту его Траг’Ул с Ратмой отправили одного… для последнего, по их словам, испытания. На все его вопросы оба, как всегда, отвечали туманно. В конце концов ему было обещано, что по завершении дела он сможет вернуться к брату, и Мендельн, скрепя сердце, согласился.

И лишь по прибытии оценил поставленное Траг’Улом условие: «по завершении дела»…

В действительности, перенесся он вовсе не в сам городок. Нет, Мендельн чувствовал: то, что ему нужно, следует искать далеко за городскими стенами, поблизости от тех мест, куда партанцы свозили отбросы. Запашок гнили в воздухе подсказывал: цель уже рядом.

Кроме него, вокруг не было ни души. Те, кто остался жить в городке (наверняка обезлюдевшем более чем наполовину), скорее всего, давным-давно спали, а немногочисленная стража в эти места не заглядывала: кому интересен хлам да объедки с городской свалки?

Не Мендельну, это уж точно. Сюда он пришел лишь потому, что сожжение состоялось именно здесь. По словам Ратмы, лучшего места для призыва и не придумаешь.

Творить эти чары Ульдиссианову брату не хотелось ничуть, но наставники уверяли, что без них не обойтись. Казалось, они о чем-то умалчивают… и это Мендельна вовсе не удивляло. Их методы обучения (особенно методы сына Лилит) оставляли желать много лучшего.

Ну, а причиной «последнему испытанию» послужило столкновение с Инарием – уж в этом-то Мендельн уверен был твердо. Вернув его назад, во владения дракона, Ратма попросил неземного змея о разговоре наедине, а по завершении разговора оба первым делом потребовали от Мендельна взяться за это дело.

«Надо было отказаться, – в двенадцатый раз подумал он. – Наотрез отказаться и твердо стоять на том, чтоб меня вернули к Ульдиссиану».

Однако что-то подсказывало: сколько он ни противься, а в итоге все равно оказался бы здесь.

С этими мыслями он вынул из складок длинных одежд кинжал. Клинок – так сказал Ратма – укажет точное место.

Стоило поднять руку, кинжал замерцал. Повернувшись кругом, Мендельн приметил, в какой момент оружие засветилось ярче всего. Да, это место он помнил прекрасно, как и всю связанную с ним кровавую жуть.

На этом самом месте они с жителями Парты без церемоний сожгли тела верховного жреца Малика и его морлу.

Воспоминания о Малике вгоняли Мендельна в дрожь до сих пор. Страх внушал не сам человек, но таившееся в нем зло. Как можно по собственной воле отдаться на милость этакой тьмы – этого младший из Диомедовых сыновей понять был не в силах. Одна мысль о Малике повергала в столь великое отвращение, что Мендельну отчаянно захотелось немедля развернуться и уйти.

Но Ратма настаивал на том, чтоб дело он сделал…

С глубоким вдохом Ульдиссианов брат, в точности как учил дракон, исполнился спокойной целеустремленности. Дабы лучше служить Равновесию… и, таким образом, всему Санктуарию, всему Роду Людскому, Мендельну надлежало выучиться смотреть на мир более отстраненно. Нет, чувства ему заказаны не были – ведь жертвой чувств порой становился даже сам Ратма, однако их следовало держать в узде, ибо силы, с коими имел дело Мендельн, могли быть весьма и весьма опасны.

Убедившись в полной готовности взяться за выполнение порученного, Мендельн опустился на колени и принялся вычерчивать символы, призванные облегчить его труд. В основе всего лежали те самые силы, что связывают воедино не только его родной мир, но и все сущее за пределами Санктуария, а символы притягивали к себе некую составляющую этих сил, влекли их к месту призыва.

Покончив с этим, Ульдиссианов брат поднял кинжал над центром начерченного. Кровопускания его задача не требовала, однако к этому, может статься, еще придется прибегнуть после. Теперь осталось лишь произнести особые слова, что являли собою неотъемлемую часть сил, связующих все воедино.

Понизив голос, Мендельн заговорил, изрекая слова заклятья одно за другим. С каждым произнесенным им слогом в нужном месте вскипали новые вихри неземной мощи.

От начертанных на земле символов все явственней веяло чем-то зловещим, но Мендельн повторял, что ему было велено, снова и снова, и всякий раз подчеркивал голосом новую часть заклинания, сим укрепляя, усиливая чары призыва со всех мыслимых сторон.

Вдруг что-то, проплыв в воздухе мимо его лица, мягко, нежнейше коснулось правой щеки. Со стороны городка потянулись невесомые, полупрозрачные пряди тумана. Чем дальше творил Мендельн чары, тем больше подобных дымков собиралось поблизости, вилось вокруг него, словно детишки, ищущие внимания.

Ратма предупреждал: до тех пор, пока младший из сыновей Диомеда не научится сосредоточиваться лучше, на зов, введенные в заблуждение, будут являться и другие, не те, к кому он обращен. Однако сейчас Мендельну оставалось одно – не замечать появления незваных духов, так как любая попытка изгнать их означала бы отвлечься от главного в самый важный момент.

Да, он уже чувствовал, как нечто зловещее, мрачное в окружении символов набирается сил. Призванного раздирали противоречивые чувства: с одной стороны, он не желал пробуждаться, с другой же, ему не терпелось взглянуть, нельзя ли каким-либо образом обернуть пробуждение к собственной выгоде.

Памятуя о том, что последнего допускать нельзя ни в коем случае, Мендельн крепче стиснул в ладони кинжал. Дракон предупреждал: претворенное в жизнь, сие повлечет за собою немалые беды.

И тут…

Над местом призыва поднялся темный, зловещий силуэт, вскоре сравнявшийся в величине с человеком высокого роста. Мендельн с опаской отступил назад. Пока начертанные на земле символы целы и невредимы, духу не переступить их границ без его помощи.

Сгустившись, тень обрела смутные черты кое-кого определенного. Рослого бледнолицего бородача.

Верховного жреца ордена Мефиса, иными словами – Мефисто, самого Малика.

Исполнившись мрачного удовлетворения, Ульдиссианов брат взглянул в немигающие глаза жуткого призрака и сразу же понял: Малик его узнает. Под маской внешнего равнодушия таилась жгучая ненависть, из складок туманных, полупрозрачных риз на миг показалась ладонь – тоже полупрозрачная, нечеловеческая.

По силам ли духу содрать с костей плоть Мендельна (именно так поступил Малик при жизни с мастером Итоном), сын Диомеда не знал и не намеревался предоставлять привидению шанс испытать это на опыте.

– Ты знаешь, кто я, жрец, – вполголоса заговорил Мендельн. – И знаешь: тебе запрещено что-либо делать или же что-либо говорить без моего позволения. Кивни в знак понимания.

Малик неторопливо кивнул, ни на миг не сводя глаз с призывателя. Удовлетворенный сим до поры, Мендельн перешел к главному – к тому, чего ради призвал это ужасное существо.

– Итак, Малик… господина твоего больше нет…

Тут в духе впервые кое-что переменилось. Туманный силуэт замерцал, то появляясь, то исчезая с такой быстротой, что непривычному глазу и не заметить. Неподвижный доселе, взгляд призрака на миг вильнул в сторону.

– Да, жрец, Люцион мертв.

Это было не совсем так: строго говоря, демон отнюдь не умер, но волей Ульдиссиана прекратил существование. По словам Ратмы, такая судьба кое в чем отличалась от смерти, однако подобных тонкостей Мендельн еще не постиг.

– А знаешь ли ты, кто сидит ныне на его троне? Знаешь?

Призрак даже не шелохнулся.

Ожидавший от Малика куда большего, Мендельн нахмурил лоб. Траг’Ул предупреждал: существующие в состоянии «посмертия» порой вовсе не прочь вернуться назад и расквитаться с теми, кого ненавидят. Вдобавок, Малик знал Мендельна, знал, что он – брат Ульдиссиана…

Ладно. Чем скорее Мендельн сумеет понять, может ли Малик оказаться хоть чем-то полезен, тем лучше.

– Это Лилит, его сестрица, – сообщил он духу. – Возможно, ты жрец, помнишь ее в другом облике – в облике благородной девицы по имени Лилия.

На сей раз призрак подернулся рябью, вытаращил глаза, как не под силу ни одному из людей. Рот его приоткрылся… и продолжал открываться, пока не распахнулся вширь более чем на фут. Упоминание о Лилит – а особенно о ее бренном обличье – наконец-то решило дело: в конце концов, истинной погубительницей Малика была именно она.

Столь разительные перемены в облике духа привели Мендельна в величайшее изумление. Наставники предупреждали, что умершие не обязательно выглядят так же, как и при жизни, что духи их могут принимать великое множество самых причудливых форм, свидетельствующих об обстоятельствах смерти, о гневе, или же о намерении…

«О намерении!»

Мендельн вмиг отпрыгнул назад, бормоча новое заклинание – то самое, что должно было наскоро защитить его от немыслимого, и в то же время как можно дальше вытянул перед собой руку с кинжалом, крест-накрест полосуя им воздух.

Зашипев от досады, тень морлу рассыпалась в прах. Тем временем бесплотные пальцы второй из ужасающих тварей, воссозданной из пепла пополам с землей и оттого казавшейся еще ужаснее, едва не дотянулись до младшего из сыновей Диомеда. Перехватив кинжал как оружие, Мендельн коснулся острием груди неупокоенного.

Второй морлу также рухнул на землю, вновь обращенный в прах.

Однако третий, вооруженный обломком полуистлевшей доски, нанес Мендельну изрядной силы удар в плечо. Крякнув от боли, Мендельн отпрянул назад. Морлу, рассыпаясь на ходу, двинулся на него.

На самом деле они больше не были чудовищными, грозными воинами, некогда сопровождавшими верховного жреца: ведь Мендельн сам позаботился о том, чтоб этих тварей уже никто не смог поднять из могил и послать в бой. Нет, новоявленные противники представляли собой лишь их подобия, чучела, приводимые в движение злобой Малика. Однако даже в таком виде третьему морлу вполне хватило бы сил не только прикончить Ульдиссианова брата, но и помочь собственному создателю вырваться на свободу.

И, если это случится, Парта станет лишь первым из множества поселений, обреченных на страшную гибель…

Морлу снова взмахнул обломком доски, но прицел его оказался неверен, и Мендельн легко избежал удара, отскочив вбок. Ну, если это – все, на что враг способен…

Но тут Мендельн вспомнил, где находится Маликов дух, и когда морлу вновь ринулся в бой, отпрянул совсем не туда. При этом сын Диомеда порядком ушибся, рухнув спиной на кучу слежавшегося мусора, но, дабы помешать коварным планам жреца осуществиться, готов был вытерпеть и куда худшее.

В самом деле, от свободы дух Малика отделяли считаные дюймы. Сумей морлу оттеснить Мендельна чуть дальше в изначальном направлении, его сапог стер бы часть символов, не позволявших призраку сдвинуться с места.

Морлу склонился над жертвой, но уж теперь-то Мендельна с толку было не сбить. Повернув кинжал острием книзу, он выкрикнул слова изгнания, которые также перенял от дракона.

Последняя из марионеток Малика осела наземь грудой пыли. Обломок доски с глухим стуком упал рядом с Мендельном, у самого его виска.

Поднявшись, младший из сыновей Диомеда вновь повернулся к верховному жрецу.

– Довольно хитростей! – велел он. – Поднимешь еще одного – отправишься в такие края, где твоя жуткая смерть в радость покажется!

То было преувеличение: подобных вещей Мендельн еще не освоил… но если дело дойдет до самого худшего, по меньшей мере, отправить духа назад сумеет.

Принявший «обычный» вид, дух Малика вновь зарябил в воздухе, заколебался, и, наконец, кивнул головой. Тем временем Мендельн безмолвно проклял себя за то, что попался на его дьявольскую хитрость и едва не оплошал. Впрочем, столь неожиданный маневр, пожалуй, застал бы врасплох даже Ратму с Траг’Улом, предупреждавших о том, что жрец, обладающий могуществом Малика, вполне может найти лазейку в законах призыва. Сколь же великой силой был наделен верховный служитель Мефисто, если сумел сохранить ее и после смерти…

Однако повторения Мендельн допускать вовсе не собирался. Склонившись к земле перед парящим в воздухе призраком, Ульдиссианов брат поправил кое-что в начертанных символах. Затем он повторил еще кое-какие слова из тех, что узнал от Траг’Ула, и, по наитию, еще одни, слегка видоизмененные – так, рассудил он, чары станут надежнее.

Поднявшись, Мендельн вновь обратился к духу:

– Малик, ты слышал, что я сказал. Ныне твоя погубительница щеголяет в облике Примаса. Ты хочешь мстить – так отчего бы не ей?

Внезапный интерес со стороны жреца сын Диомеда почувствовал без труда и решил, что духу самое время позволить заговорить.

– Что скажешь? – спросил он Малика.

В голосе верховного жреца слышался столь жуткий хрип, что голос Ахилия в сравнении с ним казался намного живее.

– Брат… Ульдиссиана уль-Диомеда… что тебе… от меня… нужно?

– Все, что ты знаешь о храме невдалеке от столицы. Все его опасности, все сокровенные тайны. Сведения обо всем, что было создано там Люционом, а теперь оказалось в лапах Лилит…

Призрак рассмеялся. Смех его больше всего напоминал резкий кашель без единой нотки веселья.

– Ты… просишь больше… чем может быть сказано… брат Ульдиссиана уль-Диомеда, – отвечал дух с улыбкой на полупрозрачных губах. – Но то… чего нельзя сказать… можно… показать.

Такого ни Ратма, ни дракон с Мендельном не обсуждали. Что делать, если Малик пожелает сопровождать призывателя, сын Диомеда не знал, однако… однако теперь, когда призрак оказался в его полной власти, сообразил: а ведь иметь жреца под рукой, на случай возникновения каких-либо вопросов в дальнейшем, очень даже неплохо.

Одна беда: как это сделать? Возвращаться и спрашивать об этом наставников он не хотел. Поразмыслив минутку, Мендельн направил кинжал туда, где погребальный костер пылал жарче всего, сосредоточился на желаемом и велел кинжалу добыть из земли нужную вещь.

Обугленная земля под неясным силуэтом Малика вздрогнула, словно тело жреца приготовилось, подобно морлу, подняться из пепла, однако на поверхность вылетел только небольшой, белого цвета предмет вроде камешка. Высвободившись из-под земли, предмет на миг замер и покатился прямиком в подставленную Мендельном руку.

Выпрямившись, Мендельн пристально оглядел находку. Предмет оказался самым большим из обломков костей, некогда составлявших остов верховного жреца.

Мендельн коснулся косточки острием кинжала и забормотал связующее заклинание сродни тому, с помощью коего удерживал Малика в пределах символов, начертанных на земле. Заклинание он снова составил из знакомых слов сам, но чувствовал: все должно выйти как надо.

Всей душою надеясь, что не совершает роковой ошибки, Ульдиссианов брат стиснул в кулаке косточку, еще раз оглядел символы на земле… и быстрым движением ноги стер их.

Призрак испустил шумный вздох и утратил всякую четкость форм. Обернувшись легким туманом, Малик вихрем устремился к обломку кости. Как только его без остатка втянуло внутрь, косточка ярко вспыхнула и вновь приняла прежний, обычный вид.

Мендельн обстоятельно проверил, не замышляет ли Малик чего дурного, и, не найдя в собственных чарах никакого изъяна, наконец-то с облегчением перевел дух.

Но прежде чем он успел окончательно успокоиться, со стороны городка донеслись возбужденные крики. Касался ли поднятый горожанами гвалт его, или нет, проверять на опыте Мендельну ничуть не хотелось. Порученное дело он завершил.

Следуя полученным загодя указаниям Траг’Ула, Мендельн начертал кинжалом в воздухе круг, а внутри вывел острием два небольших символа.

– Да, я тебя чувствую, – донесся из круга голос дракона.

Еще миг – и Мендельн вновь очутился в знакомой, привычной тьме. К его удивлению, Ратмы рядом не оказалось.

– Я сделал все, о чем вы попросили, – сказал он звездам.

Звезды дрогнули и после недолгой суеты, как всегда, образовали во тьме очертания полупрозрачного исполинского змея.

– Да… все, о чем попросили… и многое такое, чего совсем не ожидали…

– О чем это ты?

Самому Мендельну пришел в голову только один ответ, и он вынул из складок одежд обломок кости.

– Знаю, вы хотели лишь расспросить дух жреца, но я вскоре понял, что допрос наверняка порядком затянется, а после, по ходу дела, когда задавать вопросы станет поздно, вполне могут возникнуть новые неясности. И потому рассудил: уж лучше рискнуть и взять его с собой. Верно рассудил, или как?

– Верно ли ты рассудил, или нет, Равновесие в свое время покажет, – безмятежно ответил Траг’Ул. – Мне куда интереснее, как ты ухитрился это проделать…

– Просто следовал вашим с Ратмой наставлениям, и изменил кое-что по собственному разумению. И, к счастью, все вышло, как было задумано, – пояснил Мендельн, однако тут же нахмурился. – Я что-то не то натворил?

– «Натворил»… Сказать откровенно, ты совершил невозможное… хотя братья уль-Диомед вновь и вновь вносят поправки в значение этого слова…

Но Мендельн никак не мог понять, что тут такого особенного. Он всего-навсего пытался следовать логике. Отчего же Траг’Ул, которому столькое под силу, считает иначе?

– Впрочем, неважно, – продолжал дракон. – Твой выбор сулит нам немало новых надежд. Связующие чары я изучил, и пути к освобождению для духа жреца не вижу.

– Рад слышать…

– Однако не принимай союз с ним за солидарность. Дух этот будет вредить тебе, где только сможет, если сочтет, что это ему на пользу…

Возможности ответить Мендельну не представилось: в этот миг рядом с ним возник Ратма, и на сей раз обычное бесстрастие на лице стоило сыну демонессы немалых трудов. Привыкший к его манере держаться, Мендельн сразу же понял: новости, принесенные древним заклинателем, добрыми не назовешь.

– Его нигде не найти, – сообщил Ратма, обращаясь, скорее, к Траг’Улу, чем к Мендельну.

– Во все ли миры ты заглядывал?

– Естественно. И, вдобавок, призывал его на сотню ладов, порой невзирая на риск для себя самого. Без этого было не обойтись… однако результаты оказались не теми, каких мне хотелось бы.

Дракон погрузился в необычайно долгие размышления, а затем…

– Как тебе, безусловно, известно, друг мой, есть еще пара иных объяснений…

– Да, – кивнул Ратма, – и самое предпочтительное состоит в том, что он неким неведомым образом ушел в те края, откуда его не призвать назад даже тебе. Такова ему, скажем, награда за все совершенное.

– Награда… да… это было бы лучше всего…

– Однако ты находишь сие столь же маловероятным, как и я.

Слушая их разговор, Мендельн, в конце концов, не выдержал.

– О ком это все? Мой брат в беде? Это вы о нем говорите?

Столь мрачной мины на лице Ратмы Мендельну видеть еще не доводилось.

– Нет. Речь о вашем друге, Ахилии. Он исчез, да так, что я нигде не нахожу ни следа.

– Разве это возможно?

– Возможно… хоть и крайне маловероятно. А вот немалыми бедами может кончиться определенно.

– Так он в лапах Лилит?

Мысли Мендельна понеслись вскачь в безуспешных попытках понять, какой прок демонессе от лучника.

– Будь это так, мне стало бы много спокойнее, – без обиняков отвечал ее сын. – Нет, Мендельн. Боюсь, его взял в плен некто другой… может статься, отец.

– Инарий? – Но, едва имя ангела сорвалось с языка, Мендельн вспомнил странные нотки в голосе Ратмы, подчеркнувшие кое-что в его последних словах. – Но постой! Что значит «может статься»?

Звезды над головой встрепенулись, взвихрились, придавая воцарившейся тишине особо зловещий смысл. На что бы Ратма ни намекал, Траг’Ул намек понял в точности, и суть его дракону пришлась весьма и весьма не по нраву.

И если все это настолько встревожило даже его, сущего вечно, значит, беда грозит не только Ульдиссиану, но и всему Санктуарию?

Ратма устало поник головой.

– Это значит, – неспешно заговорил он, – это значит… как ни прикидывал я, что мог задумать отец, а ни единой разумной причины столь явным образом похищать Ахилия для него отыскать не сумел. Пожалуй, его вмешательством можно объяснить некий недолгий период времени, окутанный мраком тайны, но, определенно, не это. Инарий подходит к делу иначе…

На сей раз звезды не сдвинулись с мест, но от Траг’Ула тоже явственно веяло озабоченностью.

– Да… иначе, это уж точно…

– И если это вправду не он, может статься, все мы уже обречены.

О грядущей погибели Санктуария сын Лилит возвестил, даже не дрогнув.

– Ибо если Ахилия пленил не Инарий, – продолжал он, – боюсь, то был некий другой ангел…

– Другой ангел?! Скорее уж, демон!

– Нет, в этом я удостоверился. Ни один из обитателей Преисподней не мог забрать его, не оставив за собой следа скверны. На моей памяти подобная неприметность была свойственна только отцу.

Звезды, составлявшие тело Траг’Ула, волновались все сильней и сильней. Мендельн – тоже. Что означает появление в мире еще одного ангела, прекрасно понимали все трое.

О Санктуарии узнали на Небесах.

Если так, конца света не миновать.