На горных вершинах Мендельн еще не бывал.

И, надо заметить, сей опыт ему ничуть не понравился.

Дикий вой ветра, снег повсюду вокруг… однако ничто – даже лютая стужа – на самом деле его почти не затрагивало. По-видимому, за это следовало благодарить Ратму… да только испытывать какую-либо благодарность к тому, кто уволок тебя в эти безлюдные края для встречи с типом, одно только имя коего уже внушает неодолимый ужас… как-то противоестественно.

– Так чем я тебе помогу против ангела? – в который уж раз спросил Мендельн, поневоле повысив голос, чтобы перекричать ветер.

– Всем, чем только сумеешь, – таков был ответ Ратмы, ни словом не отличавшийся от прежних.

Мендельн, скорее по привычке, чем от холода, крепко прижал скрещенные руки к груди.

– Где мы?

– Невдалеке оттуда, куда я водил твоего брата. Невдалеке от Камня Мироздания.

То немногое, что Мендельн успел узнать о так называемом «Камне Мироздания» внушало благоговейный восторг, но еще и немалые сомнения. Дабы создать такую штуку, творцам ее, ангелам с демонами, наверняка потребовалось пустить в ход невообразимое волшебство и энергию.

Но едва он собрался спросить Ратму кое о чем еще, древний нефалем поднял ладонь, призывая его к молчанию.

– Отец приближается. Будь осторожен.

На взгляд Мендельна, проку в сем предупреждении не было никакого. Как ему еще держаться в преддверии появления разгневанного ангела, если не с осторожностью?

Ветер взъярился, подул с такой силой, что Мендельн едва устоял на месте. Скатиться вниз по склону горы ему вовсе не улыбалось, что бы там дракон и его спутник ни говорили о множестве ступеней жизненного пути. В данную минуту Ульдиссианов брат предпочитал ступень «жизни» всем прочим и покидать ее пока был не готов.

Снег тоже повалил гуще. Вокруг началась настоящая вьюга. Ратма обнажил кинжал, пробормотал что-то, однако вьюга ничуть не ослабла.

Оглушительный удар грома сотряс обоих еще сильнее, чем штормовой ветер, а стоило ему отзвучать, над горой воцарилась мертвая тишина. Если б не звуки собственного дыхания, Мендельн решил бы, что оглох.

Тут-то он и заметил рядом златокудрого юношу в длинных одеждах.

– Я разочарован в тебе, сын мой, – объявил новоприбывший. Голос его прозвучал, точно нежная музыка.

– Как и всю мою жизнь, с самого рождения, отец, – откликнулся Ратма. Обычно ровный, бесстрастный, на сей раз тон его голоса оказался слегка резковат.

Новоприбывший отвел от обоих взгляд, словно куда больше заинтересованный горным пейзажем.

– А с матерью тебе в последнее время видеться не доводилось?

– Нет. В сем отношении мне повезло. Хотел бы я сказать то же и о тебе, но…

Вот тут ангел вновь повернулся к Ратме.

– Твоя дерзость сейчас неуместна. Будь благодарен за то, что я не соизволил покарать тебя за прежние прегрешения.

Мендельн молча взирал на обоих. Неужели, несмотря на все, что он слышит, это вправду Инарий? Он знал, что ангел возглавляет Собор Света, и помнил описания Пророка, однако, узрев этого юношу воочию, был, мягко говоря, не на шутку сбит с толку.

Как будто почуяв его неуверенность, Инарий бросил взгляд в сторону человека, и все сомнения Мендельна разом рассеялись. Одного взгляда его оказалось довольно, чтобы младший из Диомедовых сыновей замер в изумлении. Он даже не сумел бы сказать, какого цвета глаза ангела, однако под их взором Мендельну ужасно захотелось в благоговении пасть перед ним на колени. Это заставило снова задуматься, много ли от него будет проку, если Ратме потребуется помощь. Единственный взгляд – и он тут же размяк…

К немалому его удивлению, Ратма негромко хмыкнул.

– Как видишь, не столь уж они ничтожны.

– И это вполне может их погубить, – холодно парировал ангел. – Тебе и твоему племени здесь места нет. Этим – тоже. Если их невозможно обуздать, значит, надлежит уничтожить. Очистить Санктуарий от скверны…

С этими словами Инарий отвернулся от обоих, как от пустого места. Обутые в сандалии стопы ангела не оставили на снегу ни единого отпечатка.

– Ради кого, Инарий? – с совершенно несвойственным ему пылом спросил Ратма. – Ради кого? Ведь тогда здесь, кроме тебя, не останется ни души! Неужто всех в этом мире непременно нужно подчинить твоей воле или стереть с лица земли за непокорство?

Пророк вновь повернулся к ним и на глазах Мендельна ступил мимо кромки обрыва, однако даже не покачнулся.

– Моею волей они существуют – следовательно, да… Линариан, мы ведь ведем этот спор далеко не впервые…

Ратма плотнее закутался в плащ.

– От этого имени я отрекся, как и от вас с матерью.

Пророк, пожав плечами, покосился в сторону Мендельна и вновь устремил взгляд на сына.

– Ты знаешь, отчего я здесь, – внезапно сказал он.

– Разумеется.

– Вам было запрещено…

– Но Судьба распорядилась иначе, – перебил его Ратма.

Ангел раскинул руки, лицо его исказилось, волосы встали дыбом, а сам он начал расти, расти ввысь и вширь. Вокруг него заполыхало пламя.

– Я здесь Судьба. Я есть и «да», и «нет» для всего сущего в Санктуарии…

– Берегись! – предостерег Мендельна спутник, хотя Ульдиссианов брат и на сей раз не нуждался ни в каких предостережениях.

Младший из сыновей Диомеда обнажил кинжал, но… каким же ничтожным показалось ему собственное оружие при виде столь внезапного, столь потрясающего преображения!

– Я ЕСТЬ ВЫСШИЙ СУДИЯ ВСЕМУ, ЧТО ЕСТЬ, И ЧТО ЕЩЕ БУДЕТ! – провозгласил ангел, больше не разжимая губ.

Его голос поразил Мендельна в той же мере, что и голос Траг’Ула, вот только ангел, в отличие от дракона, ничуть не заботился о том, как он подействует на разум и тело смертного. Устоять на ногах стоило немалых усилий, однако дать слабину Мендельн не смел.

За спиной ангела расцвели, взмыли ввысь великолепные огненные крылья… по крайней мере, так показалось Мендельну на первый взгляд. Однако едва эти крылья распахнулись во всю ширину, младший из сыновей Диомеда увидел, что они еще поразительнее. На самом деле крылья эти, столь непохожие на крылья, покрытые перьями, с какими Мендельн всю жизнь представлял себе ангелов, являли собою ряды длинных, узких сполохов света, двигавшихся, словно по собственной воле. Все они колебались, извивались, точно змеи, а может, щупальца, хотя эти уподобления не слишком-то подходили к ангельскому образу. Лик и тело Инария разительно изменились. На груди заблистала кираса, миловидное юношеское лицо утонуло во тьме под безупречной белизны капюшоном, а после само окончательно превратилось во мрак. Казалось, в нем не осталось ничего осязаемого. Все признаки принадлежности к Роду Людскому исчезли без следа; над горной вершиной воспарил грозный небесный воитель, осуждающе указующий дланью в сверкающей латной рукавице на мятежного отпрыска.

– Я ВЕДУ С ТОБОЙ РАЗГОВОРЫ ЛИШЬ В ПАМЯТЬ О БЫЛОМ, НО ТЕ ВРЕМЕНА МИНУЛИ БЕЗВОЗВРАТНО! ЖЕЛАЕШЬ ЛИНАРИАНУ СМЕРТИ? ЧТО Ж, БЫТЬ ПО СЕМУ! ОТНЫНЕ НАС НЕ СВЯЗУЕТ НИЧТО!

– А раньше, раньше-то связывало?! – вскричал в ответ ему Ратма, прикрывшись костяным кинжалом, точно прочнейшим на свете щитом.

Видя это, его примеру последовал и Мендельн. Оставалось только надеяться, что жест сей не пропадет втуне.

– МЕНЯ ЖДЕТ КАМЕНЬ, – провозгласил Инарий, взмахнув рукой. – А С ВАМИ РАЗГОВОР ЗАВЕРШЕН!

Вершина горы взорвалась.

Мощь ангела взметнула кверху и снег, и лед, и огромные глыбы камня. Мендельн ждал, что вместе со всем этим удар отшвырнет прочь и его, однако «пятачок» вокруг них с Ратмой на время остался нетронутым. Остальному посчастливилось куда меньше. Комья земли и снега брызнули во все стороны, наверняка сокрушив бы младшего из Диомедовых сыновей, если б кинжал в руке внезапно не засиял бледным светом, окружившим его целиком. Покосившись на спутника, Мендельн увидел, что точно такой же ореол защищает и Ратму.

Однако камень да снег сыпались с неба градом, и Мендельн не знал, долго ли еще продержится их защита. Между тем возвышавшийся над ними Инарий махнул в их сторону другой рукой… и Ульдиссианов брат почувствовал, что земля под ногами рассыпается в прах.

– Вспомни, чему обучен! – крикнул ему Ратма.

Но в этот миг Мендельн мог думать только о том, что лишился всякой опоры. Вот и сбылись его страхи перед падением… и Ратма исчез из виду, также утратив устойчивость.

Падая, Мендельн мельком увидел Инария. Ангел взирал на учиненные им разрушения с… с отчуждением, иначе не назовешь. Очевидно, крылатого небожителя нимало не волновала даже судьба собственного сына, пусть и совершившего страшнейшее из прегрешений – отречение от родного отца…

Изо всех сил сжимая в ладони кинжал, Мендельн лихорадочно искал путь к спасению. Вдруг чья-то рука, ухватив его за ворот, замедлила падение, и брат Ульдиссиана вмиг понял, что принадлежит она Ратме.

Лавина понеслась далее, вниз, а Ратма выволок Мендельна на небольшой каменный выступ, чудом устоявший против этакой мощи, и встал с ним рядом.

– Делу еще не конец! – крикнул он.

Ничуть этому не удивившийся, Мендельн приготовился к самому худшему. Да, Инарий наверняка не оставит начатого незавершенным…

И вправду, перед обоими снова возник крылатый воин, спустившийся с небес. Теперь лик Инария больше всего напоминал блестящую медную маску.

Почувствовав на себе пристальный взгляд ангела, Мендельн приготовился к гибели…

– ЧТО ОН ТАКОЕ СДЕЛАЛ? – прогремел Инарий. – ЧТО ОН СДЕЛАЛ… И КАК?

Захваченный его вопросом врасплох, Мендельн не сразу и понял, что речь об Ульдиссиане. Чем брат мог настолько заинтересовать ангела, он себе даже не представлял, однако вдруг снова испугался за Ульдиссианову жизнь.

– ЧТО ОН ТАКОЕ СДЕЛАЛ? – повторил Инарий. – ЧТО СОТВОРИЛ ОН С КАМНЕМ?

– Невозможное, Инарий! – крикнул ему в ответ Ратма из-за Мендельнова плеча. – Невозможное!

Парящий в воздухе ангел на время умолк, поднял было руку, чтоб указать на обоих, но тут же ее и опустил.

– ТОГДА… МОЖЕТ СТАТЬСЯ, ОН ПОДПИСАЛ ВАМ ВСЕМ ПРИГОВОР…

С этим крылатый воитель взмыл высоко в небо, превратившись в темное пятнышко, прежде чем Мендельн успел бы сосчитать хоть до одного. Еще миг, ослепительно-яркая вспышка… и Инарий исчез.

Тем временем стихийные бедствия, учиненные отцом Ратмы («Да как запросто, походя», – с горечью отметил Мендельн), мало-помалу близились к завершению. Изменившаяся до неузнаваемости, вершина горы выглядела так, будто гора отрастила огромную трехпалую лапу с хищно зазубренными когтями на двух из трех пальцев. Мендельн с Ратмой стояли на кончике третьего, у внешнего его края, в каком-то шаге от пропасти глубиной в добрую тысячу футов.

Этот вопрос рвался наружу так, что жег Мендельну горло:

– Отчего мы остались живы? Ведь дело-то ясное: мы перед ним – ничто, в чем бы ты ни был уверен, отправляясь сюда! Отчего же мы живы?

– Мы перед ним, сын Диомеда, отнюдь не «ничто», – возразил древний нефалем, отряхивая плащ от земли и снега, – иначе погибли бы, даже не заметив его появления. Нет, до разговора мой дражайший отец снизошел именно из-за того, что мы – особенно брат твой – собой представляем. И уж точно не из-за меня: между нами, увы, обо всем переговорено многие сотни лет тому назад. А еще он появился здесь, любопытствуя, что за странности окружают тебя, Мендельн уль-Диомед… и славно же осрамился, не сумевши повергнуть тебя на колени!

– Не сумевши…

У Мендельна похолодело в желудке. Выходит, он смог воспротивиться воле ангела?

– Ты разве не знал? Я думал, тебе все понятно.

– А о чем это он твердил? – спросил Мендельн в поисках повода отвлечься от сего предмета. – «Камень Мироздания»… я ведь не ослышался? Помнится, вы с Ульдиссианом, вернувшись, упоминали о нем, но я так и не понял, что это за штука! Чем Ульдиссиан настолько… настолько его поразил?

Ратма вмиг помрачнел.

– В двух словах не объяснить. Одно скажу: сейчас мы невдалеке от того, что крайне важно для завершения нашей борьбы… чем бы борьба эта ни завершилась. Изменить Камень Мироздания хоть в малой мере – такое должно быть под силу только подобным отцу, а, следовательно, и матери, однако твой брат именно это и совершил! Теперь Камень пульсирует по-иному, да настолько, что Инарий с трудом верит собственным чувствам, отсюда и его изумление.

Поначалу Мендельн счел это обнадеживающим, но тут же вспомнил прощальную фразу ангела. «Тогда… может статься, он подписал вам всем приговор…»

Еще раз взглянув, что сотворила с огромной горой лишь малая толика ангельского гнева, младший из Диомедовых сыновей содрогнулся.

– Ратма, а что он имел в виду напоследок?

Сын Лилит поднял кинжал повыше, словно отыскивая с его помощью нечто неведомое. Под нетерпеливым взглядом Мендельна древний нефалем повернулся кругом и спрятал неземное оружие в просторных недрах плаща.

– То, что он имел в виду, непосредственно связано с той же причиной, в силу коей мы, не сумевшие дать ему бой, как я рассчитывал – и, очевидно, ничуть в этом не нуждавшиеся, поскольку заметных мне изменений в пульс камня Инарий не внес, – все еще живы. Зачем ему утруждаться убийством пары ничтожеств, когда он, придя к заключению, к коему, на мой взгляд, и склоняется, может попросту разом уничтожить весь мир и сотворить себе новый Санктуарий?

Только тут Мендельн окончательно понял, о чем Траг’Ул с Ратмой твердили все это время.

– Выходит… выходит, ангел, скорее, решится… уничтожить наш мир целиком, чем позволит Лилит… или роду людскому… поступать не так, как он велит?

– Да, и после, в угоду собственной мании величия, отстроит его с чистого листа.

Такого могущества в руках одного-единственного разумного существа Мендельн не мог себе даже вообразить.

– И ему это… по силам?

– По силам, – отвечал Ратма, рисуя в воздухе круг.

Завершенная, окружность тут же раздалась вширь. Увидев внутри непроглядную тьму, Мендельн понял: перед ним путь в царство Траг’Ула.

– Да, сил ему на то хватит, – продолжил сын ангела, и в его голосе впервые послышалась безмерная, нечеловеческая усталость. – Сил у него в тысячу крат больше, чем нужно… не говоря уж о желании пустить их в ход…

* * *

Возникшая на троне, Лилит оставалась собою лишь краткий миг, а после укрылась под иллюзорным обликом Примаса. Долго сидела она посреди темного зала, храня гробовое молчание. Случись кому-либо увидеть в эти минуты лицо демонессы, обуревавшие ее чувства так и остались бы для свидетелей тайной за семью печатями.

Просидев так около четверти часа, она поднялась с трона и направилась к выходу из личных покоев Примаса. Караульные за дверьми, вздрогнув, встали навытяжку. Службу они несли как положено, но полагали (и ничуть в том не ошибались), что господина их внутри нет. Однако его чудесное появление никаких сомнений ни в ком не породило – ведь это, в конце концов, был сам Примас…

По крайней мере, на их взгляд.

Шествуя по извилистым коридорам храма, Лилит сохраняла видимость полного равнодушия. В блужданиях ее не чувствовалось ни складу ни ладу. Жрецы, стражи, послушники и прочий храмовый люд приветствовали ее появление, и каждый, казалось, старался склониться пред нею ниже, усерднее предыдущих.

Достигнув огромного зала, где высились изваяния Мефиса, Диалона и Балы, демонесса остановилась. Правоверные вокруг замерли, прервали дела, не без опаски гадая, что у Примаса на уме.

Оглядев каждую из статуй, Лилит дольше всего задержала взгляд на изображении Мефиса… а после, вглядевшись в едва различимые черты лица духа-покровителя, позволила лику Примаса озариться легкой улыбкой.

– Да, – негромко пробормотала она. – Да, так тому и быть. О, да…

Один из самых отважных жрецов подступил к ней.

– О величайший Примас, – заговорил он, склонив голову и сложив перед грудью ладони, – не могу ли я тебе чем-либо услужить?

Бросив на него взгляд, Лилит отметила и его юные годы, и великолепное сложение тела, не говоря уж о том, что ему одному хватило духу к ней обратиться.

– Скажи, сын мой… как, бишь, тебя зовут?

– Дуррам, о величайший Примас.

Облачен он был в одеяния приверженца Диалона, и Лилит, несмотря на внешнюю скромность молодого жреца, явственно чувствовала коснувшуюся его тень Владыки Ужаса. Стало быть, амбиций он не лишен…

– Позже я призову тебя в свои покои для разговора, – сказала она, едва удержавшись от обольстительной улыбки. Да, сейчас Лилит очень и очень не помешало бы спалить в огне страсти кое-какую досаду, скопившуюся на душе, и Дуррам казался помощником для этого весьма подходящим… вот только знать о том ему раньше времени незачем.

В ответ жрец склонился ниже всех прочих, втайне от остальных, но не от демонессы, радуясь собственной смелости. Интересно, каково-то будет ему после «беседы»?

Однако с пустяковыми радостями следовало подождать. Решение Лилит приняла, и теперь ей не терпелось воплотить его в жизнь. Вновь, вновь пресловутая затворенная дверь привела к отворению новой!

– Ну, а теперь мне надлежит удалиться, – сообщила она Дурраму.

– Жду твоего зова, о величайший Примас.

Лилит не сумела сдержать весьма женственного смешка, однако Дуррам его не расслышал. Двинувшись дальше, мимо согнувшегося в поклоне жреца, она беззаботно заметила:

– Дуррам, убери всех подальше. Сейчас здесь кое-что произойдет.

К чести его, Дуррам повиновался немедля. Под его предостерегающий крик Лилит удалилась прочь, дошла до коридора, ведущего назад, к покоям Примаса, и лишь затем оглянулась назад.

Звучный треск… и статуя Мефиса внезапно рухнула вниз с высоты пьедестала.

Упади она хоть чуточку раньше, по крайней мере, две дюжины человек оказались бы раздавлены насмерть или серьезно изувечены. Впрочем, радоваться им было рано. Громадные обломки статуи, разбившейся о мраморный пол, брызнули в стороны, и, хотя Дуррам справился с поручением убрать остальных прочь на славу, нескольких смертоносные камни угрожали вот-вот настичь.

Удостоверившись, что оказавшиеся поблизости стражи и кое-кто из послушников все видят, демонесса вскинула руку, спасая злосчастных от неминуемой гибели. Глыбы камня обернулись невесомым пеплом, а пепел тут же развеялся, не оставив на несостоявшихся жертвах ни пятнышка.

Взвившаяся в воздух пыль начала оседать. Лилит повернулась к одному из стражей.

– Все целы. Осталось только убрать обломки. Пусть тот жрец, Дуррам, распорядится.

Охваченный благоговейным трепетом, страж закивал.

– Будет сделано, о величайший Примас!

– Мне же надлежит в уединении обдумать сие происшествие… и решить, каким надлежит стать новому облику Мефиса.

Сомнений на ее счет ни у кого не возникло. Мало этого, Лилит знала: благодаря Дурраму, о правдивом предостережении Примаса, уберегшем стольких от гибели, уже знают все. Всем им вновь было явлено чудо.

Однако предостерегла их Лилит вовсе не ради них самих. В конце концов, статуя рухнула не по чьей-нибудь – по ее воле. Поступком сим она попросту укрепила высокое положение Примаса в умах служителей храма, ибо ее планы вскоре потребуют от этих людей полной самоотдачи… и, весьма вероятно, многим будут стоить жизни. Но, разумеется, поскольку за Примаса они пожертвуют жизнью охотно, а Примас в данный момент – она, последним вполне можно пренебречь.

Напоследок демонесса еще раз взглянула на статую, отвернулась от приверженцев и с легкой усмешкой шепнула:

– Прости, отец… мне так жаль…

Великие Воплощения Зла, а особенно – Мефисто, ничем не смогут ей помешать. Они так боятся, что о существовании Санктуария станет известно на Небесах, что не рискнут мешать ей, когда она приберет древний кристалл в свои руки. Несомненно, все трое подумают, будто сумеют отнять его после, однако Лилит понимает Камень Мироздания достаточно, чтобы предотвратить любые их поползновения. Оказавшись перед лицом мира, полного пробудившихся нефалемов, владыки демонов обнаружат, что теперь главная их забота – сберечь собственные владения.

Да. Вначале – Преисподняя, а следом за ней – Небеса.

Это напомнило Лилит об Инарии, вечно таящемся где-то рядом. Ну что ж, его слабости ей тоже прекрасно известны. С его стороны опасаться тем более нечего…

По-прежнему в облике Примаса, она вернулась во мрак заветных покоев, но, едва переступив порог, замерла. Несмотря на отсутствие света, демонесса почувствовала внутри следы паучьих тенет. В ее отсутствие здесь кое-кто побывал, хотя совать сюда нос этому кое-кому отнюдь не следовало. Сказать откровенно, его следы она заметила сразу же, да только мысли были заняты материями куда более важными, а вот сейчас…

– Астрога! – позвала Лилит звучным голосом Люциона. – А ну, поди-ка сюда, паучишка проклятый!

– Оный здесь, – разве что вдох спустя откликнулся арахнид из мрака под потолком. – Что же великому Люциону угодно?

В тоне демона явственно слышалось нечто новое, а именно – вызов, и это пришлось Лилит не по нраву.

– Что это за выходки? Что это за маскарад ты устроил?

– О, оному пришлось возложить на плечи ту мантию, коей великий Люцион слишком уж часто пренебрегает в последнее время… правду сказать, столь часто, что известные особы велели Астроге заполнить сию брешь собой.

Что у паука на уме, Лилит знала точно, и волновало ее – особенно теперь, с учетом перемен в его умонастроениях – только одно. Астрога являл собою единственную помеху ее планам в рядах Церкви Трех. Демонесса надеялась, что Ульдиссиан прикончит заодно с бестолковым Гулагом и паука, однако Астрога оказался изворотливее.

– Да-да, и сидит она на тебе – что львиная шкура на кролике. Мной было начато претворение в жизнь замыслов, о которых Астроге совсем ни к чему было знать, однако его вмешательство расстроило их на корню! Интересно, что Трое скажут об этом?

Из мрака послышалось шарканье лап, и вскоре перед Лилит, наверху, замаячил во тьме силуэт паукоподобного демона.

– Справедливый вопрос, о великий Люцион, справедливый… и оный отнюдь не счел ниже своего достоинства спросить их о том самому…

Все это значило, что Астрога уже пережил допрос, учиненный ему одним из Великих Воплощений Зла – несомненно, собственным господином и повелителем, Диабло.

– Знай же, паук: двух Примасов, двух глав Культа Трех быть не может…

– Да-а-а… с сим оный согласен… и, дабы решить это дельце, ждал лишь, когда ты соизволишь вернуться… Лилит.

Настоящие пауки выпускают нить паутины вовсе не из пасти, но ведь облик Астроги был всего-навсего внешней видимостью. На самом деле от восьмилапых ползучих тварей он отстоял едва ли не дальше, чем Лилит – от Лилии.

Мерзкая липкая сеть накрыла весь зал. Астрога бил наверняка, не предоставив жертве ни шанса на промах. Когда он сумел догадаться, что Лилит заняла место брата, демонесса не знала и не желала знать. Вдобавок, подобного развития событий она ожидала… и посему, прежде чем паучьи тенета опутали ее с головы до ног, отправила навстречу облако жаркого зеленого пламени, сжегшего паутину противника на лету. Уничтожению тенет сопутствовало резкое шипение…

Но, очевидно, Астрога также пришел к выводу, что совладать с демонессой будет не так-то просто: откуда ни возьмись, повсюду вокруг появилось великое множество пауков. Увернуться от всех оказалось не по силам даже Лилит. Пауки впились в ее тело, где только могли, вливая в кровь коварный яд Астроги. Наученный опытом столкновения со смертным, с Ульдиссианом, арахнид понимал необходимость спешки, но все-таки позабыл, что перед ним отнюдь не обычный демон, а, как-никак, дочь самого Мефисто…

Одним усилием мысли Лилит отправила токи яда назад, в паучьи пасти, а после прибавила к нему собственного. Под действием жуткой смеси зловещие твари посыпались с ее тела горохом.

Астрога зло зашипел и выпустил во врага новое полотнище паутины, на сей раз опутавшей Лилит с правого боку. Но демонесса, вмиг приняв собственный облик, с хохотом рассекла клейкие сети когтями левой руки.

– По-моему, лучший способ избавить жилище от насекомых – выжечь их всех огнем, – с издевкой проворковала она. – Ты не согласен?

С этими словами демонесса подхватила одну из плавно опускавшихся на пол нитей. Конец паутины вспыхнул изумрудно-зеленым пламенем, резво помчавшимся к затаившемуся во мраке Астроге и, наконец, явившим чудовище взору Лилит.

Астрога с шипением плюнул, стремясь погасить колдовской огонь. Однако, питаемое его паутиной, пламя Лилит лишь разгорелось сильнее прежнего, в считаные секунды окружив паукоподобного демона со всех сторон.

– Оный пожрет твое тело и высосет из него душу, – прорычал он.

Многочисленные глаза арахнида полыхнули багрянцем.

Лилит пошатнулась. В покоях появился кое-кто третий, и этот третий был ей прекрасно знаком. Почуяв его появление, она едва не оглянулась за спину… но тут же опомнилась.

– Когда вновь пожелаешь напомнить мне об отце, прислужник Диабло, уж лучше позаботься привести настоящего, а не какой-то там сотворенный в отчаяньи морок, – проворковала демонесса, придавая пламени силы.

Зеленые языки лизнули мохнатое брюхо Астроги, и демон пронзительно завизжал.

– Ты глупа, дочь Мефисто! – объявил он, вжимаясь в угол. – А посему – добро пожаловать в это гнездышко для глупцов, свитое Люционом! Наслаждайся… пока еще можешь…

Громадный паук окутался непроглядным мраком. Лилит подхлестнула пламя, направляя его вперед… но когда зеленые языки достигли угла, никакого Астроги там не оказалось.

Потянувшись мыслью во все стороны разом, Лилит обыскала храм, но нигде не нашла ни следа. Астрога бежал не просто в безопасное место, а за пределы храма вообще. Впрочем, Лилит сие не слишком-то обеспокоило: да, прислужника Диабло следовало бы прикончить, однако больше он ей явно не помешает. Теперь Культ Трех безраздельно принадлежит ей одной.

«Нет, – с улыбкой подумала Лилит, отправляя в небытие все следы схватки и вновь, в облике Примаса, устраиваясь на троне. – Никаких больше Трех. Только Одна. Только Я».

Весьма собою довольной, ей вдруг ужасно захотелось общества молодого жреца, Дуррама. Времени для кое-каких забав вполне хватит: расправа с дражайшим Ульдиссианом может чуточку подождать. Он подтолкнул Лилит к решению, по зрелом размышлении, ускоряющему воплощение всех ее грез. Теперь ей требуется только пара-другая морлу, и…

Лилит захихикала над тем, что пришло ей в голову. Возможно, парой-другой дело не обойдется…

* * *

О вынужденном бегстве из храма Астрога ничуть не жалел. Он и не ждал, что сумеет одержать верх над дочерью Воплощения Великого Зла, хотя схватка предоставила ему шанс оценить ее силы на будущее – ведь этот бой, вполне возможно, еще не последний. Пускай, пускай. Пускай забирает себе Церковь Трех, а после сама разбирается с этим смертным, с Ульдиссианом. Астрога пережил множество прочих демонов именно потому, что отроду знал: любое трудное дело лучше и проще всего делать чужими руками. Вот пусть они вдвоем и воюют, а может, и ангел, Инарий, тоже решит во все это вмешаться. Те же, кто уцелеет – если, конечно, таковые найдутся – будут ослаблены, в этом Астрога уверен был твердо, и вот тогда… тогда все оставшееся достанется пауку. Культ наподобие Церкви Трех – идея вполне здравая, однако посвятить новый культ следует чему-либо не столь разрозненному. К примеру, ему.

Да, эта мысль Астроге нравилась чрезвычайно. Среди руин, оставшихся после разгрома одной силы другой, он соберет людей под свою руку. Чего-чего, а жаждущих власти со страстью, достойной демонов, среди людишек хватало всегда. Присматривать за прислужниками Астрога будет во все глаза. В том-то и заключалась беда Люциона: сын Мефисто утратил порядок, позволив себе сверх меры положиться на кого-то еще, и вот, пожалуйста – очевидно, когда он наконец-то взялся за дело сам, что-то пошло вкривь да вкось. Это его, Люциона, и погубило.

Нет, уж он-то, Астрога, ошибок детей Мефисто не повторит. В воображении демона его рабы волною захлестывали обе стороны мира, и символ его – паук – поднимался ввысь над одним городом, над вторым, над третьим!.. Придет время, и о Церкви Трех с Собором Света никто даже вспомнить не сможет. В итоге Санктуарий покорится культу Астроги, а все люди на свете станут его рабами… конечно же, исключительно ради Великих Воплощений Зла, особенно – господина.

Все это – ради них… вот только не сразу, не сразу…