Но даже после выяснения личностей всех людей, чьи останки были обнаружены в октябре 2015 г. в аркосолии Благовещенского придела Успенского собора Княгинина монастыря, наше расследование не заканчивается.

В научной литературе почти три столетия нет ясного ответа на вопрос: кем являлась по этническому происхождению первая супруга Всеволода Большое Гнездо?

Толчком для размышлений историков стало уже упоминавшееся известие Ипатьевской летописи под 1182 г. о том, что свояченица великого князя Всеволода была выдана замуж за младшего сына киевского князя Святослава Всеволодовича Мстислава: «Князь кыевьскыи Стославъ Всеволодичь ожени 2 сна. За Глеба поя Рюриковноу, а за Мьстислава ясыню из Володимеря Соуждальского Всеволожю свесть, бысть же бракъ велик»[141]. Поскольку слово «свесть» в древнерусском языке означало свояченицу – сестру жены, и, исходя из указания летописца, что сестра жены Всеволода происходила из ясов, являвшихся предками современных осетин, В.Н. Татищев сделал вполне логичный вывод, что, соответственно, и сама Мария принадлежала к этому народу, и в своей «Истории Российской» прямо называл ее «ясыней»[142].

Н.М. Карамзин в «Истории государства Российского» вслед за В.Н. Татищевым также писал, что первая супруга Всеволода Большое Гнездо «была Мария, родом ясыня»[143]. В примечаниях к своему труду историограф пояснил, на основании чего он сделал вывод о ясском происхождении Марии, сославшись на вышеприведенное известие Ипатьевской летописи. Но тут же добавил: «По другому ж известию, первая супруга Всеволодова Мария, была дочь князя чешского или богемского, Шварна (см. летопись в Синодал. библиот. № 349, л. 225 на об.). Тело ее лежит в Владимире, в Успенском девичьем монастыре, в приделе Благовещения, в олтаре, и в надписи сия княгиня именована Марфою Шварновною. Имя Марфы ей дано в монашестве»[144]. Здесь историограф повторил доводы М.В. Ломоносова (1711–1765), также называвшего Марию «княжной чешской»[145].

С этого момента среди исследователей возникла полемика об этнической принадлежности жены Всеволода Большое Гнездо. То затухая, то вспыхивая вновь, она велась на протяжении десятилетий. Одни полагали Марию яской[146], другие приписывали ей чешское происхождение[147]. Правда, при этом они просто повторяли доводы своих предшественников, не затрудняя себя детальными исследованиями об этнической принадлежности жены Всеволода Большое Гнездо.

Перелом наступил в 1972 г., когда вышли сразу две статьи, в которых детально рассматривался этот вопрос. Первая из них была написана М.В. Щепкиной (1894-1984)[148]. Она была издана по результатам ее доклада на научной конференции по проблемам изучения средневековой рукописной книги, организованной Институтом истории искусств в мае 1969 г. Написанная в броской манере, она сразу же вызвала живейший интерес специалистов и послужила основой для закрепления мнения о чешском происхождении первой жены Всеволода Большое Гнездо[149].

Исследовательница заинтересовалась одной из древнейших русских книг – так называемым Успенским сборником. Он представляет собой большую пергаменную рукопись последней четверти XII в., обнаруженную В.М. Ундольским еще в 1842 г. в собрании Успенского собора Московского Кремля. По мнению специалистов, изучавших почерк писца и язык книги, она могла быть создана в Киеве или Южной Руси во второй половине или в последней четверти XII в.

Рукопись состоит из двух частей. Первая часть содержит 24 житийных сказания различного характера (в том числе древнейшие списки таких памятников, как сказание о Борисе и Глебе, житие Феодосия Печерского, житие архиепископа Моравского Мефодия, похвальное слово Кириллу и Мефодию). Во вторую часть вошли 24 церковных слов и поучений[150].

Первоначально Успенский сборник был признан исследователями за майскую минею-четью, т. е. церковную книгу, предназначенную для домашнего чтения на каждый день месяца. Действительно, в рукописи сначала идут майские жития в порядке чисел, начиная с 1 мая. Но уже после 9 мая начинается произвольный подбор имен, не считающийся ни с месяцем, ни с числами. Поэтому было предположено, что перед нами Торжественник особого состава. При этом, исходя из качества рукописи (размеры, прекрасный пергамен и почерк писцов), ее мог приобрести только богатый заказчик.

Поскольку Успенский сборник не имеет узаконенного канонического содержания и не годится для употребления во время церковных служб, М.В. Щепкина предположила, что его заказчиком являлось не духовное лицо, а кто-либо из аристократической верхушки XII в.

Пытаясь выяснить, кто именно, она обратила внимание, что в состав книги вошло житие моравского архиепископа Мефодия (одного из создателей славянской азбуки). В этом не было бы ничего удивительного, но изложение биографии Мефодия шло без упоминания другого первоучителя – Кирилла. Между тем в древнерусской традиции они всегда упоминались вместе. Подобное можно объяснить тем, что жизнеописание Мефодия было составлено в Моравии, поскольку сам он являлся ее архиепископом.

За моравское происхождение Успенского сборника говорило включение в него такого памятника, как «Мучение Вита, Модеста, Крискентии» (они были раннехристианскими мучениками, пострадавшими в царствование императора Диоклетиана), что является обычным для моравской книжности. Это позволило М.В. Щепкиной полагать, что заказчика данного сборника нужно искать среди Рюриковичей Южной Руси, имевших в XII в. связи с Моравией.

Из всех древнерусских княжеств самым близким к Моравии являлось Владимиро-Волынское княжество. Близкое географическое соседство между этими княжествами обусловило родственные и политические союзы между ними. Известно, что один из сыновей великого киевского князя Мстислава Великого – владимиро-волынский князь Святополк Мстиславич – был женат на моравской княжне, родственнице моравского герцога Оттона III. Последний, начиная с 1126 г., когда его отец, герцог Оттон II, восстал против чешского князя Собеслава I и пал в битве, провел 12 лет в изгнании на Волыни. В 1141 г. новый чешский король Владислав II вернул ему княжество Оломоуц[151]. После этих событий в 1143 г. Оттон III отдал свою родственницу, моравскую княжну, в невесты Святополку Мстиславичу, бывшему в то время новгородским князем.

Но поскольку Святополк скончался в 1154 г., его нельзя считать заказчиком рукописи, созданной уже после его смерти. Поэтому М.В. Щепкина обратила внимание на упоминаемый Н.М. Карамзиным «Краткий владимирский летописец» начала XVI в., где говорилось, что жена великого князя Владимирского Всеволода Юрьевича была «Ясыня Мария Шварновна дочь чешского князя»[152].

Здесь Мария названа «Шварновной», т. е. ее отца звали Шварном. Это имя неизвестно в Чехии, хотя и встречается в Юго-Западной Руси XII–XIII вв. В частности, так звали упоминаемого летописцем под 1146, 1151, 1162 гг. воеводу великого князя Изяслава Мстиславича, приехавшего в Киев вместе с ним из Владимиро-Волынского княжества. Это же имя носил младший сын князя Даниила Романовича Галицкого (1213–1267). Пытаясь связать его с Чехией, М.В. Щепкина высказала предположение, что это имя соотносится с латинским именем Северин, которое в галицко-волынском произношении перешло в Шварн-Шварно. По мнению исследовательницы, Мария могла получить отчество Шварновна в Юго-Западной Руси, в силу того, что «такое необычное произношение» не являлось характерным ни для Киева, ни для Северо-Восточной Руси[153].

Слово же «ясыня», стоящее в «Кратком владимирском летописце» перед именем и отчеством Марии, М.В. Щепкина предложила считать прозвищем, а не обозначением племени ясов, поскольку племенная принадлежность Марии определена в этом же предложении («дочь чешского князя»). Это прозвище, полагала она, имеет «топографический характер», определяясь по названию города, селения или замка. Поселения с подобным названием встречаются в Чехии в области реки Моравы (Jasená, Jasenóv, Jaseníca). Все это позволило исследовательнице утверждать, что Мария Шварновна «происходила из какого-то небольшого княжества или поместья, расположенного в Моравской области», получившего название от топонима или гидронима с корнем «jasin-, jasen-»[154].

М.В. Щепкина также задала вопрос: когда и где женился Всеволод Юрьевич на моравской княжне? Она полагала, что Мария Шварновна и ее сестра (жена другого сына Святослава Всеволодовича, новгородского князя Мстислава) находились в родстве с упомянутой выше женой владимироволынского князя Святополка Мстиславича – моравской княжной, на которой тот женился в 1143 г., а Феврония, жена Михаила (старшего брата Всеволода), на взгляд исследовательницы, могла быть дочерью последней. Эти допущения она сделала главным образом на основании того, что старший брат Всеволода Юрьевича, Михаил, «был одним из доверенных и близких людей для Мстислава Изяславича», старшего племянника умершего в 1154 г. князя Святополка Мстиславича. По мнению М.В. Щепкиной, именно это «свойство» с владимиро-волынскими князьями и помогло двум моравским осиротевшим княжнам (Марии и ее сестре) попасть на Русь.

Отсюда оставался один шаг до главного вывода исследовательницы – заказчицей и владелицей Успенского сборника являлась жена Всеволода Большое Гнездо княгиня Мария Шварновна. Поскольку она происходила из Моравии, это объясняло наличие в сборнике группы моравских святых. Нахождение в нем житий инокини Марии (29 октября) и Февронии (25 июня) прямо указывало на двух владимирских княгинь, «связанных между собою на протяжении всей своей жизни».

Поставила М.В. Щепкина и вопрос: где мог быть написан Успенский сборник? По ее мнению, книга была закончена в Чернигове, где Мария и ее сестра провели целый год (с лета 1174 г. по лето 1175 г.) при дворе местного князя Святослава Всеволодовича. Однако заказать большой сборник по своему выбору и указанию и оплатить этот заказ Мария могла только, став самостоятельной, т. е. после выхода замуж за Всеволода. А это могло произойти не ранее 1174 г.

Впоследствии ряд специалистов отметил, что хотя многие доводы М.В. Щепкиной о характере Успенского сборника выглядят внешне убедительными и логичными (это касается объяснения наличия в Успенском сборнике житийных текстов, посвященных чтимым в Чехии святым, исходя из моравского происхождения Марии, или, учитывая наличие у нее сестры Февронии, помещения в нем жития одноименной святой с редким для Руси именем), часть из них носит характер предположений. К примеру, наличие житий Ирины и Феодосии объяснено так: «Ирина – возможно, имя сестры Марии Шварновны… Феодосия могло быть именем дочери Февронии и Михаила». К этим предположительным объяснениям добавляется нежелание выяснить характер самого Успенского сборника, в частности, странный порядок гомилий в нем, которое исследовательница объясняла неважностью, так как из него «исторических указаний… не извлекается»[155].

Между тем анализ состава Успенского сборника, на сложность которого указывал О.В. Творогов (1928-2015)[156], позволяет достаточно точно определить, для кого он был предназначен. Вопреки мнению М.В. Щепкиной, полагавшей данный памятник книгой индивидуальной, составленной по воле светского заказчика, М.С. Фомина показала, что Успенский сборник по своему составу является книгой «общинной», т. е. переписанной или созданной по заказу монастырской или большой церковной общины[157].

В 2014 г. Н.В. Николенковой была предпринята попытка определить место и время его составления. Она пришла к выводу, что перед нами памятник Ростово-Суздальской земли, составленный параллельно с летописью того же времени, излагавшей историю становления Ростово-Владимиро-Суздальской епархии. Жития первомучеников и апокрифы, правящиеся по мере необходимости, использовались как материал для художественного изложения церковной, а не светской истории, подобно тому, как греческие хроники послужили базой для формирования текста русских летописей. Как известно, Успенский сборник является плодом работы двух писцов. Время начала работы над памятником она относит к периоду между 6693 (1185) и 6697 (1189) гг. Далее следует перерыв, вероятно связанный с оставлением работы первым писцом. Второй писец, являвшийся автором-составителем Успенского сборника, был человеком высочайшей образованности и, по мысли Н.В. Николенковой, насельником Дмитриевского монастыря в Суздале[158]. Окончание работы над сборником она предположительно относит к периоду сразу после 1230 г., после смерти в Дмитриевском монастыре ростовского епископа Кирилла I[159]. Для нас данное заключение важно тем, что позволяет полностью исключить причастность Марии к владению Успенским сборником.

В поисках подтверждения чешского происхождения Марии М.В. Щепкина задала и другой очевидный вопрос: известно, что супруга Всеволода Большое Гнездо активно занималась благотворительностью. В.Н. Татищев в «Истории российской с древнейших времен» приводит рассказ летописца о владимирском пожаре 1185 г., когда, по выражению последнего: «…погоре бо мало не весь город». Огонь истребил массу домов, включая несколько десятков храмов и «золотоверхую» Соборную церковь Святой Богородицы, богато украшенную еще Андреем Боголюбским. От огня пострадал и великокняжеский дворец. Великий князь немедленно озаботился возобновлением святых церквей и раздачей денег неимущим погорельцам на построение жилищ из собственного имения, рассказывает историк, княгиня же преимущественно убогим раздавала свое добро, хотя уборы ее богатые едва не все погорели[160].

Отличаясь благочестием, она делала богатые вклады в храмы и монастыри Северо-Восточной Руси. Сохранились ли они до настоящего времени? В этой связи исследовательница обратила внимание на так называемый суздальский змеевик конца XII – начала XIII в. из темно-зеленой яшмы (диаметром 6,5 см), найденный в 1866 г. Ю.Д. Филимоновым и происходящий из ризницы суздальского Рождественского монастыря[161]. Вскоре он был датирован XII–XIII вв. и признан русским по происхождению[162].

Змеевиком принято называть амулет-оберег полухристианского-полуязыческого характера в виде круглого медальона, обусловленного, очевидно, магическим значением круга. С одной стороны его изображалась голова Горгоны со змеями (отсюда и название), с другой – изображение святого или святых и моление о болящем с его именем.

На подобных памятниках всегда присутствуют церковные молитвенные обращения. Не является исключением из этого правила и суздальский змеевик. На его лицевой и оборотной сторонах читаем пожелания выздоровления, а также имена Георгия, Марии и Христины, в миру Милославы.

Особенности надписи, показывающие, что для ее автора родным был не русский, а чешский язык, чешско-моравское имя Милослава – все это, на взгляд М.В. Щепкиной, «говорит за то, что владелицей змеевика могла быть княгиня Мария Шварновна, моравская княжна, воспитанная на Волыни в семье Святополка Мстиславича». Георгием звали второго сына Марии, а Христина, очевидно, было крестным именем ее старшей дочери Всеславы.

Таким образом, надпись на змеевике, по мнению М.В. Щепкиной, «содержит молитву Марии, в миру Милославы, даровать живительный сон ей самой, старшей дочери Христине и Георгию; и угасить жар („пламень огненный“), мучающий их».

Когда был сделан змеевик? Судя по тому, что после смерти Марии он был положен в суздальский Рождественский монастырь, в котором была в 1202 г. погребена сестра Марии Феврония, первоначально он принадлежал последней и вырезан был на Волыни, где имелись прекрасные мастера-резчики. Добавочная надпись-моление о себе и двух детях была вырезана в последние годы жизни княгини в связи с ее болезнью, полагала исследовательница[163].

Однако версия М.В. Щепкиной о принадлежности Марии суздальского змеевика не выдержала проверки временем, хотя ее в свое время поддержали несколько специалистов[164]. В 1998 г. вышла статья А.А. Гиппиуса и А.А. Зализняка, в которой на основе анализа надписей на нем они опровергли эту гипотезу. По их мнению, можно говорить о происхождении змеевика из Юго-Западной Руси, а сам он относится к XII в. или, шире, к домонгольскому времени. Наиболее вероятное время его создания – вторая четверть – середина XII в., т. е. эпоха несколько более ранняя, чем время жизни Марии. В надписях на змеевике упоминаются следующие лица: 1) Мария – жена или вдова Моислава; 2) Христина – дочь Моислава и Марии; Георгий – скорее всего, муж Христины. Данная интерпретация вынуждает оставить, несмотря на всю ее привлекательность, гипотезу о принадлежности змеевика Марии Шварновне и заставляет вернуться к мнению, высказанному еще в 1928 г. академиком Н.П. Лихачевым: «Памятник этот, по всей вероятности, принадлежит княжеской семье домонгольского времени, но что это за семья, останется, может быть, навсегда неизвестным»[165].

Окончательно развеять миф о принадлежности суздальского змеевика Марии помогает анализ изображения на нем «семи спящих отроков эфесских». Легенда о семи юношах-христианах из Эфеса, укрывшихся в пещере от гонений императора-язычника Деция (249–251), чудесно уснувши в ней и пробужденных через 300 лет при торжестве христианства, известна с V–VI вв. Варианты легенды были распространены и в мусульманском мире.

На суздальском змеевике одна из фигур эфесских юношей изображена в центре, одна сверху, одна снизу и по две фигуры по бокам. Изображения семи спящих отроков считались оберегающими от различных бед, подстерегающих человека во сне[166]. Вероятно, с ними связывались представления об охранительной силе сна или о спасительной силе божества, навевавшего сон.

По весьма обоснованному мнению А.В. Бисеровой и А.Г. Лапшина, суздальский змеевик использовался его хозяином в медицинских целях. Они предположили, что у него могла быть истерия или истерические припадки, сопровождавшиеся потерей человеком контроля над своими движениями, ощущением боли в области сердца, нехваткой воздуха, тахикардией (учащением сердцебиения), гиперемией кожных покровов лица, шеи, груди. Подобная клиническая картина явно не соответствует симптомам заболевания Марии, о которых известно из летописи, и поэтому данный амулет не мог принадлежать ей[167].

В поисках доводов в пользу чешского происхождения Марии М.В. Щепкина обратила внимание еще на один факт. Известно, что свояк Всеволода – новгородский князь Ярослав Владимирович – был женат на сестре Марии. Весной 1198 г. у него скончались двое сыновей: Ростислав и Изяслав (семи и пяти лет), и в память о них всего за один строительный сезон он возвел под Новгородом (рядом с княжеской резиденцией на Городище) каменную церковь Спаса Преображения на Нередице – ныне один из самых знаменитых памятников древнерусской архитектуры. Храм был расписан в 1199 г.[168]

По тогдашнему обычаю, в росписях на стенах храма помещали изображения тех святых, чьи имена носили создатель храма, члены его семьи и родичи. М.В. Щепкина среди многочисленных фресок Нередицы нашла изображения святых патронов: храмосоздателя – князя Ярослава, его жены (по мнению исследовательницы, ее звали Ирина) и ее сестер – Февронии, Марии; Феодосии (так могли звать дочь Февронии и Михаила, старшего брата Всеволода), дочерей Марии – Христины (возможное крестное имя Всеславы), Анастасии, Пелагеи, Елены. Попыталась исследовательница атрибутировать и другие фрески святых жен. По ее мнению, такие имена, как Евдокия, Евфимия, Евфросиния, Татиана, Устиния, Улита, Рипсимия, относились к волынским или киевским родственницам князя Ярослава Владимировича.

Нередицкий храм представляет собой памятник с интересной, но трагической судьбой. С момента создания в конце XII в. фрески церкви практически не поновлялись. Впервые на них обратили внимание в середине XIX в., когда акварельные копии фресок, исполненные в 1862 г. художником Н.А. Мартыновым, были показаны в 1867 г. на Всемирной выставке в Париже и заслужили бронзовую медаль. В 1903–1904 гг. храм был отреставрирован под руководством П.П. Покрышкина (1870–1922), а позднее фрески были тщательным образом сфотографированы.

В период Великой Отечественной войны церковь оказалась на линии фронта и в августе – октябре 1941 г. практически погибла, будучи разрушенной более чем наполовину. Сохранилось лишь около 40 процентов стен, уцелевших под завалами рухнувшего купола и сводов. Тем не менее уже в 1944 г. начались работы по спасению памятника, а в 1956–1958 гг. благодаря сохранившимся обмерам П.П. Покрышкина храм был восстановлен под руководством Г.М. Штендера. Сохранились фрагменты фресок (15 процентов от общей площади) в центральной апсиде (святые и «полотенца»), диаконнике (святые жены), на западной стене (фрагменты Страшного суда) и в некоторых других местах.

Как ни странно, но разрушение, а затем восстановление храма дало толчок к его дальнейшему изучению. Благодаря сохранившимся описаниям, копиям и фотографиям иконографический материал из церкви Преображения на Нередице является одним из наиболее употребляемых в сравнительном анализе древнерусской живописи.

Так, Н.В. Пивоварова пришла к выводу, что «предложенное М.В. Щепкиной истолкование не может быть признано убедительным не столько в силу крайней ограниченности наших знаний об именах представительниц различных ветвей княжеских династий, сколько по причине широкого распространения образов большинства из упомянутых святых в византийских храмовых программах».

Выяснились и другие «неувязки» в построениях М.В. Щепкиной. В частности, на южной грани юго-восточного пилона Нередицы помещена фигура мученицы Февронии, которую М.В. Щепкина отождествила с сестрой Марии. Но оказалось, что рядом с изображением сохранился фрагмент надписи, свидетельствующий, что имя святой в процессе работы над росписью было переписано. В первоначальной надписи святая была названа Февронией, но впоследствии ее имя было изменено на Матрону[169].

В том же 1972 г., когда вышла статья М.В. Щепкиной, на эту же тему появилась статья Л.С. Кишкина (1918-2000)[170]. При этом главным источником для него стали летописи.

Для начала, пытаясь решить, кем являлась жена Всеволода Большое Гнездо – «ясыней» или дочерью чешского князя, исследователь поставил вопрос: являлся ли брачный союз Всеволода и Марии единственным в своем роде, если предположить ее чешское происхождение?

Оказалось, что подобные браки существовали. Второй женой крестителя Руси – князя Владимира Святославича – была «чехиня»[171], а его дочь Предслава была выдана замуж за чешского князя Болеслава III. В 1132 г. на русской княжне женился брненский князь Вратислав (из рода Пшемысловичей). Новгородский князь Святополк Мстиславич (брат киевского Изяслава) в 1143 г. женился на моравской княжне, которой, как полагают, была дочь оломоуцкого князя Оттона II – Евфимия, сестра Оттона III. Второй женой Пшемысла Отокара II и матерью чешского короля Вацлава II (XIII в.) являлась Кунгута, дочь галицкого князя Ростислава Михайловича (из черниговских Ольговичей).

Но также известны и браки русских князей с ясами. Из Лаврентьевской летописи узнаем, что сын Владимира Мономаха – Ярополк – в 1116 г. ходил на половцев «и жену полони себе ясыню»[172]. На Руси она получила имя Елена. О высоком положении жены Ярополка свидетельствуют находки нескольких вислых печатей, атрибутов княжеской власти, несущих на себе изображение святой Елены, которые атрибутируются как принадлежавшие Елене Ясыне, жене Ярополка Владимировича[173].

Правда, на взгляд Л.С. Кишкина, сведений о русско-ясских отношениях в летописях гораздо меньше, чем о русско-чешских брачных союзах. В XII в., если не считать Елены, вдовы Ярополка (1145 г.), это – единственное упоминание Амбала Ясина, ключника Андрея Боголюбского.

Мало что дало исследователю выяснение времени и места женитьбы Всеволода на Марии. Первое косвенное упоминание ее в летописи под 1175 г. говорит о том, что к тому времени Всеволод был уже женат на ней, а следовательно, брак между ними был заключен еще во время пребывания Всеволода в Южной Руси.

Поэтому Л.С. Кишкин сосредоточился на анализе русских летописей, в которых несколько раз говорится о происхождении Марии. Для начала он, как и предшествующие исследователи, обратил внимание на известие Ипатьевской летописи (ее древнейший список относится к первой четверти XV в.) под 1182 г. о женитьбе двух сыновей киевского князя Святослава Всеволодовича, один из которых женился на «ясыне», свояченице Всеволода Большое Гнездо[174]. Сестра жены Всеволода здесь прямо названа ясыней, из чего можно сделать вывод, что и княгиня происходила из южного племени ясов или аланов, как в древности именовали предков осетин.

Однако начиная со второй четверти XV в. в летописных источниках начинает фиксироваться версия о чешском происхождении Марии. В частности, в статьях, предшествующих одному из списков Новгородской первой летописи младшего извода (на листах бумаги с водяными знаками, относимыми к 1441 г.), читаем: «Всеволод … княжи лет 37. А княгини его Мариа Всеволожа Щварновна, дщи князя чешьского, постави церковь Успение святыя Богородиця, новый манастырь великымъ княгинямъ»[175].

Еще больше сведений о Марии находим в Летописном сборнике, именуемом Тверской летописью (составлен в 1534 г.): «В лето 6713 [1205]… марта 2, на память святаго священномученика Феодота, пострижеся велика княгины Всеволожа Мария, дщи Шварлова Ческаго, въ черници и въ скиму, въ Володимери въ манастыри святыа Богородица, иже бе сама създала, и нарекоша имя ей Мария; въ то же бе имя и крещена въ Володимери, а приведена ис чех не крещена»[176].

Наконец, в Степенной книге (середина XVI в.) читаем о Марии в рассказе об основании ею монастыря: «…иже бысть благоплодная супружьница сего хранимаго самодержьца Всеволода Димитрия Юрьевича, Щварновна дьщи князя чешскаго, памяти дело достойно сотвори… купи ценою часть земьли на строение церкви и монастыря… идеже и до ныне есть новий монастырь великихъ княгинь». Еще раз она называется «Щьварновной» в конце рассказа[177]. О чешском происхождении Марии также говорится в поздних Летописцах: Владимирском конца XVI в. («Мария, дщи князя Четскаго»)[178], и Мазуринском конца XVII в. («инокиня Марфа Щварковна»)[179].

Обзор летописных источников поставил перед Л.С. Кишкиным дилемму: чему следует доверять – ранней Ипатьевской летописи, называющей Марию «ясыней», или поздним летописцам, дружно именующим ее «чехиней»?

Исследователь обратил внимание на то, что о чешском происхождении княгини говорится в связи с сообщением о постройке ею монастырской церкви либо там, где говорится о ее смерти в основанной ею обители. На его взгляд, появляющиеся в поздних летописях подробности о Марии и ее отце были взяты из не дошедших до нас различного рода монастырских записей. Скажем, встречающиеся в Степенной книге и Мазуринском летописце уникальные сведения о расположении погребений, в том числе и самой Марии, в основанном ею храме, могли содержаться только в монастырских записях.

По предположению Л.С. Кишкина, они существовали еще в конце XVIII в. За это говорит тот факт, что, кроме упоминаемых в летописях трех дочерей Марии – Все славы, Верхуславы, в крещении Анастасии, и Елены, В.Н. Татищев в своей «Истории Российской» называет четвертую дочь – Сбыславу, в крещении Пелагею, которая, по его данным, родилась в 1179 г. При этом историограф сообщает подробность, которую мог взять только из монастырских записей, что воспреемницей новорожденной была ее тетка княгиня Ольга Юрьевна, гостившая тогда во Владимире. Только у В.Н. Татищева приведен год рождения одного из сыновей Марии – Глеба (1188). В описании проводов княгини в основанный ею монастырь у В.Н. Татищева встречается такая подробность, что больную княгиню везли на санях (в других источниках она не встречается)[180].

Все это привело Л.С. Кишкина к мысли о том, что летописцы XV–XVI вв., говоря о чешском происхождении Марии, использовали не дошедшие до нас источники. Окончательно убедило его в этом сравнение Тверской летописи XVI в. и «Летописца Переяславля Суздальского», хотя и обнаруженного в сборнике XV в., но составленного в начале XIII в. Описания смерти и погребения Марии в этих двух памятниках совпадают почти дословно, за исключением того, что в Тверской летописи пострижение княгини описано более подробно и сказано о ее происхождении[181].

Как известно, Ипатьевская летопись была составлена в Южной Руси, а сведения о чешском происхождении Марии носят северо-восточное происхождение. Отсюда Л.С. Кишкин выдвинул версию, что единственное упоминание о ясском происхождении Марии в Ипатьевской летописи могло явиться результатом простой описки, когда «чехиня» превратилась в «ясыню». В свое время М.Н. Тихомиров приводил подобные примеры, когда в Вологодско-Пермской летописи XVI в. вместо названия местности в нынешней Эстонии – «Раковор» появился более известный «Краков», а вместо слова «товары» – «татары»[182].

Предположив чешское происхождение Марии, Л.С. Кишкин попытался найти ее отца. Судя по своему отчеству, она должна была быть дочерью некоего Шварна. В летописях (с 1146 по 1166 г.) довольно часто упоминается киевский воевода Шварн, приближенный князя Изяслава Давыдовича, тестя Глеба Юрьевича (старшего брата Всеволода). В Воскресенской летописи читаем: «Въ лето 6674 [1166]… Того же лета яша половцы Шварна за Переяславлемъ, а дружину его избиша, и много на немъ окупа взяша»[183]. Поздняя Никоновская летопись сообщает об этих событиях подробнее: «Того же лета половци воеваша Русь, и убиша дву богатырей, Андрея Жирославича и брата его Шварня, за Переславлемъ; сестричя же ихъ, такоже Шварня нарицаемого, плениша, и много множество христиан пленившее отъидоша во своя»[184]. По предположению Л.С. Кишкина, родственницей этих Шварнов и дочерью одного из них могла быть Мария, если не было какого-либо другого Шварна, имя которого в летописи не отразилось.

В летописях нет указаний на этническую принадлежность обоих Шварнов. Но в их ясском происхождении Л.С. Кишкин сомневался, поскольку, как он писал, по мнению составителя осетинского словаря В.И. Абаева, наличие такого имени у яса маловероятно, даже имея в виду какую-то переогласовку в русском языке. К тому же летописное указание, что брата одного из Шварнов звали Андреем Жирославичем, явно указывает на его славянскую принадлежность. Отсюда исследователь пришел к выводу, что отец Марии являлся оказавшимся на Руси чехом. В пользу этого исследователь привел свидетельство Летописца о том, что в походе рати Андрея Боголюбского против киевского князя Мстислава Изяславича (1170 г.), в котором участвовал Всеволод, было «…и иных множество князей и половецкие князи съ половци, и угры, и чяхи, и ляхи, и литва, и многое множество воиньства совокупився»[185]. По его предположению, в чешской части войска мог находиться и отец Марии – Шварн, будущий тесть Всеволода[186].

Однако, выдвинув эту версию, Л.С. Кишкин столкнулся с другой трудностью. Как показал в свое время известный ученый-славист А.В. Флоровский (1884–1968), имя Шварн в Чехии не было известно[187]. Пытаясь выйти из этого затруднения, исследователь предположил, что не все имена попали в исторические хроники, а в чешском языке известно слово švarnỳ (красивый, изящный, стройный, молодцеватый), от которого могло быть образовано имя. Правда, это слово в чешском языке впервые встречается лишь в конце XVI в. – в Кралицкой Библии (1579–1593), но Л.С. Кишкин по этому поводу предположил, что в разговорной речи оно могло существовать и ранее.

В итоге, рассмотрев все доводы за и против, Л.С. Кишкин пришел к выводу, что имеются веские основания в пользу чешской версии происхождения Марии.

С момента выхода работ М.В. Щепкиной и Л.С. Кишкина версия о чешском происхождении Марии стала в литературе господствующей. Пожалуй, наиболее последовательно на этот счет высказался нижегородский историк Б.М. Пудалов: «Попытки толковать уточнение „ясыня“ как указание на кавказское (осетинское) происхождение жены Всеволода и строить на этом далеко идущие выводы о геополитике и династических заговорах… не выдерживают критики, ибо противоречат комплексу летописных источников, где четко сказано: Мария – дочь чешского князя»[188].

Однако со временем в «чешской версии» происхождения Марии начали выявляться определенные противоречия и нестыковки. Это привело к появлению работ, авторы которых выступили с аргументами в пользу ясского происхождения Марии[189].

Так, вопреки мнению Л.С. Кишкина, оказалось, что русско-ясские контакты в XII в. являлись достаточно регулярными, что служит лишним доказательством в пользу мнения о ясских корнях Марии. Ю.А. Лимонов (1933–2006) обратил внимание на известие В.Н. Татищева о том, что второй женой Андрея Боголюбского также была «ясыня»[190]. По мнению автора, именно контактами с ней был обязан своей быстрой карьерой ясин Амбал, ключник великого князя, ставший впоследствии одним из его убийц: «Вторая жена Андрея была, видимо, уроженка либо половецких степей, либо Северного Кавказа… Во-первых, после смерти отца Юрий Андреевич эмигрирует в половецкие степи, а оттуда – на Кавказ … Во-вторых, совершенно необъяснимо появление одного из организаторов заговора Амбала Ясина во Владимире. Нищий осетин через несколько лет превращается в „ближнего“ слугу князя, заведовавшего всем его хозяйством. Метаморфоза… непонятная, если не предположить каких-то связей княгини с этим персонажем трагедии… Существование подобных контактов позволяет допустить и участие жены Андрея в заговоре… Жена Андрея, только не Кучковна, а „яска“, была участницей заговора и контактировала не только с Амбалом, своим земляком, но и с Кучковичами… Возникает вопрос, не было ли прямой связи жены Андрея с женой Всеволода Марией, тоже яской – осетинкой? Возможно, она знала о заговоре и об участии своей землячки (дальней родственницы?). Тогда и Всеволод не был столь безгрешен и располагал сведениями о катастрофе, грозящей своему верховному сюзерену и „брату старейшему“». И далее исследователь задается риторическим вопросом: «Не были ли женаты родные братья Андрей и Всеволод Юрьевичи на единоплеменницах? То, что Всеволод был женат на яске, надо считать доказанным. Одна из сестер его жены была выдана в 1182 г. за Мстислава Святославича. Может быть, другая осетинка, соплеменница этих двух, была замужем за Андреем? На это… показывает совпадение времени брака владимирского „самовластца“ – конец 60-х – начало 70-х гг. XII в. – и активизирующаяся роль на юге Руси … молодого Всеволода Юрьевича, только что вернувшегося из эмиграции и сразу деятельно использованного Андреем… И женитьба на ясках способствовала вхождению младшего Юрьевича в орбиту политики владимирского князя?»[191]

Неразрешенность вопроса о происхождении Марии привела к появлению в 2006 г. работы А.Ф. Литвиной и Ф.Б. Успенского, посвященной этой проблеме[192].

В частности, они обратили внимание на то, что в 1206 г., согласно Лаврентьевской летописи, постригшись в монахини, она получила то же самое имя, что было дано ей при крещении. Данное обстоятельство специально подчеркивается: «…и нарекоша еи имя Мария, в тоже имя крещена бысть преж»[193].

Но это противоречит показанию Степенной книги, где о Марии говорится, что она «пострижеся во иноческии чинъ, и претворено бысть имя ей Марфа», а также свидетельству Н.М. Карамзина, якобы лично видевшего во Владимире надгробную плиту с именем Марфы Шварновны[194].

И хотя предыдущие исследователи считали, что Марфа – это монашеское имя Марии, А.Ф. Литвина и Ф.Б. Успенский вывели более сложную конструкцию, попытавшись объяснить указанный факт тем, что у Марии была сестра (жена князя Ярослава Владимировича). О ней известно, что в 1201 г. она была погребена «в церкви Пречистой Богородицы в манастыре сестрине», т. е. в той же церкви, что и Мария спустя пять лет[195]. О точном имени этой княгини надежных сведений нет: как указывают авторы, очень поздний источник именует сестру Марии Всеволожей Еленой («княгиня Ярославля Елена»), но подтверждения этому нет. Отсюда возможно предположить, что Марфой Шварновной звали не супругу Всеволода Большое Гнездо, а его свояченицу.

Из летописного свидетельства 1182 г. о том, что князь Святослав Всеволодович женил своего сына Мстислава на «ясыни из Володимеря Соуждальского», свояченице Всеволода[196], узнаем, что у Марии была еще одна сестра. Из этого именования свояченицы Всеволода исследователи делали вывод об этнической принадлежности двух других сестер, жен Всеволода Большое Гнездо и Ярослава Владимировича: они также объявлялись «ясынями», что вступает в противоречие со свидетельствами позднейших летописных источников, говорящих о чешском происхождении Марии.

Данную «нестыковку» источников исследователи объяснили разницей в возрасте сестер. Как известно, первое косвенное упоминание о жене Всеволода относится к 1176 г., а сообщение Ипатьевской летописи о браке «ясыни» – к 1182 г. Таким образом, брак одной отделен от брака другой шестью годами. Столь большая временная разница позволяет думать, что младшая и старшая сестры могли быть рождены от разных браков их отца. Иными словами, отец Марии мог вступить во второй брак с женщиной ясского происхождения или носившей соответствующее прозвище. Дочь этой женщины – в противопоставление сестрам от другого брака – могла именоваться «ясыней» по роду или прозванию своей матери. Тем самым отпадает необходимость приписывать ясское происхождение всем сестрам, поскольку в источниках две из них называются дочерями чеха.

Судя по отчеству, отцом жены Всеволода был некий Шварн. Однако ни в чешском, ни в других западнославянских языках встречающееся в них слово švarny (в значении ладный, опрятный, красивый)[197] не использовалось в качестве имени собственного. Более того, ни в одном знатном чешском роду имя Шварн не зафиксировано. Вместе с тем оно встречается в русских памятниках. Самым известным носителем данного имени был князь Шварн Данилович, сын Даниила Романовича Галицкого. Но он родился около 1230 г., т. е. много позже жизни Марии, а значит, ее предполагаемого отца следует искать среди людей, живших и действовавших в XII в.

Поскольку три дочери Шварна были выданы замуж за князей, можно уверенно утверждать, что он был человеком достаточно заметным, а его имя должно встречаться в летописях. В них известен киевский воевода Шварн, упоминаемый в Ипатьевской летописи под 1146, 1151, 1162 и 1167 гг.

В этих сообщениях он включен в самый тесный круг княжеских приближенных и был боярином. Лаврентьевская летопись под 1152 г. рассказывает, что князь Изяслав Мстиславич послал Шварна охранять брод. Но сторожи, которые он возглавлял, бежали. Летописец объясняет это тем, что «не бяше ту князя, а боярина не вси слушаютъ»[198].

Из рассказа поздней Никоновской летописи о событиях 1167 г. – битве с половцами за Переяславлем – становится известным, что существовали два Шварна – дядя и племянник («сестрич»). Старший из них имел отчество Жирославич, и у него был брат Андрей. Согласно тексту этой летописи, братья, Андрей и Шварн, погибают, а их племянника, «такоже Шварня нарицаемого», захватили в плен половцы[199]. Именно его, Шварна-племянника, А.Ф. Литвина и Ф.Б. Успенский полагали возможным отцом Марии.

При этом они обратили внимание, что в Тверской летописи сообщение о пленении младшего Шварна представлено несколько иным образом: «…половци побиша Шварна, Чьского князя, и яша его, и много окупа взяша на немъ»[200]. К тому же из той же Тверской летописи узнаем, что «свесть» (свояченица) Всеволода Большое Гнездо была дочерью «Ческого короля»[201], а о Марии, соответственно, сказано под 1204 г., что она была «дщи Шварлова Ческаго»[202]. Аналогично в статьях, предваряющих Комиссионный список Новгородской первой летописи, о Марии говорится: «Мариа Всеволожа Щварновна, дщи князя чешьского»[203].

На взгляд А.Ф. Литвиной и Ф.Б. Успенского, Шварн не был князем. По их мнению, княжеское достоинство присвоили ему позднейшие летописцы, поскольку считали его отцом двух княгинь. Откуда же тогда взялся «чешский след»?

Пытаясь выстроить внутренне непротиворечивую генеалогию жены Всеволода Большое Гнездо, исследователи предложили следующую схему. Киевский боярин Шварн Жирославич и его брат Андрей имели сестру, выданную замуж за чеха. Сын этой сестры был назван Шварном в честь своего дяди. В свою очередь, младший Шварн имел двух дочерей, которые вышли замуж за двух князей – Всеволода Большое Гнездо и Ярослава Владимировича. При этом они полагают, что знатность этого чеха со временем могла легко преувеличиваться (вплоть до наименования его «королем»), коль скоро это было в интересах его внучек, выданных замуж за русских князей.

В 2015 г. чешскую версию происхождения Марии Шварновны продолжила развивать обстоятельная статья А.А. Казакова, сосредоточившегося в первую очередь на анализе источников[204].

Он попытался определить время возникновения версий о ясском и чешском происхождении Марии. Если первая содержится исключительно в Ипатьевской летописи, то чешская версия впервые появляется в одном из списков Новгородской первой летописи младшего извода первой четверти XV в. Эту датировку он обосновал упоминанием в рукописи великого князя Василия Дмитриевича, которым завершается перечисление великих московских князей.

Вкратце разобрав предшествующую историографию, А.А. Казаков пришел к выводу, что «единичному и неясному упоминанию сестры-„ясыни“ (в Ипатьевской летописи. – Авт.) противостоит целая летописная традиция, ведущая происхождение Марии „из чех“».

Ее началом, по мнению исследователя, стала одна из статей, предваряющих Комиссионный список Новгородской первой летописи младшего извода, относящаяся к первой четверти XV в. Здесь о супруге Всеволода Большое Гнездо сказано: «А княгини его Мариа Всеволожа Щварновна, дщи князя чешьского, постави церковь Успение святыя Богородицы, новый манастырь великымъ княгинямъ»[205]. Дословно то же самое читаем в Летописи Авраамки, составленной в 1495 г. в Смоленске, в рассказе о князе Всеволоде: «А княгини его Мария Всеволожа Шварновна, дщи князя чешьского, постави церковь Успение святыя Богородицы новый монастырь великым княгыням»[206].

Окончательный вид чешская версия происхождения Марии, по мнению А.А. Казакова, приняла в Тверском летописном сборнике, составленном в Ростове в 1534 г.: «В лето 6713… марта 2, на память святаго священномученика Феодота, пострижеся велика княгины Всеволожа Мариа, дщи Шварлова Ческаго, в черници и в скиму, в Володимере в манастыри святыа Богородица, иже бе сама създала, и нарекоша имя ей Мариа, в то же бе имя и крещена в Володимере, а приведена ис чех не крещена»[207].

Задал А.А. Казаков и вопрос: кем мог быть Шварн, предполагаемый отец Марии, и как он появился на Руси? В качестве киевского воеводы Шварн дважды упоминается в Лаврентьевской летописи (под 1146 и 1151 гг.), а четыре упоминания о нем содержит Ипатьевская летопись (под 1146, 1151, 1162 и 1167 гг.)[208]. Из этих известий выясняется, что он служил киевскому князю Изяславу Мстиславичу, а по их хронологическим рамкам вполне мог быть отцом великой княгини Марии. Правда, при этом ни одна из летописей не дает даже намеков на этническое происхождение Шварна.

Из летописей выясняется, что Шварн появляется на их страницах в 1146 г., а за два года до этого Изяслав возвратился из Новгорода, где был у своего брата Святополка, и, по словам летописца, «тамо и зимова»[209]. Любопытно, что именно в это время новгородский летописец по поводу Святополка передает следующую подробность: «Въ то же лето оженися Святопълкъ Новегороде, приведе жену из Моравы, межи Рожествомь и Крещениемь»[210]. Отсюда А.А. Казаков выстраивает следующую конструкцию: зимой 1143/44 г. вместе с моравской княжной на Русь в ее свите прибыл Шварн, который вскоре перешел на службу к князю Изяславу Мстиславичу.

Однако Изяслав Мстиславич скончался в ночь на 14 ноября 1154 г.[211], а между тем Шварн упоминается лето писцем еще дважды после этой даты. Это вынудило исследователя предположить, что после смерти Изяслава Мстиславича Шварн перешел на службу к его давнему союзнику Изяславу Давыдовичу, а затем служил уже переяславскому князю Глебу Юрьевичу, сыну Юрия Долгорукого. Переход Шварна к последнему А.А. Казаков объяснил следующим об разом: Глеб Юрьевич женился на дочери Изяслава Давыдовича, и Шварн перешел на службу к нему. Отсюда вытекает логический вывод: благодаря тесным связям Шварна в среде Рюриковичей он сумел удачно выдать своих дочерей.

Статья А.А. Казакова стала последней по времени из тех, что придерживаются чешской версии происхождения Марии, и в которых дается более или менее серьезный набор аргументов в ее пользу. Последующие сочинения на эту тему носят по преимуществу публицистический характер и ничего нового к ранее высказанным доводам не добавляют[212].