На первый взгляд данный вопрос поставлен некорректно. В нашем распоряжении имеется прямое указание летописи, что Шварн являлся не князем, а боярином. Выше уже упоминалось, что в 1152 г. князь Изяслав Мстиславич послал Шварна охранять Днепровские броды. Но под напором кочевников сторожи, возглавляемые Шварном, бежали прочь, и впоследствии ему пришлось оправдываться в поражении тем, что «не бяше ту князя, а боярина не вси слушаютъ»[235].
Исследователями высказывались различные точки зрения по поводу того, кому из русских князей служил Шварн. М.В. Щепкина полагала, что он являлся воеводой великого князя Изяслава Мстиславича. Правда, исследовательница не заметила того обстоятельства, что Изяслав Мстиславич скончался 13 ноября 1154 г.[236] Упоминаемый летописцем в 1162 г., через восемь лет после его смерти, Шварн не мог выступать в качестве его воеводы.
Учитывая данный факт, Л.С. Кишкин счел Шварна приближенным князя Изяслава Давыдовича. Однако последний погиб в сражении в марте 1162 г.[237], и поэтому оставалось неясным, кому Шварн служил в 1166 г., когда он упоминается летописцем последний раз. А.Ф. Литвина и Ф.Б. Успенский предпочли обойти этот вопрос, предположив, что отцом Марии был «сестрич», т. е. племянник Шварна, носивший такое же имя.
С учетом вышесказанного А.А. Казакову пришлось вывести более сложную конструкцию. Установив, что Шварн дважды упоминается в Лаврентьевской летописи – под 1146 и 1151 гг., и четыре раза в Ипатьевской – под 1146, 1151, 1162, 1167 гг., он предположил, что тот сначала служил киевскому князю Изяславу Мстиславичу, после смерти которого перешел к Изяславу Давыдовичу, а затем служил Глебу Юрьевичу, женившемуся на дочери Изяслава Давыдовича. При этом, выстраивая данную схему переходов Шварна от одного князя к другому, А.А. Казаков пошел вслед за П.С. Стефановичем, полагавшим, что «после смерти Изяслава Мстиславича боярин выбрал службу у Изя слава Давыдовича». Что касается летописного известия 1167 г., то П.С. Стефанович теоретически допускал службу Шварна как у князя Глеба Юрьевича, так и у Ростислава Мстиславича, впрочем не исключая и того, что Шварн мог действовать самостоятельно[238].
Однако подобная череда переходов от одного князя к другому противоречит всем тогдашним принципам службы. Разумеется, у бояр было право свободного отъезда к другому князю. Но они пользовались этой возможностью лишь в исключительных случаях, поскольку при новом дворе им приходилось делать карьеру заново, зачастую преодолевая сопротивление местной боярской элиты, косо смотревшей на «чужаков».
В этих условиях служба бояр являлась по преимуществу наследственной, что отразилось на крестоцеловальных записях, составлявшихся при выезде бояр к новому сюзерену. Формуляр, сохранившийся в митрополичьем архиве, свидетельствует, что боярин приносил присягу князю и его детям не только лично, но и от имени своих детей: «А мне, имярек, и детей своих болших к своему государю, к великому князю имярек, привести, и к его детем»[239].
К тому же у князей имелось действенное средство, чтобы «привязать» к себе своих бояр. При переходе к новому сюзерену боярин получал определенные земельные владения в его княжестве. При этом он обязан был оставить свои земли в прежнем княжестве старому сюзерену. Лишь только начиная с московско-тверского докончания 1375 г., княжеские соглашения фиксируют новую норму – право бояр сохранять при отъезде свои вотчины в прежнем княжении[240].
С учетом вышесказанного проанализируем все летописные известия, в которых упоминается Шварн. Под 1146 г. в Лаврентьевской летописи говорится о том, что в ходе очередной княжеской междоусобицы Изяслав Мстиславич послал против Святослава Ольговича «Шварна и Изяслава Давидовича и взяша полона много у Карачева»[241]. Ипатьевская летопись дает несколько другие сведения: «Изяславъ Мьстиславичь и Володимиръ Давыдовичь пославша брата своего Изяслава съ Шварномъ, а сами по немъ идоста»[242]. Из них выясняется, что Шварн находился в подчинении у Изяслава Давыдовича. Следующий раз летописец упоминает Шварна под 1152 г., когда он вместе со сторожами Изяслава Мстиславича охранял против половцев брод через Днепр у Витичева: «Изяславлим сторожам стоящим на оной стороне со Кшварномъ и не дадущимъ вбрести въ Днепръ». Однако после того, как половцы на конях стали форсировать реку, «сторожеве же Изяславли оубоявшеся бежаша». «Шварно же то видивъ, побеже». В качестве оправдания ему летописец говорит, что «не бяше ту князя, а боярина не вси слушаютъ»[243]. Это прямое указание на то, что Шварн служил Изяславу Давыдовичу – союзнику Изяслава Мстиславича. В решающий момент боя он не смог остановить бегство хотя и союзной, но все же не своей рати. Еще одно упоминание Шварна относится к 1162 г., в рассказе Ипатьевской летописи о гибели Изяслава Давыдовича в сражении с войсками Ростислава Мстиславича, когда приводятся имена попавших в плен его бояр: «Яша же тогда и Шварана, и Милятича оба, Степена и Якуна и Нажира Переяславича»[244].
Уже после кончины князя Изяслава Давыдовича Ипатьевская летопись под 1167 г. помещает следующее известие: «Том же лете яша половци Шварна за Переяславлемъ, а дружину его избиша и взяша на нем искупа множьство»[245]. Кому же в это время служил Шварн? П.С. Стефанович на этот счет делает следующие рассуждения: «В это время в Киеве княжил Ростислав Мстиславич, а в Переяславле – Глеб, сын Юрия Суздальского. Теоретически Шварн мог действовать от имени любого из этих князей, а возможно, он пустился в какие-то предприятия – торговые или грабительские (например, против тех же половцев) – на свой страх и риск»[246].
Нам неизвестно, были ли сыновья у Изяслава Давыдовича и кому из черниговских князей служил Шварн после его гибели. Тем не менее у нас есть основания полагать, что отец Марии продолжал свою службу при черниговском дворе. Думать так заставляет одно обстоятельство.
Симеоновская летопись, рассказывая о похоронах дочери Шварна – Марии, добавляет одну на первый взгляд малозначительную подробность – на погребении среди прочих были «и вси Лужане оть мала и до велика»[247].
Издатели летописи внесли слово «Лужане» в географический указатель, но не объяснили, жители какого населенного пункта подразумеваются. Просмотр источников показал, что в ближних и дальних окрестностях Владимира нет поселений с названиями, от которых можно произвести подобное определение. Между тем в «Списке городов русских дальних и ближних» упоминается городок Лужа, получивший название от одноименной реки, притока Протвы[248]. С последней четверти XIV в. он находился в составе владений серпуховских князей, пока в середине XV в. не был отобран Василием Темным[249].
Локализация Лужи вызвала среди исследователей споры. В частности, М.Н. Тихомиров счел «возможным отождествить Лужу с современным Малоярославцем». Эту позицию впоследствии поддержали А.А. Юшко и В.Н. Темушев[250]. В отличие от них В.Н. Дебольский, А.М. Сахаров, А.Б. Мазуров и А.Ю. Никандров пришли к выводу, что Лужа и Малоярославец являются двумя разными городами[251].
Действительно, духовная грамота князя Владимира Андреевича Серпуховского начала XV в. отдельно упоминает Малоярославец (Ярославль) и Лужу. В ней сначала перечисляются владения, завещаемые сыновьям Ивану, Семену и затем Ярославу: «А благословил есмь сына, князя Ярослава, дал есмь ему Ярославль с Хотунью, с тамгою, и с мыты, и с селы, и з бортью, и со всеми пошлинами». В другом месте грамоты говорится: «А жене своей, княгине Олене, дал есмь еи Лужу и со всеми слободами, и с волостми, и с околицами, и с селы, и з бортью и с тамгою, и с мыты, и со озеры, и со всеми пошлинами. И что в Луже села за слугами и в слободах, и те села все княгине моеи, Козлов брод з бортью, и с селы, и со оброчники, и со всеми пошлинами, Бадееву слободку. А слободы Лужовские и волости княгине моеи: Ловышна, Ярцова слободка, Сосновецъ, Турьи Горы, Бубол, Вепреика, Якимова слободка, Маковецъ, Сетунка, Терехова, Спиркова, Ортемова слободка, Скомантова, Гриди Ярцова, Михалкова, Степана Осипова, Дынка Мосолова, Гриди Федотова Лукина»[252].
Археологически местоположение городка Лужи не определено. Тем не менее это возможно сделать, поскольку в бассейне одноименной реки, помимо Малоярославецкого, имеется еще лишь одно городище – Отяково (или Николо-Лужицкое). Оно находится в нынешнем Боровском районе Калужской области, правда, не на самой реке Луже, а на мысу правого берега реки Сушки в 80 м от впадения ее в речку Бобровку, являющуюся левым притоком Лужи. Городище расположилось на площадке трапециевидной формы 50×45 м, высотой 8–10 м над рекой. С напольной восточной стороны его защищает вал (высотой до 3 м) и ров (глубиной 1,5–3,5 м). Был обнаружен культурный слой толщиной от 0,2 до 0,6 м со слоями раннего железного века, XI–XIII, XIV–XVII вв., а также немногочисленные находки: лепная дьяковская керамика, гончарная древнерусская и позднесредневековая, шиферное пряслице, костяная рукоять ножа, железные шлаки, кости животных[253]. Само городище возникло не ранее XII в. и занимает площадь 0,28 га[254].
Данная локализация подтверждается сохранившимися писцовыми описаниями XVII в. Боровского уезда. Благодаря им имеется возможность очертить пределы территории, непосредственно «тянувшей» к Луже. В частности, в писцовой документации упоминается Лужецкий стан. Он являлся наиболее рано освоенной территорией Боровского уезда, охватывавшей земли по течению реки Лужи. В духовной грамоте Елены Ольгердовны 1433 г. «лужецкими селами» названы Юрьевское, Деготьское, Осеневское, Аврамовское, Михалково, Миседское и Сосновское. До нашего времени не дожили только Деготьское и Миседское. Все остальные уверенно локализуются на современной карте. Со второй половины XV в. части прежней Лужецкой земли начинают постепенно оформляться в самостоятельные станы и волости. Михалково вошло в состав Бубольского стана, на территории которого протекает речка Мисида, по которой можно локализовать исчезнувшее село Миседское. Аврамовское стало центром самостоятельной волости. Сосновское вошло в Ловышинский стан[255].
Каким же образом Лужа оказалась связанной с именем Марии? Разгадка оказывается крайне простой: очевидно, эти земли представляли собой приданое, с которым она вышла замуж за Всеволода. Понятно и почему лужане оказались во Владимире в марте 1206 г. Как известно, принятие монашеского пострига означает отказ от всего мирского, и поэтому лужанам вскоре после ухода Марии в монастырь необходимо было выяснить, кому должна была перейти их волость.
Эти земли в качестве приданого Мария могла получить только от отца. Это означает, что после гибели князя Изяслава Давыдовича в 1162 г. Шварн по-прежнему продолжал служить в Черниговском княжестве.
Интересной деталью последующей владельческой истории Лужи стало то, что, поскольку земли, полученные Всеволодом в качестве приданого за Марией, не были исконно его родовыми владениями, на протяжении почти двух столетий они являлись собственностью женской половины его потомства. Однако проследить эти переходы можно лишь с XIV в., когда документы московских князей фиксируют соседнюю с Лужей волость Заячков, принадлежавшую Анне, тетке Семена Гордого. В частности, в договорной грамоте 1341 г. Семена Гордого с братьями читаем: «Или что мя благословила которыми волостьми тетка моя, княгини Анна, Заячковым…»[256] Второй раз ее имя встречается в завещании Семена Гордого 1353 г.: «Заячков, что мя благословила тетка моя, княгини Анна, и Гордошевичи…»[257] В.А. Кучкин полагал, что в ней следует видеть «не упоминаемую источниками дочь первого московского князя Даниила Александровича, родную сестру Ивана Калиты, бывшую замужем за одним из рязанских князей»[258]. Позднее С.Н. Абуков предположил, что ее супругом мог быть рязанский князь Иван Коротопол[259]. Однако, на наш взгляд, в первом браке она являлась женой можайского и брянского князя Святослава Глебовича († 1310 г.), а затем вышла замуж за брата Ивана Калиты – Афанасия Даниловича († 1322 г.) и тем самым приходилась теткой Семену Гордому[260]. После перехода Лужи в состав Серпуховского удела эти земли, по завещанию Владимира Андреевича Серпуховского, в начале XV в. стали собственностью его вдовы Елены Ольгердовны[261].
Огромные размеры земельных владений Марии, доставшихся Всеволоду от ее отца в качестве приданого, заставляют вновь поднять вопрос: имел ли Шварн княжеский титул? Дело в том, что исследователи, анализируя известие Ипатьевской летописи о Шварне под 1167 г., подметили любопытную особенность: оно – единственное в древнерусском летописании, когда воины под началом лица, не принадлежащего династии Рюриковичей, называются «дружиной». Во всех остальных случаях для характеристики этих людей используются слова «отроки», «чадь» и т. п., а термин «дружина» всегда обозначает именно «княжеских людей»[262]. В определенной мере это подтверждается тем, что поздними летописцами Шварн прямо называется князем. К тому же, пятью годами ранее, в известии Ипатьевской летописи под 1162 г. его имя помещено прежде всех остальных бояр князя Изяслава Давыдовича.
В исследовательской литературе данный вопрос решается отрицательно. В частности, П.С. Стефанович утверждает: «Прямое указание в известии о „сторожах“ на Зарубском броде, что Шварн был боярином, свидетельствует против его княжеского достоинства». Что же касается, согласно поздним данным, принадлежности Марии к княжескому роду, то «именно это утверждение легче всего объясняется как позднейший домысел, имевший в виду повышение статуса жены великого князя Владимирского»[263].
Между тем на Руси вплоть до конца XIV в. существовала традиция, когда князь (потомок Рюрика или выходец из других земель) при переходе на службу к другим владетельным князьям утрачивал свой княжеский титул. Самый знаменитый пример подобного рода – князь Дмитрий Михайлович Боброк-Волынский, один из воевод засадного полка на Куликовом поле, чей удар обеспечил победу русских войск. В раннем московском летописании он упоминается трижды, в статьях под 1371, 1376 и 1379 гг., причем в двух последних случаях с княжеским титулом[264]. Лишь с начала XV в., после перехода на московскую службу потомков великого князя Гедимина (в лице князей Патрикеевых), выходцы из других княжеств стали сохранять свой титул.
Появившись в середине XII в. на службе у черниговских князей Шварн, следуя тогдашнему обычаю, вынужден был сложить свой княжеский титул. Но память об этом сохранялась долгое время, и не случайно, что летописцы XV–XVI вв. имели определенные основания титуловать отца Марии «князем».
Наше предположение подтверждает поздняя Никоновская летопись, добавляющая к сообщению 1167 г. Ипатьевского свода любопытные подробности: «Того же лета половци воеваша Русь, и убиша дву богатырей, Андрея Жирославича и брата его Шварня, за Переславлемъ; сестричичя же ихъ, такоже Шварня нарицаемого, плениша, и много множество христианъ пленивше отъидоша во своа»[265]. В этой связи особый интерес для нас представляет именование Шварна и его брата Андрея Жирославича «богатырями»[266]. «Словарь русского языка XI–XVII вв.» к слову «богатырь» дает два определения. Одно из них – храбрый воин, витязь. Но более распространено было другое – начальник войска, воевода (у восточных народов). Часто оно писалось при имени знатного человека. При этом в русских летописях оно употреблялось и в форме богатырь, и как богатур[267].
В современном осетинском языке до сих пор известно слово «багатар». Оно означает «храбрый», «богатырь». Первоначально этим термином аланы обозначали титул военного вождя. Впервые он встречается в сохранившихся грузинских источниках в середине V в. По мнению некоторых филологов, он происходит от персидского слова baxodur, хотя известный знаток осетинского языка В.И. Абаев полагал, что он идет из тюркских языков (ср. турецк. bahadir – герой). Последующие исследования подтвердили правоту данного предположения. Кроме алан, титул «багатар» носили некоторые из хазарских каганов, этим же словом назывались военачальники в раннем Болгарском государстве[268]. Отметим, что один из полководцев Чингисхана Субэдэй, руководивший монголами в битве на Калке (1223), в источниках часто упоминается как Субэдэй-Баатур и Субэдэй-Бахадур. В отдельных случаях данный термин использовался как имя собственное. В этой связи укажем на легендарного Багатара, родоначальника осетин, чье имя часто встречается в генеалогических преданиях этого народа[269].
В своем исходном значении термин «багатар» использовался как титул аланской аристократии. Но какое слово следует употреблять для его перевода на русский язык? Первое слово, что приходит на ум, – князь. Именно его использовали в Древней Руси для обозначения представителей аристократии. Однако здесь возникают определенные трудности. Дело в том, что применительно к истории алан в тех же грузинских источниках известен и другой термин: «мтавар [князь] овсов». Титул «багатар» считался более высоким, что подтверждается свидетельством жившего в X в. Ибн Рустэ, согласно которому «царь алан назывался багатар, каковое имя прилагается к каждому из их царей»[270]. Очевидно, именно с этой трудностью перевода титула столкнулись летописцы XV–XVII вв., когда одновременно именовали отца Марии Шварна то «князем», то «королем» (как это делает Тверская летопись)[271].