Уже не впервые услышав поблизости голоса, Ульдиссиан всей душой рвался хоть как-то откликнуться, хоть как-то дать знать о себе, но тело не повиновалось.

– Глаз до сих пор не открыл, – пробился сквозь туман в голове голос, очень похожий на голос Мендельна.

Но, разумеется, принадлежать Мендельну он не мог: брат был утрачен навсегда. Да, голос младшего Ульдиссиан вроде бы слышал и прежде, однако это, надо полагать, ему тоже просто почудилось.

– Терпение, юноша. Ее удар был столь же чудовищен, сколь и незаметен…

Едва этот, второй, подал голос, сын Диомеда, даже бесчувственный, содрогнулся всем телом: слова говорившего не только гулким эхом отдались в голове, но проникли в самую душу. Должно быть, в эту минуту он застонал, так как первый, схожий голосом с Мендельном, сразу же оживился.

– Видите? Он встрепенулся! Ульдиссиан! Слышишь, Ульдиссиан? Возвращайся! Во имя отца и матери, не оставляй меня вот так, одного!

Упоминание о родителях, наконец, заставило Ульдиссиана очнуться. Он вспомнил, каково пришлось ему, когда Мендельн пропал. Если это действительно брат, старший из Диомедовых сыновей не хотел подвергнуть его подобным страданиям, и раз есть возможность избежать этого.

Да, и, к тому же, Серентия…

Этого оказалось довольно. Со стоном Ульдиссиан стряхнул с себя последние клочья бесчувствия… и тело его немедля пронзила жуткая боль. Забившись в судорогах, принялся он перекатываться с боку на бок и вполне мог бы что-нибудь себе повредить, если бы чьи-то руки не ухватили его за плечи, удерживая на месте.

– Спокойно, Ульдиссиан! – снова услышал он голос брата. – Спокойно. Это сейчас пройдет… если и не совсем, то легче станет намного…

– Но многое там, внутри, продержится куда дольше. Яд демонессы – в самой его крови…

– А ведь я мог ей помешать, да только ты не позволил! – огрызнулся Мендельн. – Столькое мог бы предотвратить…

– Не время. Ты всего-навсего расстался бы с жизнью, а Ульдиссиан еще верней оказался в ее лапах…

– Но ты же сказал, что подвоха она не ждет! Одного этого…

Стоило Ульдиссиану, собравшись с силами, разлепить веки и обнаружить перед глазами смутные силуэты среди бескрайней тьмы, в разговор вступил некто третий:

– Моя мать превосходно приспосабливается к чему угодно, Мендельн уль-Диомед. Ты сам видел, сколь быстро она превратила потенциальный крах всех своих замыслов в новый, и, может статься, еще более ужасный путь к достижению главной цели. Ныне она близка к победе, как никогда… а Санктуарий как никогда близок к катастрофе.

Боль унялась настолько, что в глазах у Ульдиссиана, наконец, прояснилось, и первое же, что он увидел, обрадовало его сверх всякой меры – ведь то был его брат. Настоящий, живой, Мендельн лучился улыбкой совсем не свойственной ему ширины, и Ульдиссиан почувствовал, что улыбается ему в ответ точно так же.

– Я уж думал, что больше тебя не увижу, – сознался старший из братьев.

– Я тоже, – откликнулся младший.

– Твоему брату все это время ничто не угрожало, – вмешался тот, третий.

Во многих отношениях речь его была весьма схожа с речью Мендельна – тот же тон, та же манера выражаться, однако кое-что в ней свидетельствовало о немалом возрасте и еще о том, что говорящий – не вполне человек… а может, и не человек вовсе.

И в самом деле, стоило этому третьему сделать шаг к Мендельну и устремить взор на Ульдиссиана, последний сразу же разглядел: нет, перед ним отнюдь не простой смертный. Слишком уж он миловиден лицом, слишком уж безупречны его черты… а самое главное – глаза. Эти глаза говорили не просто о множестве прожитых лет – от них веяло такой древностью, что Ульдиссиан немедля заподозрил самое худшее.

– Нет, он не демон, – поспешил заверить его Мендельн, заметивший, как брат изменился в лице.

– Хотя Лилит – действительно моя мать, – добавил незнакомец.

Зарычав по-звериному, Ульдиссиан потянулся к нему, но схватить не сумел: слишком уж телом ослаб. Мало этого, новый приступ невыносимой боли заставил его лечь обратно.

Тут-то он и заметил звезды, сиявшие в вышине. Положение их отличалось от привычного настолько, что Ульдиссиан на время забыл об отпрыске демонессы.

– Где… Мендельн, где это мы? – помолчав, спросил он. – Ни одного из созвездий не узнаю.

– Кое-где, и в то же время нигде, – отвечал вместо младшего из Диомедовых сыновей сын Лилит.

Подобный ответ только снова привел Ульдиссиана в ярость. Не верил он в добрые намерения создания, беззастенчиво называющего Лилит родной матерью.

– А ты-то сам кто таков? Если не демон, то кто же?

– Зовут меня Ратма, – без предисловий ответил недвижный, как статуя, незнакомец. – Но это имя дано мне не при рождении: его я получил, лишь свернув с родительского пути. Означает оно «хранитель Равновесия», ибо таков уж мой род занятий и долг.

О чем идет речь, Ульдиссиан не понял, да и понять не старался.

– Однако Лилит тебе вправду мать…

– А Инарий – отец. Да, вижу, это имя тоже внушает тебе немалый страх. Вижу, но тебя в том ничуть не виню: теперь оба мне столь же ненавистны, как и я им. Что же до сути… по природе своей я – нефалем, причем один из самых первых…

Казалось бы, сему откровению следовало поразить Ульдиссиана еще сильнее, но нет. Памятуя о том, чья кровь течет в жилах Ратмы, он сразу же с ужасом понял: иным ответ оказаться не мог.

– Так ты… ты таков же, как мы…

Но Ратма покачал головой.

– Нет, я не похож ни на тебя, ни на любого из тех, кто идет за тобой. Не могу объяснить сего, но то, что ты зовешь «даром», претерпело немалые метаморфозы. Часть доступного мне недоступна тебе, а я лишен кое-чего из твоих талантов. Пожалуй, удивляться тут нечему: ведь я – из самого первого поколения рожденных на Санктуарии…

«Да он же немногим младше нашего мира», – в благоговейном трепете подумал Ульдиссиан.

Сын Лилит согласно кивнул, словно прочел мысли смертного, а после добавил:

– С тех пор нас уцелело совсем немного. Оставшись единственным из сотворивших мир беглецов, отец мой сурово карал тех, кто прибегает к внутренней силе. Он неуклонно стремился к тому, чтоб его безупречный мир, его Санктуарий, навеки остался таким, как ему хочется, но… – Ратма сокрушенно покачал головой. – Но уж кому-кому, а отцу, сущему вечно, следовало бы знать: ничто в мироздании неизменным не остается.

– И на сем мы до времени разговор завершим, – подытожил невидимый собеседник, чей голос доносился одновременно снаружи и изнутри.

С трудом приподнявшись, Ульдиссиан огляделся в поисках говорящего… и взгляд его неведомо отчего сам собой скользнул вверх. Тут-то ему в первый раз и пришло на ум, что неземные огни образуют во тьме силуэт – не отличающийся завершенностью, однако вполне различимый образ огромного, наполовину сокрытого от взора зверя… из пресмыкающихся, да только отнюдь не простого. Зверь тот был гибок, длинен, точно змея громадных размеров, но голова его напоминала об ином существе, прямиком из древних легенд…

Дракон… да, больше всего этот зверь походил на сказочного змея, дракона…

Звезды над головой дрогнули, всколыхнулись, и Ульдиссиану почудилось, что теперь взгляд исполинского существа устремлен на него.

– Как всем нам ни жаль, для новых нелегких трудов ты еще слишком слаб…

Ульдиссиан сглотнул, не веря себе самому – ни глазам, ни разуму, ни сердцу.

– Кто… кто ты?

– Это Траг’Ул, брат, – негромко ответил Мендельн. – Рожденный в один час с самим мирозданием и обретший нынешний облик, когда мятежные ангелы с демонами создали Санктуарий. Берегущий наш мир от бед куда верней всякого, кто б ни назвался его охранителем.

– Описание предельно простое, однако ж исключительно точное…

Странно, но все же внимание Ульдиссиана более всего привлекло не знакомство с сим неземным существом. Послушав дракона и брата и вспомнив, как разговаривал Ратма… старший из сыновей Диомеда вдруг понял: да ведь они говорят, словно бы три продолжения, три воплощения одного и того же разума! Стоило обвести всех троих взглядом, ощущение схожести только усилилось.

– Мендельн, – негромко пробормотал он, – Мендельн, убраться бы нам отсюда, да поскорей. Обоим.

– Нельзя, Ульдиссиан, нельзя… не время. Слишком уж многое еще не узнано, а тебе нужен отдых для восстановления сил.

– Он прав, – поддержал младшего из Диомедовых сыновей возвышавшийся рядом Ратма. – Уходить отсюда в данный момент весьма и весьма неразумно.

Ульдиссиан сглотнул. Казалось, Ратма куда больше похож на брата Мендельна, чем он сам. Темные одеяния, бледные лица, немигающие взгляды… от подобного сходства просто кровь стыла в жилах.

– Мендельн! – зарычал он, превозмогая боль и кое-как поднимаясь на ноги. – Мендельн, взгляни на себя! Взгляни на него! Послушай его, послушай это… это создание, а после прислушайся к себе самому! Неспроста это все! Они что-то с тобой сотворили!

Ток внутренней силы взбурлил, исполнив бодрости и душу и тело. Ошиблись, ошиблись его похитители: несмотря на все их ухищрения, для дела он годен, да еще как!

– Не надо, Ульдиссиан! – протянув к брату руки, откликнулся Мендельн. – Не надо, нельзя…

Но было поздно. Уверенный в том, что их с Мендельном держат здесь ради какой-то недоброй цели, а брата вдобавок превратили в покорного, во всем послушного воле дракона и Ратмы слугу, Ульдиссиан дал волю силе, рвущейся изнутри.

– Ты же сказал, что для этого он слишком ослаблен ею! – крикнул Ратма, очевидно, обращаясь к Траг’Улу.

– Он не таков, как те, прежние! И каждый из них окажется не таков! От нефалемов в них не больше, чем в тебе от человека! Они гораздо, гораздо…

Однако продолжить сказочный змей не успел: в этот миг пустынное царство дракона затряслось, будто какой-то гигант вознамерился перевернуть его вверх тормашками. Ульдиссиан понимал, что причина этому – он, но не моргнул даже глазом. Он должен был освободиться и вызволить Мендельна из этой бескрайней темницы…

Словно в ответ на мысль об окружавшей его темноте, силы стихий, рвущиеся из Ульдиссиана наружу, ослепительно вспыхнули в воздухе. Над головой, в вышине, громко взревел Траг’Ул. Ратма выкрикнул что-то на неведомом языке, и сияние ненадолго померкло, однако Ульдиссиан, испугавшись, что если поддастся, то все пропало, сосредоточил всю волю на возрождении света.

Тьма вокруг вмиг пошла трещинами, раздалась, словно рвущийся холст. Вначале ее сменила безупречная белизна… а мгновением позже на фоне той белизны проступили, обрели очертания величавые горы с предгорьями.

Мендельн все звал и звал его, но теперь братьев словно бы разделяли многие мили. В страхе потерять брата вновь Ульдиссиан потянул высвобожденные силы назад, однако его мощь воспротивилась, обернулась против него. Горный край задрожал, заходил ходуном, будто вот-вот разорвется в клочья, подобно тьме.

Однако в итоге Ульдиссиан сумел обуздать свою силу и, изнуренный, упал на колени. Сердце в груди билось, как птица в клетке, дыхание, участившись, утратило глубину.

Мало-помалу сын Диомеда почувствовал, что воздух вокруг куда прохладней и суше, а земля много жестче, чем в джунглях. Привыкший к царившей в землях близ Кеджана влажной жаре, Ульдиссиан разом озяб до дрожи и не сразу сумел совладать со своими талантами и приспособиться к климату новых земель.

Да, сколь же все это было ново! Поначалу ему показалось, будто он снова невдалеке от родной деревни, однако гор такой огромной величины нигде поблизости от Серама не имелось. Сказать по правде, окрестные земли не походили ни на одни из тех, где ему довелось побывать.

Небо было затянуто пеленой облаков, но это ничуть не мешало, глядя вдаль, дивиться красотам горной земли. Нет, определенно, он не вблизи от Серама, Кеджана и прочих мест, о которых когда-либо слышал. Возможно, Мендельн сумел бы…

Мендельн! Как мог он забыть о брате?

В панике Ульдиссиан завертелся волчком, заозирался в поисках хоть какого-нибудь следа… но нет, в этой чужой земле он оказался один.

– Мендельн! – взревел старший из сыновей Диомеда во всю силу легких. – Мендельн!

Однако отклика не последовало, и тогда он решил сменить тактику.

– Ратма! Где ты там, провалиться тебе на месте? Вам с этой тварью нужен я – так вот я, здесь! Отпустишь брата – я твой! Что скажешь?

Крик его загремел, заскакал среди скал гулким эхом. Оглядевшись еще раз, Ульдиссиан остановил взор на одной из горных вершин – куда выше и шире всех прочих, будто царица среди цариц. Чем дольше смотрел он на эту гору, тем сильнее его влекло к ней.

Красочно, замысловато выругавшись в адрес Ратмы с Траг’Улом, Ульдиссиан повернулся к горе спиной. Если гора таким манером взывает к нему, ничего хорошего от нее не жди. Медленным шагом двинулся он по покатому склону прочь от странной горы, радуясь, что не сменил привычной одежды на тораджанское платье. Тонкие, воздушные, одеяния тораджан совсем не годились для здешних краев. Да, согреться он мог без труда, однако в рубашке, в штанах и сапогах на сердце становилось как-то спокойнее.

Взойдя на вершину холма, у подножия коего очутился, вырвавшись из царства тьмы, Ульдиссиан принялся и взглядом, и мыслью искать поблизости хоть какое-нибудь человеческое жилье. Однако если люди в этих краях и жили, то прятались от чужаков – надежнее некуда. Видел и чуял он только деревья, холмы да все ту же гору.

Ульдиссиан оцепенел.

Да, гору. Причем не какую-нибудь, а тот самый пик, от которого он хотел уйти.

– Новые шутки! – прорычал он, подняв взгляд к хмурому небу в поисках сказочного дракона. – Я же сказал: хватит! Нужен я тебе, так иди же сюда!

Но сколько бы его голос ни отдавался эхом среди каменных склонов, ответа вновь не последовало. Ничего не дождавшись, Ульдиссиан решил привлечь их внимание наверняка.

Призвав на подмогу всю волю, он что было сил хлопнул в ладоши.

Хлопок прозвучал, точно гром с неба, так громко, что дрогнули и деревья, и камни – раз, другой, третий… Казалось, над землей пронесся невидимый ураган необычайной силы.

Не сомневаясь в успехе, Ульдиссиан подождал… но после дюжины-другой вдохов никто так и не объявился.

– Будь же ты проклят, Ратма! – взревел Ульдиссиан.

Однако ярость его быстро иссякла, и отголоски крика утихли всего лишь после трех-четырех повторений.

Сломленный, Ульдиссиан опустился на землю перед каменным выступом и спрятал лицо в ладонях. В который уж раз он был твердо уверен, будто сумеет одолеть ополчившихся на него, и жестоко ошибся!

И вдруг земля ни с того ни с сего содрогнулась вновь. Быть может, его старания породили обвал, а то и землетрясение? Не зная толком, на что решиться, Ульдиссиан вскочил на ноги и обнаружил, что содрогания земли сосредоточены только поблизости от него.

Точнее сказать, берут начало под каменным выступом, что у него перед носом.

Попятившись прочь, он почувствовал, что и сзади земля поднимается кверху. Тем временем каменный выступ впереди вспучился, сделавшись вдвое выше Ульдиссиана и почти вдвое шире. Вершина его округлилась, принимая некое подобие головы.

В следующий же миг «голова» украсилась парой открывшихся глаз – темно-карих, почти человеческих. Покосившись направо-налево, неведомое создание опустило взгляд и уставилось на Ульдиссиана, замершего в изумлении.

Поросшая редкой травой, земля на вершине холма раздалась, и каменный выступ шагнул к нему, роняя по пути огромные глыбы камня пополам с клочьями дерна. Еще шаг… и снова на землю посыпались камень да дерн.

Обзаведшееся парой толстых, могучих ног, неведомое создание отряхнулось, точно пес, вылезший из воды. Камни и куски дерна брызнули во все стороны – в том числе и в сторону Ульдиссиана, оправившегося от изумления как раз вовремя, чтоб отразить самые увесистые.

От туловища отделилась рука, а за нею – вторая. Каменный великан бросил взгляд на тупой, скругленный конец первой, и камень руки треснул, образуя хваткие пальцы, а мгновением позже – ладонь. Затем те же превращения претерпела вторая рука.

Ульдиссиан вжался спиной в земляную стену, возникшую позади, но более ничего предпринимать не спешил. Если демон намерен напасть, то он слишком уж туго соображает… да и вообще, скорее, пробуждается от долгого сна, чем проявляет враждебность.

Великан размял пальцы, а затем осмотрел собственное тело, да так, словно видел его в первый раз. Глядя на него, Ульдиссиан мог бы поклясться: глаза демона исполнены невыразимой тоски.

И тут существо из земли и камня заговорило. В нижней части его головы разверзлась трещина, а из той трещины зазвучал голос.

– Кхххто-о-о… ттты-ы-ы? – медленно проговорил великан.

Казалось, на каждом слоге он прочищает горло, безмолвствовавшее многие сотни лет.

– Кхххто-о-о… ты? – яснее, увереннее повторил великан. – Кто ты, назвавший имя… имя, которого я… не слышал с давних-давних времен?

Едва голос каменного создания обрел силу, Ульдиссиан вспомнил, что уловил в его взгляде. Скрежещущий, точно щебень, этот голос тоже звучал почти по-человечески.

– Кто ты? – в третий раз повторил великан. – Кто ты, назвавший имя… имя Ратмы?

– Зовут меня Ульдиссианом уль-Диомедом, и если ты служишь Ратме, то берегись: любви к твоему господину я не питаю!

Великан окинул Ульдиссиана пристальным взглядом. Сын Диомеда изготовился к бою, но что-то его удержало, помешало ударить первым.

Внезапно причудливое создание зарокотало, заскрежетало, и мало-помалу эти звуки преобразились в нечто знакомое… в смех.

– Как же я рад… на время проснуться… хотя бы только затем, чтоб услышать вот это…

Великан покачал головой, снова обдав все вокруг комьями земли пополам с каменным крошевом.

– Ратма! Нет, этот… он шуток вовсе не понимает! Он бы, пожалуй, обиделся… а что до меня… Нет, малыш, как тебя… Ульдиссиан уль-Диомед! Ха! Какое… какое длинное имя для моей… пересохшей глотки! Этому, вечно хмурому я… не слуга… я был… и остаюсь… Бул-Катосом…

Имя свое он произнес так, будто Ульдиссиан должен немедля узнать его и изумиться. Однако, не видя в бывшем крестьянине ни малейшего удивления, Бул-Катос утратил немалую долю веселья.

– Мое имя… мое имя не говорит тебе ни о чем… неужто с тех пор прошло столько… столько…

Запнувшись, он снова внимательно оглядел собственный торс из земли и камня.

– Да-а-а… как мало здесь от меня и… и как много от сего мира! О чем я грезил… какую себе предназначил судьбу… так оно все и вышло… даже забвение… смертными…

Земляная стена за спиной Ульдиссиана рассыпалась. Ульдиссиан замер, ожидая какого-нибудь подвоха, но великан попросту опустился на бугорок, поднявшийся прямо под ним, чтоб послужить ему сиденьем. Усевшись, Бул-Катос поник головой, уткнулся взглядом в отделявшую его от Ульдиссиана землю.

– Годы… должно быть, целая тысяча… а то и того больше, – проговорил он и поднял взгляд на незваного гостя. – А скажи-ка, малыш Ульдиссиан уль-Диомед, ведомы ли тебе… ведомы ли тебе имена «Василий» и «Эсу»?

– Эти имена мне знакомы не лучше, чем имя Бул-Катоса, – признался Ульдиссиан. – Но лучше б я познакомился с кем угодно, чем с этим монстром Ратмой!

Поначалу ему показалось, будто последних его слов Бул-Катос не расслышал. Вновь устремив взгляд в землю, великан негромко забормотал:

– Выходит, Василий тебе неизвестен… эх, где же ты, брат мой… где? – вздохнул он, но тут же язвительно хмыкнул. – Но и Эсу тоже! Как бы она… разозлилась… если, конечно, пыл ее… еще не угас…

Развеселившийся, великан тут же помрачнел вновь, но его болтовня Ульдиссиана не интересовала ни капли. Главное, этот Бул-Катос, кем он ни окажись, знаком с Ратмой. Возможно, это каким-нибудь образом поможет Ульдиссиану в спасении Мендельна?

И тут сыну Диомеда вспомнилось одно из его замечаний.

– Бул-Катос, ты помянул о потерянном брате. Вот и мой брат исчез. Зовут его Мендельн, и он стал жертвой Ратмы! Если б ты мог хоть чем-нибудь мне помочь…

Бул-Катос поднял на него взгляд.

– Стал жертвой Ратмы… не может быть. Он не таков… как Эсу… совсем не таков… жива она, или нет…

«Нет, все напрасно», – решил, наконец, Ульдиссиан. Очевидно, Бул-Катос давным-давно отрекся от всего прочего мира… и, может, даже от себя самого. Ну что ж, если странное существо ничем ему не грозит, пора двигаться дальше.

И вновь взгляд его сам собой скользнул в сторону высочайшей из гор. На сей раз Ульдиссиан призадумался: что, если туда и направиться?

Однако устрашающий великан, словно прочитав его мысли, вмиг оживился и вскочил на ноги.

– Твой путь, юнец… ведет куда угодно… но не туда…

Это только прибавило Ульдиссиану решимости добраться до пика.

– Отчего ж не туда?

– Оттого, что… этот путь… для тебя закрыт.

Эти слова разъярили Ульдиссиана сильнее прежнего.

– Ну что ж, прекрасный повод сходить туда, – отвечал он, упрямо выпятив подбородок.

Бул-Катос прибавил в величине. Лицо из земли пополам с камнем осенила зловещая тень, и даже почти человеческий взгляд великана сделался угрожающим.

– Нет. Этому не бывать.

Великан двинулся к Ульдиссиану. Куски дерна и камни сыпались с него на каждом шагу. Теперь Бул-Катос, хоть и по-прежнему словно бы слепленный из самой земли, приобрел смутное сходство с бородатым воином: землисто-бурая кожа, волосы зелены, точно трава… и никакой неуверенности в движениях.

Как и насчет его намерений в отношении Ульдиссиана.

На ходу Бул-Катос вскинул вверх руку, и в его кулаке появилась огромная каменная палица. Первый удар он направил прямиком в живот смертного.

Однако незримая преграда, немедля сотворенная Ульдиссианом, отразила оружие. Диомедов сын вмиг взмок от пота: удар великана едва не достиг цели.

– А ты сильнее, чем кажешься с виду, – пророкотал Бул-Катос. – Я, юный, счел бы тебя нефалемом, да только мы с Ратмой, из них, похоже, последние…

– Если и последние, то разве что для своей эпохи, – парировал сын Диомеда. – Но те времена, как ты сам и заметил, давным-давно миновали.

– Сколько бы столетий с тех пор ни прошло, о долге я не забыл! И посему путь к горе Арреат остается закрытым и для тебя, и для всякого другого, кто ни вознамерится осквернить ее недра!

С этими словами Бул-Катос ударил палицей оземь, и земля содрогнулась так, что Ульдиссиан не устоял на ногах. Между тем каменно-земляной великан обретал все большее и большее сходство с воином древних времен. В сандалиях, в килте на бедрах, с золотым обручем поперек лба, Бул-Катос разительно напоминал некое варварское божество… варварское божество, всеми порами излучавшее мощь, с какой Ульдиссиан еще не сталкивался никогда, даже в бою с Люционом.

– Мы дали клятву навеки закрыть путь к великой горе для тех, кто подобен Эсу, – гневно продолжал Бул-Катос, – для тех, кто стремится воспользоваться тем, что хранится внутри нее, дабы и еще больше разорить наш обессилевший мир! Может быть, остальные и сроднились с землей еще крепче меня, но в память о них, верный данному слову, я не оставлю того, что почитаю священным долгом!

Палица снова грянула оземь, и Ульдиссиан, не успев подняться, вновь рухнул на спину. Падение он превратил в кувырок – весьма разумный маневр: в следующий же миг палица раздробила камень в том самом месте, где он коснулся земли.

– Что ж, юный глупец, я не Эсу, и стихии мне неподвластны, однако силой Бул-Катос располагает немалой!

– А болтает о ней еще того больше! – в свою очередь огрызнулся Ульдиссиан.

Невзирая на неудобство положения, сосредоточиться на противнике ему удалось. Да, по такой цели, как великан, и захочешь – не промахнешься…

Грохот, разнесшийся над холмом, мог бы сравниться с ударом грома. Полоска земли меж бойцами взорвалась, словно сам воздух вспыхнул огнем. Противников разом отбросило далеко-далеко друг от друга.

Ульдиссиана швырнуло о дерево. От удара о ствол все тело заныло так, точно в нем не осталось ни одной целой косточки. Несмотря на боль, сын Диомеда немедля оттолкнулся от дерева, пригнулся к земле, подхватил из-под ног пригоршню пыли, подбросил ее повыше и сосредоточился.

Разлетевшаяся в стороны, сухая земля обернулась буйным, слепящим глаза пыльным смерчем, налетевшим на великана, едва тот снова обрел равновесие. Однако Бул-Катос, даже не покачнувшись, набрал полную грудь воздуха… и громко чихнул. Смерч тут же распался, утих, а пыль, слипшаяся в тугой шар, упала прямо в подставленную воином бурую, точно глина, ладонь.

Оглушительно захохотав, Бул-Катос поднял над головой сжатый кулак, и пыль, заструившаяся из его кулака в обе стороны, в мгновение ока обернулась копьем с мерцающим, словно алмаз, наконечником. Это копье гигант и швырнул, целя в Ульдиссиана.

Бывший крестьянин вновь заслонился незримым щитом, но на сей раз сотворенный им щит оказался недостаточно прочен. Копье замедлило лет, однако не остановилось. Ульдиссиан поднажал, но все же копье угодило ему в левое плечо. Наконечник вонзился в плоть, заставив Диомедова сына невольно вскрикнуть…

…а древко перехватил, стиснул в обеих руках Бул-Катос, вмиг очутившийся рядом. Очевидно, заметив, что рана стараниями Ульдиссиана вышла совсем неглубокой, великан вознамерился вогнать копье глубже.

– Я предостерегал! Если бы ты, юный, отказался от неразумной затеи!.. Я связан клятвой и должен остановить тебя!

Ульдиссиан тоже вцепился в древко копья близ наконечника. Вдоль древка к держащему копье врагу с треском скользнула молния. Окутанный коконом неодолимых сил, Бул-Катос испустил оглушительный рев.

Скрипнув зубами, Ульдиссиан оттолкнул копье прочь и, отшатнувшись назад, коснулся кровоточащей раны. Рана немедленно затянулась.

Бойцы замерли, глядя друг другу в глаза. Дышали они – и Ульдиссиан, и Бул-Катос, хрипло, с натугой.

– Добрая битва! – едва ли не дружелюбно воскликнул гигант. – Такой бой вдыхает в меня новую жизнь, напоминает о великих делах, в прежние времена выпадавших на мою долю день ото дня…

– Может, ты и находишь все это забавным, а вот мне не до смеха! – зарычал в ответ Ульдиссиан. – Мой друг погиб, брат неизвестно где, возлюбленная и те, кто доверился мне, возможно, уже мертвы, а я трачу впустую время на все это! – Внезапно он выпрямился, расправил плечи. – Что ж, Бул-Катос, продолжай свои игры, если угодно, а с меня хватит! Ладно, так уж и быть! Оставь все нечистые тайны этой горы при себе!

– Я не могу положиться на то, что ты не воротишься, юный, и, пусть сам же, по недомыслию, рассказал тебе о горе Арреат и кой о чем хранящемся в ее недрах, оставить в живых тебя не могу!

Великан свел вместе сжатые кулаки, но прежде чем успел предпринять задуманное, между бойцами возник некто высокого роста, в длинном плаще.

– Нет, старый буйвол, ты его не убьешь. Мало этого: я сам отведу его в подземелья горы Арреат.

– Ратма?! – вырвалось у Бул-Катоса, прежде чем Ульдиссиан успел раскрыть рот. Однако в следующий же миг, осознав смысл услышанного, великан угрожающе сдвинул грубо очерченные, точно из камня высеченные брови. – В недра горы? Может, я в одиночестве повредился умом и все это мне только чудится? Ведь ты ни за что на такое бы не согласился!

– Я не более призрачен, чем ты, Бул-Катос, – заверил его Ратма и в подтверждение своих слов ткнул великана в грудь пальцем, испачкав перчатку в земле да зеленых соках травы. – А может, и куда менее, – добавил он, сокрушенно покачав головой. – Я-то думал, ты переживешь даже меня…

– Быть может, и переживу, если вздумаешь настаивать на своем! Что за нужда вот этого… туда, в подземелья вести?

– Есть в том нужда. Мать воротилась.

Иных доводов Ратме не потребовалось. Бул-Катос, изменившись в лице, сплюнул на истоптанную землю, но не слюной – комком грязи. Тут Ульдиссиан сообразил, что Ратма насчет великана прав: да, теперь Бул-Катос стал куда больше походить на человека, однако первые впечатления Диомедова сына оказались верны. От прежнего Бул-Катоса остался разве что дух; живую же, настоящую плоть давным-давно заменили земля и камень, служившие ему основой.

Все это верней любых слов говорило о том, сколь он древен, сколь долгие годы стоит здесь, в карауле у таинственной горной вершины.

– Лилит… – В устах Бул-Катоса ее имя прозвучало, точно слова человека, узнавшего, что вместе с другими выпил смертельный яд. – Убийство моих родителей до сих пор на ее совести! А ведь они, Ратма, ни за что не позволили бы Инарию истребить нас, как она предупреждала! Я в этом твердо уверен…

– А вот я – нет… но это все тут ни при чем. Мать моя спасала нас только затем, чтоб сделать собственными слугами, а эта участь, поверь, хуже смерти. Что до отца… во имя собственной святости он способен на вещи столь же ужасные…

Это утихомирило воинственного великана окончательно.

– Твоя правда, уж мне ли не знать…

– А если так, выходит, ты понимаешь, отчего Ульдиссиану нужно раскрыть секреты горы Арреат.

– Да, дело ясное, – кивнул Бул-Катос. – И никто другой вас не остановит… если, конечно, они еще на посту. Я дам знать всем, кто услышит меня, чтоб тебе с ним войти не препятствовали…

Взмахнув полами плаща, Ратма повернулся к Ульдиссиану.

– Что ж, сын Диомеда, тебе хотелось взглянуть, что там, в недрах горы. Идем же, я покажу.

Однако Ульдиссиана куда больше заботило нечто иное.

– Где мой брат? Где Мендельн?

– С Траг’Улом. Сейчас иначе нельзя. События мчатся вперед много быстрее, чем я мог себе вообразить, и ему тоже надлежит приготовиться к тому, чтоб помочь нам в борьбе.

Голос Ратмы звучал ровно, бесстрастно, однако Ульдиссиан чувствовал: каждый нерв, каждая жилка его натянута, точно струна.

– С кем?

– С кем же еще, как не с нею, – со вздохом ответил один из первых нефалемов на свете. – С моей матерью, с Лилит. Я недооценил ее. Она вновь нашла выход…

– Какой? Что она еще натворила?

Взгляд Ратмы скользнул в сторону горы Арреат.

– Да уж известно, что: взяла в свои руки командование твоими эдиремами.

Прежде чем Ульдиссиан успел хоть что-то ответить… Бул-Катос и все остальное исчезли из виду, и они с Ратмой оказались совсем в другом месте.