В распоряжении Ульдиссиана имелся лишь краткий миг, однако достойное объяснение происходящему пришло в голову сразу же. Основу его составляла сущая правда, а прочее – также правда, но искаженная в меру необходимости.

Однако Ахилий не дал ему ни шанса хотя бы начать. Охотник немедля ринулся прямо в толпу эдиремов, а те, ошеломленные, повели себя как все обычные люди и подались в стороны, освобождая мертвому путь. Пользуясь этим, Ахилий стремительно выбежал наружу и, прежде чем хоть кто-нибудь успел опомниться, скрылся из виду.

– Ахилий! – крикнул ему вслед Ульдиссиан. – Постой!

С этим он, не обращая внимания на поднимающийся в толпе ропот, бросился вдогонку за другом детства, а собравшимся приказал:

– Уберите убитых и приглядите за ней! Сверх нужного не тормошите, но поудобней устройте! Живей!

Снаружи, изумленные, стояли столбами прочие эдиремы. Взоры их были обращены к западу, и Ульдиссиан устремился туда, отыскивая невероятно проворного Ахилия и взглядом, и высшим, сверхъестественным чутьем… однако охотник оказался и для того и для другого невидим.

Приблизившись к границе лагеря, Ульдиссиан наткнулся на одного из караульных. Увидев его, караульный, партанец, изумленно разинул рот.

– Светловолосый человек с бледным лицом! – рыкнул Ульдиссиан, ухватив часового за ворот. – Здесь такой пробегал?

– Нет, никто здесь не пробегал… э-э… мастер Ульдиссиан?!

Но получить объяснение чудесного возвращения старшего из сыновей Диомеда караульный вполне мог и заодно с остальными. Оттолкнув партанца с дороги, Ульдиссиан углубился в джунгли. Деваться Ахилию, кроме как сюда, было некуда, но, невзирая на все старания, Ульдиссиан его даже не чуял.

Наконец, признав себя побежденным, он воротился в лагерь. К этому времени вокруг часового собралась огромная толпа желающих послушать его оживленный рассказ о столкновении с исчезнувшим предводителем. Завидев Диомедова сына, все разом умолкли. Ульдиссиану пока что было совсем не до них, однако сказать хоть что-нибудь следовало.

– Позже все объясню. Продолжайте отдых.

Разумеется, вряд ли кому-либо удастся уснуть, но тут Ульдиссиан ничем помочь им не мог. В первую голову ему следовало позаботиться о Серентии.

Те, кто по-прежнему толпился вокруг древнего здания, при его приближении бросились врассыпную. Не удостоив никого и взглядом, Ульдиссиан вошел внутрь.

Серентия по-прежнему лежала на полу, однако кому-то хватило ума подложить ей под голову одеяло, а еще одним одеялом накрыть девушку сверху. Дышала она ровно. Убедившись в том, Ульдиссиан возблагодарил звезды, но тут же вспомнил о звездах, составляющих тело дракона, и едва не отрекся от мысленных слов благодарности.

Опустившись на колено, сын Диомеда коснулся щеки Серентии. К его удовольствию, щека оказалась тепла.

С губ девушки сорвался негромкий стон. Открыв глаза, она приподнялась.

– Ахилий! Ахилий! Не у… не уходи…

Но тут силы ее подвели, и Серентии, хочешь не хочешь, пришлось опустить голову на одеяло. Невзирая на это, глаз она не закрыла.

– Ахилий… Ахилий… не уходи… не уходи, – без умолку твердила она.

Облегчение на сердце смешалось с немалой ревностью. Похоже, ни тело, ни разум Серентии не пострадали, и этому Ульдиссиан радовался от всей души, но то, что первые ее слова были обращены к лучнику…

Мысленно обругав себя за этакий эгоизм, сын Диомеда склонился к ней ближе.

– Серентия… Серри… слышишь меня? Как себя чувствуешь?

Взгляд девушки наконец-то сосредоточился на нем.

– Ульдиссиан? Я… кажется, со мной все в порядке, – пробормотала дочь Кира, но тут же оцепенела и в страхе вцепилась в Ульдиссианову руку. – Нет! Эта тварь! Я узнаю ее! Она явилась за мной! Явилась… Ульдиссиан! Лилит! Явилась по мою душу…

– Знаю. Знаю. Тихо, Серентия! Лилит мы прогнали…

Но тут девушка в тревоге обвела взглядом незнакомый зал.

– Где… где это мы? Последнее, что я помню – как ходила к ручью! И слишком поздно почувствовала ее рядом! А после… а после она словно бы внутрь ко мне забралась! Где мы, Ульдиссиан? Говори все как есть!

Скрыть от Серентии правду сын Диомеда не смог бы при всем желании. Если даже попробовать, Серентия наверняка в скором времени узнает обо всем от других.

– Слушай внимательно, Серри, – пробормотал он. – Об этом мы с тобой поговорим после, а сейчас…

Однако силы возвращались к ней на глазах.

– Нет, Ульдиссиан. Мне нужно узнать обо всем сейчас же. Рассказывай.

Ульдиссиан оглянулся на остальных.

– Оставьте нас.

Эдиремы, не прекословя, повиновались. Прибегнув к внутренней силе, Ульдиссиан накрепко запер за ними двери, а после позаботился и о том, чтоб никто не сумел подслушать его снаружи. В свое время соратники узнают обо всем, что требуется, но некоторые подробности должны остаться между ними двоими.

Кто-то предусмотрительно оставил подле Серентии мех с водой, и Ульдиссиан велел ей первым делом напиться. Охотно опорожнив мех на добрую треть, девушка смерила Ульдиссиана взглядом, означавшим, что дальше тянуть не стоит.

Итак, сделав глубокий вдох, Ульдиссиан рассказал ей все, что только смог и осмелился, стараясь, насколько возможно, ограничиться голыми фактами. Серентия слушала, не перебивая – разве что ахала время от времени, однако выражение ее лица не раз заставило Ульдиссиана запнуться, особенно когда дело дошло до рассказа о проделках Лилит. Тут взгляд Серентии исполнился отвращения, но, к чести своей, чувствам дочь торговца воли не дала.

И вот, наконец, Ульдиссиан вплотную подошел к появлению Ахилия. Здесь-то он и умолк, даже не представляя себе, как продолжить. Может, пускай лучше думает, будто это был всего-навсего сон?

Однако Серентия поняла, что он собирается умолчать о чем-то немаловажном, и потребовала продолжения.

Покорившийся неизбежному, Ульдиссиан решил взяться за дело иначе.

– Серри, – как можно мягче заговорил он. – Серри, помнишь, что ты сказала, едва очнувшись здесь? Хоть слово помнишь?

– Ты упорно зовешь меня «Серри», – сузив глаза, заметила Кирова дочь. – Означать это может только одно: дальше меня ожидает нечто ужасное. Но что может быть страшнее того, о чем я уже слышала, и при чем здесь мои слова?

Что ж, путь назад Ульдиссиану был закрыт.

– Серри. Подумай, припомни. Что ты сказала? Это очень и очень важно.

Серентия наморщила лоб.

– Минутку, минутку. Я… мне привиделся сон… а может, кошмар. Даже не знаю, как к нему отнестись. По-моему, я… по-моему, я видела Ахилия. И, должно быть, еще спала, когда решила, будто проснулась, потому что… кажется, я окликнула его по имени и… и…

Внезапно из глаз ее хлынули слезы.

– Ох, Ульдиссиан… я подумала, что он вернулся ко мне! Подумала, будто мне посчастливилось удостоиться чуда! Но… но мне все это просто пригрезилось…

Ульдиссиан сглотнул.

– Нет.

– Что… что «нет»?

– Серри… Серентия… он был здесь. Тебе вовсе не пригрезилось. Ахилий вправду был здесь.

Серентия гневно сдвинула брови.

– Не шути так! Что тут может быть смешного, Ульдиссиан? Как у тебя язык повернулся…

– Я и не думал шутить. Он в самом деле, взаправду…

Отшатнувшись от Ульдиссиана, Серентия зажала уши ладонями.

– Прекрати! Прекрати сейчас же! И больше так не говори! Ахилий погиб! Погиб!

Здание задрожало, с потолка градом посыпались осколки камня. Подхлестнутые скорбью, силы Серентии рванулись на волю.

Ульдиссиан поспешил погасить ее удар. Содрогания, хоть и не сразу, но унялись: сила Серентии немногим уступала его собственной.

Однако девушка даже не заметила, что натворила. Обливаясь слезами, дочь Кира скорбно качала головой и без умолку повторяла имя охотника.

Поджав губы, Ульдиссиан стиснул ее запястья и силой заставил девушку опустить руки.

– Серентия! Ахилий был здесь! И приходил наяву! Все это был не сон!

Объявить, будто то был не кошмар, он не смог, ибо сам еще не вполне оправился от встречи с убитым другом.

Серентия высоко подняла брови, слезы из глаз ее потекли реже, лицо озарилось надеждой.

– Ты хочешь сказать, он… он… жив?

– Я… Серентия я даже не знаю, кем его теперь считать… но, по меньшей мере, он остается тем же самым Ахилием, обоим нам знакомым и дорогим. Он ворвался сюда в тот миг, когда все было потеряно, и каким-то неведомым образом смог тебя разбудить. Только благодаря ему – я тут совсем ни при чем – ты и сумела изгнать Лилит из собственного тела.

– Помню… помню, я слышала его голос. Помню, вокруг было темно, и хотелось мне только спать, спать… но его голос… не откликнуться я не могла! Мне так захотелось снова увидеть его…

Смахнув с глаз последние слезы, темноволосая девушка обвела взглядом зал.

– Но тогда где же он? Ахилий! – воскликнула она, поднимаясь с пола. – Ахилий! Не нужно от меня прятаться!

Встав на ноги, она покачнулась, и Ульдиссиан поспешил ей на помощь. Серентия обняла его за талию, но взгляд ее безостановочно скользил по залу в поисках возлюбленного.

– Почему он не отзывается? Почему прячется?

– Он не прячется. Он убежал, когда вошли остальные. По-моему, Серри, он боится, что в таком виде будет тебе отвратителен.

Серентия, будто не веря собственным ушам, подняла взгляд на него.

– Отчего? Это же Ахилий!

– Да. И при том мертвый. Мертвый. Вспомни: мы сами его хоронили. Нет, – продолжал Ульдиссиан, прежде чем ей придет в голову самое очевидное предположение, – никакой ошибки тут нет! Стрела вонзилась ему прямо в горло! Остаться в живых он не мог!

Серентия содрогнулась, однако Ульдиссиан сразу понял: дело вовсе не в страхе.

– Какой ужас, – пробормотала девушка, оглядывая голые стены. – Как же ему, должно быть, на душе тяжело…

Следовало признать, Ульдиссиан сочувствовал другу детства не меньше. Очевидно, Ахилий шел следом за ними уже довольно давно, возможно, догнав их всего через несколько дней после гибели. Замышляй он недоброе – раз десять успел бы удар нанести, но до сих пор вел себя подобно Ахилию былых времен, неизменно оберегавшему от бед тех, кто ему дорог.

Особенно Серентию.

– Пойду, отыщу его, – без раздумий объявила дочь Кира. – Пойду и отыщу! Ведь он же совсем один, даже мне на глаза показаться боится!

– И, может быть, не без веской причины…

– Вздор! – резко возразила Серентия. – Веских причин для разлуки между нами нет и быть не может. Словом, от своего я не отступлюсь ни за что. Я разыщу его.

Ее готовность не останавливаться ни перед какими преградами тронула Ульдиссиана до глубины души.

– Ладно, Серри. Тогда и я с тобой. Ахилий был всегда готов прийти нам на помощь… даже сейчас. Что бы нам ни пришлось преодолеть, мы тоже в беде его не оставим.

Услышав это, Серентия, наконец, улыбнулась.

– Спасибо…

С помощью Ульдиссиана ей удалось покинуть зловещее здание. Снаружи их сразу же обступили соратники, и среди них – Сарон. За тораджанином следовал отряд эдиремов, глаз не спускавших с невеликой группы людей изрядно понурого вида.

Их пленники были последними из тех, кто поддался соблазну Лилит. Таковых уцелела лишь жалкая горстка: прочие пали жертвой безумия демонессы. Все они, кроме двоих (очевидно, хашири), оказались Ульдиссиану знакомыми. Вдобавок к приказу убрать из храма тела мертвых, он втайне, прибегнув к дару, велел тем, кому доверял без сомнений, отыскать караульных, расставленных Лилит вокруг лагеря, и, если не ошибся в подсчетах, его соратники не упустили ни одного.

– Господин, что с этими теперь делать? – спросил Сарон.

Его мрачная мина явно не сулила пленникам ничего хорошего. На взгляд большинства собравшихся эдиремов, обращенные были подлейшими из предателей… пусть даже с пути истинного их совратила Лилит.

Ни Рому, ни прочим погибшим в храме Ульдиссиан ничем помочь не сумел, но не терял надежды спасти хотя бы эти души: уж очень ему надоело множить количество трупов.

Тут он вспомнил о Серентии, однако и рта раскрыть не успел, как Серентия прошептала:

– Давай. Откладывать такое дело нельзя, даже ради меня…

С этим она отступила в сторону, будто освобождая ему место, а Ульдиссиан знаком велел двоим из соратников подвести к нему первого из обращенных. Стоило им приблизиться, он тут же почувствовал, что прочие эдиремы держат силы пленника в надежной узде. Поступок их произвел на него немалое впечатление: этому сын Диомеда последователей не учил.

Пленный, один из тораджан, встретил склонившегося над ним Ульдиссиана злобным оскалом. Казалось, он готов плюнуть в лицо бывшему предводителю, но, очевидно, не смеет.

Дабы осуществить задуманное, к плененному требовалось прикоснуться. Ульдиссиан понимал, что это означает прикосновение к скверне Лилит, однако иначе на спасение обращенного тораджанина не стоило даже надеяться.

Сделав глубокий вдох, он коснулся ладонями висков пленника. Тораджанин встряхнулся, пытаясь высвободить голову, но тут же замер, насквозь прожег Ульдиссиана злым взглядом.

Глядя в его полные злобы глаза, Ульдиссиан потянулся к душе обращенного, нащупал мыслью самую его суть и узы, связующие ее с внутренней силой.

Отыскать тьму, пробужденную демонессой к столь бурной жизни, оказалось проще простого. Зло ее было так велико, что ошеломленный, охваченный отвращением, Ульдиссиан едва не отпрянул прочь… однако это означало бы оставить все надежды на спасение человека, стоявшего перед ним.

После недолгих раздумий Ульдиссиан решил, что вернее всего добьется желаемого, уняв или вовсе развеяв эту тьму. Представив ее себе как нечто осязаемое, он попытался мысленно заключить сгусток мрака в надежную оболочку. Если его удастся вытеснить наружу…

В тот же миг тьма взбурлила, исполнившись чудовищной, неукротимой ярости. Вовремя «вынырнуть» из глубин души пленника сын Диомеда каким-то чудом успел…

…а вот помешать обращенному, с потрясающей легкостью вырвавшись из рук стражей, сомкнуть пальцы на горле спасителя Ульдиссиану возможности уже не представилось.

Тораджанин сжал пальцы крепче, и все тело Ульдиссиана пронзила острая боль. Горло опалило жаром: вырвавшийся на волю пленник пустил в ход не только грубую силу, но и дар эдирема. Не озаботься сын Диомеда заранее кое-какой защитой, тут бы ему и конец.

– Я вырву тебе глотку и крови твоей напьюсь, – прорычал обезумевший тораджанин.

Лицо его жутко исказилось, глаза выпучились, точно вот-вот пробкой выскочат из глазниц, губы растянулись вширь, обнажив заострившиеся зубы, меж коих мелькнул в воздухе длинный раздвоенный язык.

– Я…

Голос тораджанина сорвался на визг, пальцы на горле Ульдиссиана ослабли. Отшатнувшись назад, пленник вспыхнул огнем, взмахнул руками в попытке погасить невесть откуда взявшееся ненасытное пламя… и рухнул наземь грудой черного пепла.

– Ульдиссиан… иначе я… не могла, – донесся из-за спины усталый голос Серентии. – Спасать в нем… спасать в нем… уже было нечего.

В ответ сын Диомеда молча кивнул и, потирая горло, окинул взглядом оставшихся пленников. Страха ни в ком из них не чувствовалось: скорей уж, каждый был исполнен злобы. В надежде отыскать для них хоть какой-нибудь шанс на искупление, Ульдиссиан поразмыслил, не стоит ли заглянуть в чью-нибудь душу глубже, но сразу же вспомнил только что происшедшее. Лилит приняла в расчет, что кто-либо – возможно, даже он сам – может предпринять попытку спасти обращенных ею… и позаботилась о том, чтобы из этого ничего не вышло.

Как ни жаль, иного выбора не оставалось.

– Отойдите от них, – велел Ульдиссиан стражам.

– Господин, – немедля возразил Сарон, – а что, если они…

– Отойдите от них.

Стражи повиновались, однако, объединив силы, по-прежнему не позволяли пленникам сдвинуться с места. К несчастью, Ульдиссиан, опасаясь, как бы они не пострадали, был вынужден и этому положить конец.

– Освободите их, – велел он.

Сарон снова раскрыл было рот, но Ульдиссиан перебил его:

– Я разберусь. Делайте, что сказано.

Едва он почувствовал, как стражи повиновались, один из пленников понял, что их силы снова при них. Однако прежде чем хоть кто-либо из обращенных успел хоть что-либо предпринять, Ульдиссиан сосредоточился, и…

Обращенные эдиремы замерли без движения, однако овладевшее ими зло (это сын Диомеда чувствовал) не унималось.

– Прочь отсюда, – мрачно бросил им Ульдиссиан.

Вокруг обращенных поднялся вихрь – буйный вихрь, не затронувший никого, кроме них. Он-то, в буквальном смысле этого слова, и сдул, развеял марионеток Лилит, будто фигуры, слепленные из песка. «Песчинки» вихрь подхватил и поднял высоко-высоко в ночное небо.

Не теряя сосредоточенности, Ульдиссиан велел вихрю отнести то, что минуту назад было живыми людьми, подальше от своих сторонников. Если в этом прахе осталась хоть малая толика демонической порчи, ему ничуть не хотелось, чтобы она поразила кого-то еще.

Наконец, почувствовав, что времени миновало довольно и опасность никому не грозит, он велел ветру стихнуть и развеял прах где-то на западе, далеко-далеко от тех мест, куда жизнь могла бы занести кого-либо из эдиремов.

«Если бы и с Лилит все вышло так просто…»

Однако вероломная возлюбленная защитилась от него – надежнее некуда, а чары подобного сорта, сродни тем, что помогли одолеть Люциона, стоили Диомедову сыну – пусть остальным он в том и не признавался – немалых, немалых усилий.

Изнуренный, теперь уже он, покачнувшись, едва не упал.

– Держи его! – крикнул кто-то.

Множество рук (в том числе и руки Серентии) подхватили его, помогли устоять.

– Все… все в порядке, – не без труда проговорил он, выпрямившись во весь рост, и, не обращая внимания на благоговейный восторг остальных, повернулся к Серентии. – Ну вот… теперь можно и Ахилия поискать.

– Нет. Как бы мне этого ни хотелось, сейчас мы с тобой слишком слабы. Ничего, Ульдиссиан, если он так долго за нами шел, то наверняка и сейчас далеко от нас не уйдет.

Да, с этим Ульдиссиан был согласен. Похоже, расстаться с друзьями Ахилий отнюдь не спешил.

– А нам с тобой следует отдохнуть, – продолжала Серентия и вдруг, опустив взгляд под ноги, понизила голос так, чтоб никто, кроме Ульдиссиана, ее не расслышал. – И еще мне очень нужно… очень нужно уснуть рядом с тобой. Просто уснуть… не более.

– Понимаю.

В самом деле, Ульдиссиан понимал: без кошмарных снов обо всем, что проделала с нею и от ее имени Лилит, дело не обойдется, вот Серентия и просит помочь ей пройти сквозь все эти кошмары.

Что ж, Ульдиссиан охотно ей в этом поможет, и безо всякой задней мысли, лишь потому, что Серентия – его давняя подруга, пережившая ужасное испытание. Вдобавок, встреча с Ахилием напомнила ему, кого Серентия любит на самом деле. А то, что он принял за возникшие между ними чувства, оказалось всего-навсего новым искусом, новой хитростью демонессы. Неудивительно, что Ульдиссиан так легко попался в ловушку!

Ну, ничего. Придет день… придет день, и Лилит за это заплатит…

* * *

Когда Ахилий, наконец, остановился, от лагеря его отделяла добрая миля, а то и две. Не нуждаясь в дыхании, лучник преодолел их с поразительной быстротой, несмотря на густой подлесок, преграждавший путь.

Стоило прервать бег, мысли, бурлившие в голове с того самого мига, как он пустился бежать, удвоили натиск.

Она его видела.

Серентия его видела.

Остаться в стороне он не мог никак. Такой возможности демонесса его лишила бесповоротно. Ахилий чуял, что у нее на уме, а Ульдиссиан пал жертвой измены одного из тех, кому доверял. Да, Рому лучник сочувствовал, но не особенно. Не в пример Ульдиссиану, как правило, видевшему во всех вокруг только хорошее, Ахилий был склонен держать ухо востро, не забывая и о дурном. Правда, наблюдая через отдушину за происходящим в храме, он видел, что партанец как будто пытался напоследок искупить вину… но, может статься, то была лишь попытка отомстить за собственную смерть.

Как оно было на самом деле, Ахилий не знал и, откровенно сказать, не желал разбираться. Самое главное – Серентия свободна от власти Лилит… а еще он попался ей на глаза, и даже не представлял себе, что теперь с этим делать.

Издав замогильный стон, Ахилий прислонился к стволу ближайшего дерева. Крохотная ящерка, волею случая оказавшаяся у самого его виска, поспешила убраться прочь, однако охотник поймал ее, даже не глядя, и поднес извивающуюся зверушку поближе к глазам. Не сомневаясь, что вот-вот будет съедена, ящерка с бешено бьющимся сердцем рванулась на волю, но тщетно.

Смакуя биение жизни в крохотном тельце, Ахилий вдруг понял, сколь люто завидует даже ей. На миг ему захотелось раздавить ящерку, растереть в кашицу… но вместо этого он посадил ее обратно на дерево: пускай себе бежит на свободу, с которой, небось, уже распрощалась.

Она его видела…

Избавиться от этой мысли не удавалось никак. Сущее наваждение!

Подумав об этом, лучник резко, скрежещуще хмыкнул. Ему ли, ходячему мертвецу, жаловаться на наваждения?

– Пустяки… все это, – негромко прохрипел он. – Пустяки…

Однако положение складывалось вовсе не пустяковое. Прежде он хоть немного утешался возможностью, по крайней мере, держаться невдалеке от Серентии, а при случае втайне помогать и Ульдиссиану, и ей… и вот теперь, похоже, возможности этой лишился.

Но если не оберегать от бед тех, кто ему ближе и дороже всего, что тогда проку в его воскресении? Похоже, выход один – звать и звать Ратму либо дракона, пока кто-то из них не объявится и не покончит с ним навсегда…

Идея казалась стоящей… однако Ахилий не издал ни звука. Даже столь смехотворное подобие жизни – уже кое-что, хотя бы только из-за того, что Серентия-то жива.

«Да решайся же, наконец! – прикрикнул охотник на себя самого. – Либо не суйся к ним вовсе, либо покажись ей и надейся, что в визг от ужаса не ударится…»

Подумав об этом, Ахилий крякнул. Скорей уж, Серентия, увидев перед собой этакое пугало, воспользуется новообретенными силами и сделает как раз то самое, о чем он минуту назад собирался просить поднявших его из могилы.

Ну что ж, стало быть, решено. Сейчас он отправится к ней, к ним всем, и откроет им правду. И если она – и только она – велит ему возвращаться в могилу, Ахилий с радостью повинуется.

Охотник развернулся… и вдруг перед ним вспыхнул ослепительно-яркий лазоревый свет.

Ахилий попятился назад, выхватывая из колчана стрелу. В тронутом тлением мозгу замелькали прежде сокрытые от лучника воспоминания – воспоминания о событиях, предшествовавших его гибели невдалеке от Хашира.

Теперь-то он вспомнил: там тоже вспыхивал свет. Тоже… не тот же самый, это Ахилию сделалось ясно сразу, но ничего хорошего он, откуда б ни взялся здесь, совсем рядом, наверняка не сулил.

Отправив стрелу в полет, Ахилий, едва она сошла с тетивы, потянулся за второй.

Стрела угодила в самую середину жутковатого синего зарева, прошила его насквозь… и с громким глухим стуком вонзилась в ствол дерева позади.

Ничуть этим не обескураженный, лучник наложил на тетиву новую, но на сей раз с выстрелом торопиться не стал.

Спустя недолгое время его терпение было вознаграждено. В сияющем синью мареве возник силуэт, смутно похожий на человеческий. Исполнившись мрачного удовлетворения, Ахилий натянул тетиву. На миг перед взором его мелькнуло нечто наподобие лат – блестящей серебром и лазурью кирасы, и лучник соответственным образом сместил прицел.

– МНЕ НУЖЕН ТЫ…

Этот голос отдался эхом во всем его разлагавшемся теле, примерно так же, но в то же время совсем не так, как голос Траг’Ула. Пальцы, сжимавшие лук, вмиг ослабли. Мало этого: похоже, ни руки ни ноги его приказов больше не слушались.

Обмякнув, словно тряпичная кукла, лучник рухнул на землю.

Упал он ничком и, лишенный возможности видеть, что происходит, прислушался в ожидании звука шагов, но ничего не расслышал. Тем не менее, зазвучав вновь, голос донесся откуда-то сверху, как будто говорящий остановился прямо над ним.

– МНЕ НУЖЕН ТЫ, – повторил он…

…и Ахилий, явственно вспомнив, чем кончилось все в тот, прошлый раз, лишился чувств.