Судьба брата тревожила Мендельна не на шутку. Он даже не представлял себе, куда исчез Ульдиссиан, а легендарный змей по имени Траг’Ул избавить его от тревог отнюдь не спешил.

– Он там, где ему надлежит быть, как и ты – там, где надлежит быть тебе, – всякий раз отвечал дракон на его расспросы.

Где сейчас сам Мендельн… этот вопрос волновал его почти так же, как и загадка местонахождения брата. Бескрайняя тьма владений Траг’Ула сменилась разоренными землями, полем некоей давней-давней кровавой битвы.

И земля, и небо здесь были беспросветно серы, ни единое дуновение ветра не касалось щеки. Толстый слой пыли покрывал нечто вроде древних построек. Разбросанные там и сям, вдали одна от другой, все они, тем не менее, казались во многом схожими. Одни почти не пострадали, от других уцелели лишь остовы, ну а меж ними… Судя по всему, когда-то эти края изобиловали высокими деревьями и прочей растительной жизнью, но все, что сохранилось с тех изобильных времен, давным-давно превратилось в камень. Все растения, большие и малые, погибли вместе с обращенным в развалины поселением.

И вместе с его обитателями. Мертвых Мендельн почуял немедля и понял: умерли все они очень, очень давно. В те дни на свете еще не было даже легендарного города Кеджана… однако мертвые все никак не могли обрести покой.

Мендельн ждал от Траг’Ула каких-либо объяснений, но небожитель хранил гробовое молчание. Наконец, так ни слова от него и не дождавшись, младший из сыновей Диомеда подошел к ближайшим развалинам и принялся очищать от пыли выступающий из стены угловой камень.

Как и следовало ожидать, высеченные на камне слова древнего языка, накрепко вбитого в его голову Ратмой, оказались едва различимы. Вот только понять Мендельн их не сумел даже после того, как прочел вслух. Да, «буквы»-то он разбирал, только во что-либо осмысленное они никак не складывались.

– И что? Что же все это такое? – выпрямившись, проворчал он.

– Эхо былой войны, развязанной демонессой, – немедля ответил дракон.

Мендельна охватила дрожь, но вовсе не только из-за сказанного драконом. После того, как Ульдиссиан указал на сей факт, он и сам заметил, как его голос схож с голосом исполинского змея… не говоря уж о голосе Ратмы. Сколь же давно, сколь глубоко проникли они в его разум?

Этот вопрос едва не подвиг его к бунту, к отказу идти на поводу у этих двоих, однако угроза со стороны Лилит и тревога об Ульдиссиане пересилили колебания. Правду сказать, ничего дурного от изъявивших желание стать ему наставниками он до сих пор не видал. Мало этого: если он верно помнил себя самого, все, что они делали, целиком совпадало с желаниями, не дававшими ему покоя уже добрых несколько лет.

И если их наука поможет спасти брата и родной мир… Мендельну надлежит сделать все, что от него ни потребуется.

С этими мыслями он подступил к соседним развалинам, причем весь путь продолжался не дольше мгновения ока. Да, Мендельн понимал, что тут что-то нечисто, что на деле-то расстояние куда как больше, но избавлению от необходимости подолгу – возможно, часами – бродить по мертвой земле был только рад.

Второе здание оказалось гораздо целей предыдущего. Стоило наскоро смахнуть со стены пыль, под ней обнаружились новые непонятные письмена. Однако на этот раз Ульдиссианов брат опускать рук не спешил. Поразмыслив, он принялся со всем тщанием повторять каждую руну разным тоном, на разные лады. «Возможно, ошибка в произношении? – думал он. – А может…»

И вдруг слово перед глазами обрело некий смысл. Имя… или, как минимум, имя существительное… «Пирагос».

Весьма обрадованный успехом, Мендельн, не мешкая, произнес слово во весь голос.

– Пирагос!

В тот же миг земля вокруг развалин древнего здания содрогнулась, и Мендельн, тут же пожалев о собственной опрометчивости, отпрянул назад.

Из-под земли поднялось невиданное бесплотное создание с крыльями, лишенными перепонок, некогда сообщавших хозяину способность к полету. Голова его формами напоминала бычью, вплоть до пары устрашающего вида, скрещенных посредине рогов. Вскочив, жуткая тварь отряхнулась от иссохшей земли пополам с клочьями чего-то вроде еще сильнее иссохшей кожи. Все это живо напомнило Мендельну о демоне, напавшем на них с Ульдиссианом в джунглях.

Однако на сей раз ситуация складывалась чуть по-иному. Прежде всего, восставший из могилы костяк оказался куда ниже ростом, чем тот, из джунглей, да и сложением значительно уступал, несмотря на немалую ширину крыльев. Глядя на это создание, Мендельн мог бы поклясться: при жизни то была… женщина.

Утратив изрядную долю уверенности в себе, он все же рискнул повторить высеченное в камне имя.

– Пирагос?

В ответ земля задрожала справа, а после и все вокруг будто забилось в судорогах. Проклиная собственную глупость (ведь повторять оплошность, совершенную по незнанию, дважды – это уж чистой воды сумасбродство), Мендельн вновь поспешил отскочить назад.

Из разоренной земли поднялся легион ужасающих мертвецов, подобных людям разве что отчасти, истлевших почти до голых костей… или же то того, что бы ни заменяло им кости. Правду сказать, на вид многие из них казались не более чем пустыми одеждами, а то и попросту тенями. Самых разных размеров, самых разных обличий, и мужчины, и женщины, и… и вовсе неведомо кто…

И во всех чувствовалось нечто неладное. Сталкиваться с призраками Мендельну доводилось не раз, но эти были вовсе не таковы. Поразмыслив, он протянул руку к первому – крылатому, рогатому существу, судя по тонкокостному сложению и еще кое-каким признакам, некогда принадлежавшему к женскому полу. Рука, что не слишком его удивило, нащупала лишь пустоту, но следов былой жизни Мендельн не чувствовал.

– Все они – память об ангелах и демонах, – зазвучал в голове голос Траг’Ула. – Гибель каждого была столь ужасна, что их тени запечатлены в этом месте навеки…

Так, значит, это не настоящие духи… Уже не раз задававшийся вопросом, есть ли у ангелов с демонами нечто, в его понимании подобное душе, Мендельн подозревал, что ответом должно стать «нет». Возможно, это – еще одно из обстоятельств, внушающих им неодолимую тягу и в то же время недоверие к роду людскому…

Но вот… но вот среди этих появились другие – туманные силуэты, вьющиеся вокруг жутких воспоминаний и даже беспрепятственно пронизывающие их насквозь. Такие тени Мендельну были знакомы. Настоящие духи, настоящие души…

Вот только… чьи же?

– Покажитесь! – велел он. – Покажитесь мне!

И духи повиновались. Образы демонов с ангелами заслонил легион мужчин и женщин, в большинстве своем изумительно, безупречно прекрасных даже после смерти. Уловив в их красоте явное сходство с красотой Ратмы, Мендельн сразу же понял, кто они таковы.

То были дети творцов Санктуария. Первые из нефалемов и нефалемы двух-трех следующих поколений.

Призраки нефалемов замерли не шевелясь, словно бы ожидая его дальнейших действий. Увы, Мендельну ничего нового в голову не приходило, и Траг’Ул просвещать его на сей предмет не спешил. Очевидно, младшему из Диомедовых сыновей надлежало отыскать путь вперед самому.

Но как же искать этот путь, если перед тобой нет ничего, кроме бескрайнего скопища мертвых?

В растерянности Мендельн перевел взгляд на стоявшую ближе прочих, на женщину столь темной, мрачной красы, что сердце затрепетало. Серебристого цвета глаза ее, не мигая, взирали на него.

Надеясь, что не совершает роковой ошибки, Мендельн протянул к ней руку.

Нефалемка немедля склонила голову так, что ее макушка оказалась прямо под его пальцами.

Действуя по наитию, Мендельн провел самыми кончиками пальцев по густым прядям черных волос… и тут же почувствовал хлынувший навстречу ток силы.

– При жизни меня звали Хельгротой, – раздался в голове голос, и голос определенно женский.

Мендельн отвел руку от ее темени. Нефалемка подняла голову, сверкнула серебром глаз, вновь устремила взгляд на него.

Странно, но Мендельн вдруг обнаружил, что, хоть и слышал одно только имя – ее имя, знает о ней гораздо, гораздо больше. Мало этого, теперь он вполне представлял себе, как выглядела она в прошлом, в любую минуту, от рождения и до смерти. Некогда эта женщина могла сравниться в могуществе с Ратмой и покровительствовала живым существам, что бодрствуют по ночам, а засыпают при свете солнца. Сердцем она была мягка, но подопечных своих защищала без колебаний.

Подумав обо всем этом, Мендельн снова пришел в замешательство. «Дальше-то что?» – в нетерпении думал он.

Мертвые терпеливо ждали: чего-чего, а терпения мертвым не занимать.

– И что же мне с вами делать? – спросил Мендельн. – Против Лилит вместе со мною пойдете? Что скажете? Хоть на кого-то из вас в этом рассчитывать можно?

Все та же женщина протянула к нему левую руку. Не ожидавший этого, Мендельн в испуге отступил еще на шаг, но нет, призрак не нападал. В руке женщины появился длинный, тонкий предмет – кость.

И эту кость она предлагала ему.

Не представляя себе, к чему применить этакий жуткий дар, но чувствуя, что отвергать его глупо, Мендельн с опаской принял обломок кости.

– Э-э… спасибо, – пролепетал он.

Но как только это последнее слово сорвалось с языка… та, что была некогда нефалемкой по имени Хельгрота, рассеялась, будто дымок угасающего костра, внезапно подхваченный ветром. Оглядевшись вокруг, Мендельн увидел, что бесчисленный легион мертвецов исчезает из виду на тот же самый манер.

Едва мертвые нефалемы исчезли, их примеру последовали и призраки ангелов с демонами, и развалины древних строений, и разоренные земли.

Следом за ними исчез и сам Мендельн. Миг – и его вновь окружила все та же, ставшая слишком, сверх меры привычной бескрайняя тьма.

– Скажи слово еще раз. Говори же, сын Диомеда…

– Пирагос?

Ладони Мендельна вмиг обдало прохладой – приятной, едва ли не освежающей. Опустив взгляд, он обнаружил, что обломок кости замерцал, засветился, и лишь с великим трудом, собрав всю волю в кулак, не отшвырнул его прочь.

– Да. Это – первое слово призыва, а предмет сей крепче прежнего свяжет тебя с необходимыми для оного силами.

Дар нефалемки дрогнул, начал менять форму, сделался чуть короче и куда у́же. Сужаясь к концу, кость сплюснулась по всей длине, обрела бритвенно-острые кромки, источаемое ею сияние потускнело, но окончательно не угасло.

Изумленный, Мендельн уставился на нее во все глаза. Обломок кости в руке обернулся кинжалом… костяным кинжалом, точно таким же, какой он видел у Ратмы.

– Они приняли сумевшего их услышать. Столь подло убитые дети ангелов с демонами поверили: ты сбережешь Санктуарий, не позволишь ему стать ни воплощением пламенного неистовства Преисподней, ни оплотом деспотического порядка и поклонения, царящего на Небесах. Те, кто был первыми рожден на земле Санктуария – а посему сроднившиеся с ним много крепче, чем полагают Инарий с Лилит, – установили нерушимую связь меж ступенью посмертия и ступенью жизни…

– «Посмертия»? – переспросил Мендельн, не вполне понимая, что это может значить.

Однако звезды, мерцавшие в вышине, на объяснения не расщедрились, и Мендельну сделалось ясно: постигнуть суть сего понятия ему тоже надлежит самому.

– Возьми кинжал в руку, – велел Траг’Ул.

Ульдиссианов брат послушно перехватил оружие за рукоять.

– Приставь острие к ладони другой руки, – продолжал исполинский зверь.

Такой поворот не слишком пришелся Мендельну по душе, однако он и на сей раз послушался.

– Великий Траг’Ул…

– Уколи ладонь, сын Диомеда…

– Но…

– Без этого не обойтись…

«Ладно, – подумал Мендельн, – раз уж зашел так далеко, то…»

Вдобавок, дракон просил всего-навсего слегка уколоть. Что в этом может быть страшного?

Да, в самом деле, что?

Решительно поджав губы, Мендельн сделал, как было велено. И отдернул кинжал, едва тот коснулся ладони – правду сказать, так быстро, что поначалу даже не смог понять, успел ли проколоть кожу.

Успел: на ладони появилась алая точка, столь крохотная, что Мендельн не сомневался: сейчас дракон потребует повторения. Кинжал замер в воздухе, в дюйме-другом от ладони…

И тут, к величайшему его изумлению, от ранки в ладони к острию лезвия потянулась тоненькой струйкой кровь. Подобное попрание законов природы могло объясниться одной только магией. Омочив острие, струйка… потекла дальше, все больше и больше покрывая узкий конец клинка и медленно, но неуклонно стремясь достичь рукояти.

Вообразив себе, сколько для этого может потребоваться крови, Мендельн хотел было убрать руку, но…

– Оставь…

Что, если воспротивиться? Нет, прекословить дракону Мендельн не стал. И вовсе не потому, что Траг’Ул наложил на него какие-то чары: просто он верил, что древний змей зла ему не желает.

«Однако с каких это пор я начал ему доверять?»

Но прежде чем он успел ответить на сей вопрос, первые капли крови коснулись эфеса.

Успевшая вытечь из ранки кровь продолжила путь, но струйка, тянувшаяся с ладони кверху, иссякла. Мало этого: опустив взгляд к ладони, он не обнаружил на ней никакой ранки.

– Смотри…

Вновь подняв взгляд, сын Диомеда увидел, что весь клинок окрашен малиново-алым, однако с каждым минувшим мгновением кровавый цвет мерк, пока не исчез вовсе.

– Теперь кинжал связан с тобой, а ты связан с кинжалом. Кинжал связует тебя с ними, а они – с Равновесием.

– Да что это за «Равновесие»? – вскричал Мендельн, подняв взгляд к звездам. – Ты все твердишь о нем, но я, сколько ни размышляю, никак не пойму, что это на самом деле такое!

Звезды всколыхнулись, ненадолго утратив всякое сходство со змеем. Когда же они вновь встали по местам, Траг’Ул ответил:

– Равновесие есть равенство распределения Света и Тьмы. Для Санктуария сие равенство крайне важно, но то же самое распространяется и на все прочее мироздание. Мир, коим правит Тьма, в итоге выжжет себя дотла. Мир, коим повелевает Свет, обречен на застой. Если любая из сторон овладеет Санктуарием настолько, что другая не сможет с нею равняться, всему на свете настанет конец…

Изъянов в логике великого змея – по крайней мере, на Мендельнов взгляд – не имелось. И все же…

– Но разве нам не надлежит бороться против зла на стороне добра?

– Свет и Тьма, сын Диомеда, вовсе не обязательно есть добро и зло. Да, добро должно затмевать зло, но в мире, утратившем всякое понимание зла, даже добро может обратиться против себя самого…

– Пусть так, но сторону кого-либо из демонов я не приму никогда и ни за что!

Одна мысль о союзе с демонами казалась Мендельну сущей нелепостью.

В «голосе» Траг’Ула зазвучали едва уловимые нотки веселья.

– «Никогда» есть зарок, нечасто сбывающийся на деле. А что скажешь ты о союзе с ангелом… вроде Инария… под властью коего Род Людской обречен вечно гнуть перед ним спины в молитве?

Да, тут дракон его подловил. Судя по всему, что Мендельн узнал об Инарии, единственно верным последний полагал абсолютное подчинение своей воле.

Мендельн подавленно покачал головой.

– Поверить не могу, что нам суждено склониться перед двумя этими силами без всякой надежды на…

– Разве я говорил, будто надежды нет? Все представления о всемогуществе Небес с Преисподней созданы ими самими. И однажды… однажды, – после недолгой паузы добавил дракон, – им еще предстоит осознать, что власть их над мирозданием далеко не безгранична…

Последние слова собеседника запали Ульдиссианову брату в самую душу. И вдобавок напомнили о кое-каком вопросе, уже довольно давно не дававшем ему покоя.

– Ты хочешь сказать, на свете есть еще… еще более могучие силы? Вот, кстати! Духи перворожденных никуда дальше не ушли, но куда же уходят все остальные? Куда отправляются души умерших людей, таких же людей, как я?

– В надлежащее место… туда, куда нет пути Небесам с Преисподней, подальше от учиненных ими вселенских бед…

– Что это значит? Откуда ты обо всем этом знаешь?

– Мы знаем, потому что мы знаем…

В устах Траг’Ула это самое «мы» прозвучало так, точно речь отнюдь не о Ратме. Выходит, на свете есть еще такие же, как он? Возможно ли это?

Однако больше на сей предмет неземной змей не сказал ничего, и Мендельн понял: сколько о том ни расспрашивай, Траг’Ул не ответит… но кое-что из сказанного драконом вновь вселило в него надежду.

– Выходит, у Санктуария воистину есть шанс достичь большего, чем им хотелось бы…

Крепко зажатый в ладони, лежавший в ней, как родной, кинжал казался, скорей, не оружием (хотя вполне мог быть использован как таковое), но ключом, открывающим Роду Людскому двери к свободе – к свободе от непрекращающейся войны ангелов с демонами.

Однако путь к свободе будет открыт лишь в том случае, если им с Ульдиссианом удастся каким-то образом расстроить планы Лилит и загадочного Инария. Вот он-то, ангел, и тревожил Мендельна пуще всего.

– А этот Инарий… отец Ратмы… что сейчас делает он?

От Траг’Ула впервые повеяло неуверенностью.

– У Лилит замыслов великое множество, но, хотя до их сути доискаться порой нелегко, ее след, как правило, всегда на виду. А вот Инарий, не в пример ей, ведет игру куда неприметнее, тоньше. Может статься, мы уже обречены потерпеть от него поражение, так как он готов сокрушить одним махом и демонессу и нас. Ратма знаком с ходом мыслей отца лучше меня, но до какой степени – о том неведомо даже ему самому…

Вся эта пространная речь означала, что для наставников Мендельна ангел остается такой же загадкой, как и для Диомедова сына.

– Но нам же известно, что действует он под именем Пророка, ни от кого не скрывая лица! А если так, просчитать его действия мы наверняка…

– Инарий сокрыт от всех взоров, даже если вокруг него тысяча пар глаз. Зримый образ Пророка – вовсе не обязательно он сам, в еще большей мере, чем личина Примаса, служащая прикрытием не одному, а, по меньшей мере, троим…

И вот этим дракон заставил Мендельна вспомнить еще об одном вопросе, не дававшем ему покоя задолго до того, как Ратма уволок его от остальных.

– Примасом был демон по имени Люцион, а его больше нет. Кому же скрываться под его обликом, как не Лилит?

– Но разве Лилит учинила бы этакий хаос в Хашире?

Нет, на такое Лилит не пошла бы, это Мендельн знал точно. Такое слишком уж безрассудно даже для демонессы.

– Выходит, Церковью Трех распоряжается кто-то еще? – поразмыслив, предположил Ульдиссианов брат. – Еще один демон? Так, может быть, это нам на руку! Если этот третий хотя бы косвенным образом мешает ее замыслам…

– Отнюдь… на самом деле… он ускоряет их воплощение в жизнь.

Вот это уж точно не предвещало ничего хорошего. Без них с Ульдиссианом приглядывать за демонессой, кроме Серентии, некому. Хотя… хотя дочь Кира во многих отношениях куда способнее Мендельна!

– Эдиремов возглавит Серентия. Ей они доверяют, куда угодно за нею пойдут…

Звезды вновь всколыхнулись и вновь встали по местам, а Мендельн быстро усвоил, что таким образом дракон выражает неудовольствие.

– Да… в отсутствие твоего брата они подчинятся приказам вашей подруги… и таким образом вернее верного окажутся во власти Лилит…

Мендельн, не сдержавшись, зарычал от досады.

– О чем ты умалчиваешь? Что такое тебе известно?

– Ульдиссиановы эдиремы, – после совсем не свойственных ему колебаний отвечал Траг’Ул, – уверены, будто следуют за вашей подругой, однако на самом-то деле следуют за демонессой.

– Следуют за… нет!

– Да… перед собой они видят Серентию из Серама, но в действительности это Лилит. И уже не первый, по счету времени, принятому в Санктуарии, день…

– Серентия…

До глубины души пораженный жутким известием, Мендельн пал на колено. В памяти разом всплыли и Парта, и Малик, явившийся к ним в чужом теле.

– Нет… Серентия… нет… не может быть…

В чужом теле… Лилит в теле Серентии…

* * *

Возможно, величиной Хашир изрядно уступал Торадже, однако след, оставленный в нем – особенно в хаширском храме – эдиремами, намного превосходил следы, оставленные их воинством в том, предыдущем городе. Правда, храм уцелел, но был сплошь залит кровью. Особая казнь постигла жрецов: тела их свисали с обломков колонн, украшавших фасад разоренного храма. Направленные силами эдиремов, арбалетные стрелы длиною в фут впились глубоко в твердый мрамор… пригвоздив к камню нежную плоть.

Железные прутья арбалетных стрел пронзали тыльную сторону высоко поднятых над головой и сложенных вместе ладоней жрецов, а кроме того торчали из их глоток и туловищ.

Идея столь зрелищной казни исходила от девушки, вставшей во главе эдиремов. Жрецы-де, с пеной у рта утверждала Серентия, коварно похитили Ульдиссиана, а посему их надлежит покарать, распиная одного за другим, пока кто-либо из оставшихся не заговорит, не сознается, куда они его подевали.

Однако все жрецы приняли смерть, и каждый клялся, будто знать не знает, что стряслось с вожаком эдиремов. Ухватившись за это, Серентия устроила облаву на приверженцев секты из горожан – особенно глав города.

Спустя три дня после того, как Ульдиссиан и его сторонники вошли в городские ворота, от Хашира не осталось почти ничего.

Горожане на это время, в страхе и перед церковниками, и перед новоприбывшими, попрятались кто куда. Но на четвертый день Серентия, распустив по ветру волосы цвета воронова крыла, вышла на середину рынка и громовым, разнесшимся на весь город голосом объявила, что принесла Хаширу мир и надежду. Естественно, немалая часть местных жителей восприняла эту весть настороженно, но эдиремы выгнали многих из прятавшихся по домам наружу, дабы хашири собственными глазами увидели, что говорит она чистую правду.

Им-то, невольным слушателям, Серентия и предложила то же самое, что предлагал людям Ульдиссиан, только не сию же минуту. В могуществе чужеземцев хашири уже убедились, а посему предложением ее соблазнились многие. Но нет, указывать согласившимся путь Серентия не стала, хотя явно могла бы сделать это лучше любого из эдиремов.

Вместо этого, расположившись в недавно захваченном храме, где местные птицы еще кормились на трупах казненных жрецов, первая ученица вождя и наставника вдруг призвала к себе доброго Рома для личной аудиенции. Что могло бы понадобиться от него Серентии, Ром даже не подозревал. Знал он лишь одно: если Ульдиссиана вправду нет больше в живых (как утверждали смрадные слухи, уже расползшиеся в рядах эдиремов), в ней – их единственная надежда не только продолжить начатое, но и попросту уцелеть.

Под временное пристанище Серентия заняла покои местного верховного жреца. Всю жизнь, даже в разбойничьи времена, проживший в нищете, Ром замер у порога, дивясь на обитые шелками стены, увешанные гобеленами с золотым шитьем. При виде великих богатств, неправедно нажитых Церковью Трех, он вмиг перестал сожалеть о жестокостях, сотворенных эдиремами в городе.

Двинувшись дальше, он тут же вновь встал, как вкопанный. Серентия вольготно лежала на наклонной кушетке, скользя взглядом по свитку пергамента, что держала в руках. Ее длинные, пышные локоны волнами ниспадали на плечи, прикрывая собою и часть лица. Несмотря на порядком изношенные в битвах одежды, от ее красоты просто захватывало дух – тем более, что Ром влюбился в Серентию без оглядки едва ли не в тот же миг, как только увидел ее на главной площади Парты.

Наконец он нашел в себе силы откашляться, и Серентия тут же подняла взгляд на него.

– Ром!

Лицо ее озарилось улыбкой, разжегшей в Ромовом сердце неудержимый пожар. Попроси его Серентия в одиночку расправиться со стаей кровожадных тварей под названием «морлу», он с радостью бросился бы в бой.

– Ром! А я уж боялась, что ты не придешь!

– Как же я мог не прийти, госпожа? В любую минуту, ради любого дела – только покличь, и твой верный Ром вмиг повинуется…

Серентия села.

– Как поэтично! Но иди же сюда! Чего ты стоишь там, в дверях? – сказала она, хлопнув ладонью по кушетке рядом с собой. – Иди же, садись!

С низким поклоном Ром поспешил подойти. Однако у самой кушетки бывший грабитель снова замешкался, и снова Серентия, улыбнувшись, похлопала рядом с собою ладонью.

Усевшись в почтительном отдалении от госпожи, Ром повернулся к ней и сразу же обнаружил, что не в силах отвести взгляда от ее сверкающих изумрудами глаз. Тут он на миг, слегка, удивился: отчего же глаза Серентии всегда казались ему синими? Так ошибиться он наверняка не мог…

– Ром… ты ведь один из тех, кто был к Ульдиссиану ближе всего… кроме меня.

На это «был» Ром обратил внимание лишь спустя пару секунд.

– Мы отыщем его, госпожа, непременно отыщем! На этот счет ты не бойся!

Однако Серентия покачала головой.

– Нет, милый мой, верный Ром… я, хоть и твержу людям то же, сама в это не верю. Боюсь, Ульдиссиан, как и брат его, потерян для нас навсегда!

Это было просто немыслимо. Господин победил не одного жуткого демона, а уж обычных воинов – целые легионы! Так, запросто, с ним не мог совладать никто… и все-таки…

– Поговаривают… госпожа… поговаривают, будто сразу же перед исчезновением рядом с ним видели его брата… так, может быть…

– Чужая личина вроде тех, под которыми прятались двое чудищ, покусившихся на меня, – с дрожью в голосе (отчего Рому тут же захотелось обнять ее и утешить) отвечала Серентия. – Нет, Ульдиссиана унес какой-то демон, в этом я не сомневаюсь, – продолжала она, не отводя изумрудных глаз от глаз Рома. – Один такой и меня едва не уволок. Еще до Хашира.

– Когда это, госпожа?! – ужаснулся Ром.

– В джунглях. Когда Ульдиссиан велел всем переправиться за реку, помнишь?

– Ага…

Ром стиснул зубы. Отчего-то едва не состоявшееся похищение Серентии взволновало его куда как сильнее, чем пропажа Ульдиссиана. Представить себе эдиремов без нее он не сумел бы при всем желании.

– В тот день меня защитил Ульдиссиан… и даже Мендельн. С тех пор, как они оба исчезли, я всеми силами стараюсь уберечь от несчастья всех остальных, но… Ром, милый, я должна кое в чем признаться, но только тебе одному.

– В чем же? В чем?

Сам того не сознавая, Ром придвинулся ближе, едва не вплотную к ней.

– Мне страшно. Страшно. Да, защитить остальных я сумею, но кто же теперь защитит меня?

Ответ сорвался с языка сам собой, прежде чем Ром понял, как это прозвучит:

– Я! Я всегда буду рядом и уберегу тебя, госпожа, от кого угодно!

Не успел он как следует покраснеть от стыда, Серентия неожиданно нежно погладила его по щеке и улыбнулась.

– Правда? Правда, Ром?

И тут все накопившееся в сердце выплеснулось наружу.

– Я и жизнь, и душу за тебя отдам, госпожа! Хоть разом со всеми силами Церкви Трех на бой выйду, но чтобы с тобою что-то случилось, не допущу!

Умолкнув, Ром замер. Сейчас Серентия вышвырнет его, посмевшего говорить такое, ибо все знали, сколь многое значит для нее господин.

Однако…

– Ром, – прошептала Серентия, склонившись к нему. Губы ее оказались так близко, что бывший разбойник готов был отдать жизнь, только бы всего раз поцеловать их. – Ром… ты и не понимаешь, сколь многое это для меня значит…

С этими словами она снова погладила его щеку и едва ли не с неохотой отстранилась. Ром, не сдержавшись, шумно перевел дух.

– Если ты говоришь всерьез… а я так надеюсь, что да… у меня есть новая мысль…

Не в силах оправиться от пережитого, Ром лишь вопросительно замычал.

– Ты помнишь, как Ульдиссиан знакомил с даром всех остальных. Но в мою душу он проник много глубже… думаю, потому я и учусь быстрее любого другого.

– Вполне может быть, вполне может быть, – согласился Ром, радуясь случаю перевести разговор в безопасную область.

– Я думаю… нет, я знаю, как это получилось. Во время уединения он мог сосредоточиться только на мне одной. Ты ведь заметил, что мы, бывало, уходили вдвоем от всех и подолгу отсутствовали?

Действительно, такое Ром припоминал, и в эту минуту впервые позавидовал господину, имевшему счастье подолгу оставаться с сидевшей перед ним девушкой наедине.

– Да… госпожа…

Казалось, в ее глазах вспыхнули не только отблески факелов, освещавших покои.

– Вот и чудесно! Окажешь ли ты мне честь, проделав со мною все то же, что и Ульдиссиан? Для этого придется провести вдвоем не один час, за что я прошу меня извинить, но если ни его, ни Мендельна с нами больше нет, кто-то же должен занять их место… и ты, на мой взгляд, защитишь меня лучше любого другого, а я тем временем буду беречь тебя…

Отказать ей Ром не мог.

– Я весь твой, госпожа. Твой и душой и телом. Учи меня, если считаешь достойным…

– Я полагаю тебя очень и очень достойным, – отвечала Серентия.

Будь на ее месте любая другая, ответ показался бы Рому жеманным, но ведь то была госпожа, а значит, ни о каком жеманстве и речи идти не могло.

Взяв себя в руки, бывший разбойник, наконец, оторвал взгляд от ее глаз. Серентия видела в нем всего лишь товарища, соратника, и более ничего. Все, что она предлагала, звучало вполне разумно, и уже одно ее предложение Рому следовало считать за великую честь. Если господин, в чем она явно уверена, вправду больше не вернется, самое меньшее, что может сделать верный его ученик – позаботиться, чтоб его дело продолжилось.

Ободренный принятым решением, Ром склонил голову.

– Когда же начнем, госпожа?

Серентия улыбнулась оживленнее прежнего.

– А отчего бы не прямо сейчас?

– Сейчас? – Ром ненадолго задумался. – Сарона и еще кой-кого надо бы кой о чем оповестить, госпожа, чтоб без меня смогли обойтись…

– На это они уже способны и без того. А ходить к ним и что-либо говорить тебе ни к чему… даже назавтра…

Стоило ее рукам коснуться его ладоней, щеки Рома словно бы обдало жаром. В попытке оправиться он оглянулся на двери и только сейчас заметил, что двери накрепко заперты.

– Нам нужно остаться одним… дабы никто не мешал сосредоточиться, – пояснила Серентия. – Тебе ведь понятна важность уединения, не так ли?

– Да… да, госпожа…

Серентия залилась негромким смехом, отчего Ром снова отчаянно покраснел.

– И еще одно, милый мой Ром…

Пальцы девушки сплелись с его пальцами.

– Тебе называть меня госпожой вовсе незачем.