1

Бои вспыхивали то на одном, то на другом участке Южного фронта. На передовую едва успевали доставлять патроны и снаряды.

Машины с боеприпасами двигались по трассе Лисичанск — Ямы нескончаемым потоком. Казалось, нет такой силы, которая остановила бы его. Но жесткий, сверкающий изморозью брезент вдруг затрепетал, словно легкое покрывало. Началась вьюга. Ветер протяжно выл, пересыпал снег с места на место; обнажались кочки, засыпались колеи, трассу затянуло. Машины буксовали, из-под колес летела снежная каша.

Санитарный автобус с трудом прокладывал себе дорогу. Но вот он прочно застрял в сугробе, и остановилась вся колонна. Хмурые шоферы доставали из кузовов лопаты, крушили снежные барьеры. Да где там! Здесь откопают, тут наметет. Высоки сугробы, как стены, и плотные, будто спрессованные. Моторы машин рокочут, не переставая: заглуши их, потом, после охлаждения, не заведешь в такой кутерьме.

— Сюда бы целый полк! Где же нам справиться! — швырнул бесполезную лопату один из шоферов. — Что делать-то?

Ветер все выл. Скаты тонули в снегу, точно в трясине, — на одну треть, на половину, по самые оси… И ничем не вызволить из проклятого снежного месива. К тому же местность неровная. Где склон, где подъем, на который никак не вскарабкаешься.

И вдруг откуда-то взялся полк. Разогнули спины люди, замерли в изумлении.

В самом деле полк! Движется пешая колонна. Ритмично покачиваются бойцы в шинелях. И все, как один, — молодые. У каждого винтовка на ремне, в руках саперная лопата.

С левого фланга откалывался взвод за взводом. Полк расчленился, вытянулся вдоль заметенной дороги. И как в атаку, ринулся на снежные заносы.

Саперы орудовали лопатами, будто винтовками в рукопашной, только снежная пыль летела.

Командовал полком Михаил Александрович Насонов. Всего лишь месяц, как стал командиром, а комсомольцам казалось, что он с ними давным-давно. Подойдет, глянет веселым глазом:

— Ну что, юноши?

И юноши заулыбаются в ответ — так уж сумел расположить к себе подчиненных Михаил Александрович. Нет, он не снижал к ним требовательности, не делал скидку на молодость, но этим еще больше подкупал ребят. А если распекал за что-нибудь — никто не обижался.

Сейчас он шагал по трассе, забитой снегом, стройный и стремительный, словно был так же молод, как его питомцы.

— Политрук Бугриев! — окликнул Насонов. — Позовите-ка комсорга Холодова и сами приходите сюда.

Когда подошел Илюша Холодов, командир оглядел его с ног до головы.

— Голубь мой, да ты уши поморозил! А ну, три снегом!

Бугриев принялся помогать Холодову, и скоро уши комсорга запылали огнем.

— Вот так, — удовлетворенно произнес Насонов, потом пошутил: — Знает ли Холодов, как бороться с холодом?

— Больше греться, товарищ командир полка, — не растерялся Илюша. Потряс перед собой лопатой. — С помощью этого инструмента греться.

— Ишь, ты! Ладно, поговорим серьезно. Как вы, политрук и комсорг, думаете организовать обогрев?

Выслушав их, Михаил Александрович одобрительно кивнул. Передал Бугриеву сводку Совинформбюро.

— Здесь интересное сообщение о боях под Москвой. Просмотрите, а в перерыве расскажите все. Ну, юноши, я пошел.

Ему надо было еще повидать Киселева, Артюшенко, Сашу Лыжина и Колю Пятницкого. Все должны узнать как можно скорее, что немецкие войска под Москвой разгромлены, освобождены Истра, Калуга, Калинин, другие города и поселки. Оккупанты отброшены на сотни километров от родной нашей столицы. Разве можно откладывать такое сообщение на завтра?

Новость передавали по цепочке. Еще проворнее задвигались лопаты — силы словно прибавилось. Шоферы не знали, как и благодарить.

— Спасибо, братишечки!

— Вовек не забудем!

Метель не унималась. Да только где ей людей одолеть? Закончив расчищать стометровку, курносый смешливый красноармеец выкинул на радостях «антраша» — произвел этакое замысловатое движение ногами.

— Молодец, юноша! — похвалил его Насонов, приближаясь. — Как зовут тебя, голубь мой? Откуда будешь?

Молодой боец смутился, опустил колючие ресницы.

— Иван Швец я. Из Днепропетровской области.

— Молодец Иван Швец!

На полковой полуторке Михаил Александрович добрался до третьего батальона. Ребята дули там на озябшие пальцы, а их рукавицы — хоть выжимай. Полы шинели залубенели, совсем не гнулись. Сапоги пропитались влагой, смерзлись и стучали, как деревянные колодки.

— Закончили свои стометровки? — спросил Насонов.

— Кончили, да что толку? — Рослый боец пожал широкими плечами. — Метет, как из прорвы! Шагов десять прочистишь, а сзади снова гребни повырастали. Придумать бы что-нибудь, товарищ командир!

— Придумаем, товарищ… Как тебя?

— Мазепа. Виктор.

— Придумаем, голубь мой, Виктор Мазепа. А пока скажи-ка, где комбат? Вот на этой машине отправляйтесь отдыхать. Да просушитесь хорошенько!

Семь дней и семь ночей бушевала вьюга. И всю эту неделю комсомольцы сражались со стихией. По очереди обогревались возле печурок, засыпанных антрацитом, набирались тепла и — снова на холод.

Освобождали от снега трассу, чтобы фронт получал боеприпасы бесперебойно.

2

Печка накалилась так, что до нее невозможно было дотронуться, обдавала жаром, но Павел Черкасов и Виктор Мазепа не пересаживались подальше, даже не отодвигались. От шинелей, развешанных на протянутом проводе, шел пар. Ботинки тоже курились. Остро пахло сырой кожей.

Павел вытянул босые ноги, пошевелил пальцами.

— Бумагой поверх портянок обертывать надо, Павло, — заметил Мазепа. — Теплее будет.

— А ведь правильно! — отозвался Черкасов. — Бумага, она тепло сохраняет. Да кроме тетрадки, у меня ничего нет. Израсходую тетрадку, все равно письма писать некому… Мой дом ты знаешь где.

Черкасов немножко кривил душой, когда говорил про письма. Он не переставал надеяться, что придет весточка от Оксаны, дивчины с глазами-васильками. Где сейчас эта девушка? Хотела тоже на фронт пойти… Неужели они для того лишь познакомились, чтоб никогда больше не встретиться? Оксана, Оксана… Откликнись!

Сквозь трещины в чугунной плите печки просвечивал огонь. Бабушка Христина, высохшая, морщинистая, подбросила еще антрацита. Позвонки костлявой ее спины выпирали из-под ситцевой кофты. А голос был певучий, ласковый.

— Грейтесь, милые! Намерзлись там, на юру-то. Ох, война, война! Вот вчера девушка заходила, грелась… Я бы, говорит, тоже воевать пошла. Это что ж такое, бабы, и те воюют… А сама-то шкилет-шкилетом, измучилась бедная. Оксаной зовут. До родных добирается…

— Оксаной? — очнулся от своих дум Черкасов. — Бабуся, а какая она из себя?

— Я ж говорю, шкилет один! В дырявом пальто. Ботинки, как у шахтера. Личико махонькое, с кулачок, а глазищи черные… И коса черная…

Нет, не она. Не его Оксана. Да и откуда ей быть здесь? Это ж чудо — если они увидятся. А он, Павел Черкасов, не очень-то верит в чудеса. Отучила война от сказок с их обязательными чудесами.

Бабушка Христина между тем продолжала рассказывать, как шла по открытой степи девушка. Ни бугра, чтоб спрятаться от северного ветра, ни кочки. Чулки на коленках драные — прохудились за дорогу. Щиплет мороз неприкрытую кожу. Повернулась девушка спиной к ветру, так и пошла — спиной вперед. Добралась до жилья, а коленок и не чувствует совсем…

На восьмой день ветер стих. Прояснилось. Но ударили такие лютые морозы, что птицы на лету замерзали, безжизненными комочками падали вниз.

3

Василий Васютин вышел из теплого помещения. Огляделся, глубоко выдохнул — струя пара изо рта растянулась чуть не на целый метр. В небе — солнце. Вот уж правда: светит, а не греет. Васютин захватил горстью сыпучий снег, подбросил, снежинки сразу вспыхнули разноцветными огоньками.

Полюбовавшись ими, он пошел искать командира роты. В подразделение прибыл комиссар батальона Михаил Иванович Артюшенко. В связи с этим и вызывали Васютина.

Сам Артюшенко стоял рядом с Блажко у железнодорожной насыпи. Разглядывал какую-то девочку, закутанную так, что один носик торчал наружу.

— Откуда ты? — допытывался он у нее.

— Дяденька, да из Гриневки я!

— Она же не близко, твоя Гриневка. И мороз сорок градусов…

— Дяденька, ты мне покажи, кто тут минами ведает.

— Да зачем тебе?

Из вороха шалей послышались всхлипы, носик сморщился.

— Де-ду-сю…

— Ну, ладно, ладно, что с твоим дедушкой?

— Ми-ной…

Блажко и Артюшенко переглянулись.

— Беги домой, девочка, — сказал Блажко. — Пришлем вам в Гриневку красноармейцев с миноискателями. Так и передай своим. Да смотри, сама не наскочи на мину-то, их тут много под снегом. Слышишь? Будь осторожнее.

Повязанная несколькими шалями голова качнулась в знак благодарности, и девчонка ушла.

Тут как раз Николай Фурманов привел отделение минных разведчиков. Доложил.

— Вольно! — скомандовал Блажко. — Слушайте внимательно. Последнее время гитлеровцы хвастаются магнитными минами. Вот и здесь, под снегом, они сидят, может быть. Надо проверить. А как? Ну, кто подскажет?

— Разрешите? — обратился к ротному Васютин. — Там, возле сарайчика, подрезные санки. Если приделать к ним стальные прицепы да потянуть на веревках, магнитные мины прилипнут за милую душу. Уж знать-то о себе дадут, во всяком случае.

Через полчаса Васютин и Фурманов тянули санки за концы длинных веревок по глубокому снежному покрову. Чтобы самим не проваливаться в снег, друзья приспособили, как лыжи, обыкновенные доски. Прикрепленные к санкам крышки дисковых мин служили миноискателями.

Прочесывание не заняло много времени, зато дало верные результаты. Магнитных мин тут не было.

— Приступить к разминированию обычным способом, — дал команду Блажко.

Но на какую глубину поставлены мины? Даже опытные саперы, такие как Федя Хилько и Толя Шуклин, доказывали, что глубже, чем на четверть метра, немцы не засунут заряды.

Положил конец сомнениям Фурманов. Он вонзил в крупно-зернистый снег острую лопату, присел на корточки, стянул перчатки и принялся разгребать льдистую крупицу голыми руками. Нащупал стынущими пальцами трехрожковую мину, высвободил ее из снега, вставил предохранительную чеку и вырвал из нее «змеиное жало».

Так он обезвредил несколько мин.

— Ты что же, младший сержант, все поле перепахать задумал? — спросил его Артюшенко. — В земле ищешь? А, может, мины только в снегу, на поверхности?

— Нет, товарищ комиссар, — возразил сапер. — Тут и поглубже есть. Притаились жуки усатые… И не в два, а в три яруса… Нажимные мины вперемежку с минами натяжного действия. — Он поднес пальцы к губам и начал дуть на них, чтобы хоть немножко согреть.

— А ты молодец! Перчатки-то где?

— В кармане. Одна морока с ними. Голыми-то руками сподручнее: скорее почувствуешь корпус мины, особенно усик проклятый.

— Руки, однако, беречь надо. Пригодятся еще.

Из рассказа командира роты комиссар знал, что Николай Фурманов и Василий Васютин в прошлый раз обезвредили мин столько, сколько хватило бы на целый взвод, и отошел, чтобы не мешать ребятам работать.

Фурманов «гнал траншею» рядом со своим дружком Васютиным. Они всегда так — негласно соревновались.

Не поворачивая головы, Николай спрашивал:

— Ну как, Василек?

Тот только молча усмехался.

И вдруг взрыв! Болезненно сжалось сердце у Николая. Оглянулся, а там, где только что стоял друг, — широкая воронка. Василий лежит неподвижно, и снег под ним медленно краснеет, пропитывается кровью.

Его унесли на носилках.

Как это могло случиться? Васютин нашел трехрожковую мину, хотел смахнуть с нее снег, прилипший к железному корпусу. Все, как всегда. Впрочем, нет, не все: впопыхах забыл, оказывается, вставить предохранительную чеку. Зацепил волосок — и взрыв.

Взволнованные ребята переговаривались между собой. Кто-то высказал предположение, что комсорг машинально отбросил мину после щелчка. В тот момент она и взорвалась. Иначе, удержи он ее — разнесла бы в клочья.

— Не мог он отбросить! — возражал Фурманов, едва сдерживая слезы. — Никогда бы он этого не сделал, потому что товарищи рядом… Мина сама отпрыгнула! Ведь когда такую мину зацепишь за усик, раздается хлопок вышибного заряда. Вылетев из-под снега, она рвется на высоте двух метров! Так что вышибной заряд отбросил мину…

Он пошел к командиру полка Насонову и сказал, что обязуется выполнять задание за двоих: за себя и за Василька. То, что положено сделать другу, просил поручить ему, Фурманову. И не было сейчас в его лице ничего мальчишеского, даже щеки словно увяли. Голос, всегда такой звонкий, срывался:

— Полк потерял лучшего минера…

— Почему же потерял, голубь мой? — спросил строго Михаил Александрович. — Васютин еще вернется к нам!

Тогда впервые за эти дни Коля Фурманов улыбнулся. На щеках опять появились ямочки.

4

Комиссаром полка стал Михаил Ильич Демин.

Он следил за действиями добровольческого комсомольского полка со дня его образования. О молодых бойцах много писали во фронтовых, армейских и дивизионных газетах. Когда Демина в феврале 1942 года вызвали в Политуправление Южного фронта и предложили пойти в 38-й полк, он согласился, ни минуты не колеблясь. Помощник начальника политуправления по комсомольской работе старший батальонный комиссар Владимир Дмитриевич Щербатых представил его бригадному комиссару Леониду Ильичу Брежневу, заместителю начальника политуправления фронта. Обговорили все вместе, и вот Демин в полку.

На первом партийном собрании в Серебрянке к нему внимательно присматривались. Говорит неторопливо, убедительно, будто учитель на уроке. Да только больно уж молод этот учитель — на вид никак не старше «учеников»… Двойные «шпалы» в петлицах, красные звездочки на рукавах. И такой здоровый густой румянец.

— Мы должны больше думать об оперативности информации, — обращался к коммунистам Михаил Ильич, и сам, в свою очередь, незаметно изучал их. — Скажем, совершил воин подвиг. Надо тут же, немедленно организовать все так, чтобы об этом узнали остальные. Выпустить боевые листки, провести беседы с бойцами. Одно дело, когда они узнают о храбрости людей, пусть вполне достойных, но незнакомых им, другое — когда герой рядом, это твой товарищ, с которым вместе спишь, ешь. Смотрите, сколько у нас отважных ребят! Не бойтесь хвалить их, они все время рядом со смертью ходят. Такие не зазнаются.

В полку росло число желающих наведаться в тыл врага. И первым всегда рвался туда Федя Зайченко. Тот самый, которого не хотели принимать в полк из-за малого росточка. Напереживался он тогда. А когда наконец приняли почтальоном, стал носить письма товарищам на передовую. Письмо на фронте — всегда радость. Не терпится потрогать его, вскрыть конверт.

Зайченко спрячет письмо и требует:

— Покажи, как мину снаряжать, тогда отдам.

Чего только не сделаешь ради долгожданной весточки! Так и обучился упрямый и пытливый Зайчонок профессии сапера. Уже ходил вместе с другими на задание, участвовал в сражениях.

На этот раз он шел один.

Гитлеровское командование готовило новое крупное наступление на юге страны. По донесениям разведки, в лесах у Славянска немцы сосредоточили много танков. Надо было засылать саперов в тыл противника, чтобы вывести из строя как можно больше техники.

…Днем пригревало. Снег подтаял, сделался ноздреватым, покрылся сверху хрусткой прозрачной корочкой. Она обламывалась сама собой, а кое-где даже скопилась вода. К концу дня все замерзло.

Небольшой человечек в маскхалате перевалил через бруствер и скрылся в сумерках. Это был Федя Зайченко, обвешанный смертоносным грузом. Двигался он как-то боком, неуклюже, оттого что мешала ноша. Кристаллики льда дробились под коленками. Руки и ноги цепенели. Немного передохнув, Федя поднялся со смерзшегося комками снега и только шагнул, как поблизости ударил пулемет, застрекотал.

Зайченко прижался к земле. Хоть колючая, скользкая, а все опора. Слиться с ней воедино, чтобы не обнаружил враг. От одного предположения, что его заметили, Федю бросило в жар. Жутковато стало. Но он представил, как укоризненно смотрит на него командир полка Насонов, а друзья усмехаются: «Эх, Зайчонок, Зайчонок…» — и тут же встрепенулся.

«Что это я? — забеспокоился Федя Зайченко. — Неужто и в самом деле у меня душа заячья?» И пополз вперед, не прислушиваясь больше к трескотне пулемета. Свернул на тропку, присел под деревом. «Ну вот я и в тылу», — вздохнул он с облегчением, словно тыл был наш, а не вражеский. Самое опасное только начиналось.

Федя спрятал маскхалат в сумку и, теперь уже не таясь, зашагал к поселку, который виднелся вдали. Если встретятся немцы, скажет, что местный житель, может, и отвяжутся. Он нарочно успокаивал себя. Ведь в случае чего груз сразу бы выдал его…

Перед поселком кустарник, а там кто-то бродит — ветки трещат. Насторожился Федя. И тут прямо на него вышла девчушка. Вся в тряпье. Сушняк собирает.

Уставились они друг на друга и так стояли некоторое время, не двигаясь. Потом лицо девчушки осветилось улыбкой. Уж как она признала в нем советского воина, одной ей ведомо, только хитро посмотрела на его телогрейку и махнула залатанной варежкой в сторону передовой.

— Ты оттуда ведь? — вытянула из кармана кусок пресной лепешки, доверчиво протянула. — На, сама пекла. Пойдем в хату, обогреемся.

Он молчал. Ей, видно, довольно было того, что она говорила за двоих. Задавала вопросы и сама отвечала на них, да с такой чисто женской заботливостью, будто не девочка-подросток, а умудренная жизненным опытом хозяйка.

— Чаю горячего попить хочешь? Хочешь. Немцев туточки нема, ты не сомневайся. Продрог ведь? Конечно, нос вон красный… Немцы-то все, слава богу, в городе.

Он пошел за ней.

— Светлана, ты с кем там? — выглянула из хаты женщина.

— То мамка моя, — с готовностью объяснила Светлана Феде. — Ты иди, иди. Ведь отдохнуть-то надо?

Мать, в отличие от дочери, говорила мало. Лишь спросила:

— В город?

Федя кивнул. Пока он пил чай, Светлана подробно рассказала, как лучше пройти в город, чтобы не попасться на глаза фашистам. «Туточки овражек, там балочка».

В степи он снова натянул на себя маскхалат. Приближаясь к городу, еще издали заметил множество машин. Танки, самоходки, накрытые брезентом. Часовых не видно. Лишь по хрусту снега определил, что они прохаживаются где-то рядом.

Изучив на слух их маршрут, обернул ботинки тряпками, чтобы не скрипели, и пополз вперед. Прикинул взглядом: «Вот здесь одну мину поставлю и тут, и там». Проковырял финским ножом отверстие в мерзлом грунте и уложил туда мину с детонатором. Дальше пополз. Еще одну закопал. Достал третью. И вдруг совсем близко послышались шаги. А мина лежит, не замаскированная снегом. «Заметят черное пятно на белом фоне — тогда все пропало. И остальные найдут, размаскируют», — в одно мгновение пронеслась в голове эта мысль, а в следующее Зайченко плюхнулся на мину животом, прикрыл предательское пятно. Вовремя. Потому что мимо протопал наряд гитлеровцев.

Замела поземка. Федя продолжал возиться в снегу. Его как будто лихорадило: то мерз, то становилось жарко. Начиналась метель. Словно белым саваном прикрывала все вокруг.

На третий день он вернулся в часть. В полдень его пригласил к себе командир полка, горячо пожал руку. Комиссар преподнес подарок. Думал — обрадуется парень.

А тот вежливенько так поблагодарил и сказал:

— Вы извините, но подарок мне — что конфетка ребенку. Хоть сладко, да толку мало. Вы лучше примите от меня вот это. — И подал аккуратно сложенный листок.

— Заявление в партию? — Брови Демина удивленно поползли вверх. — Рановато же, Федя. Тебе ведь шестнадцать лет…

— Шестнадцать лет и пять месяцев, — уточнил паренек.

— Мало.

— Почему мало? — обиделся Федя. — Вы же сами говорили: «Неважно, сколько лет человеку, важно, как воюет». Я хочу воевать коммунистом. Вы должны помочь мне!

— Ладно, разберем на бюро.

Феде Зайченко отказали на бюро. Не его ли чувства выразил поэт Илья Френкель в своих стихах:

Впрочем, Федя знал, что делать. И те, которые считали: попереживает да и смирится, явно недооценивали молодого бойца. Ведь сталкивались уже с его упорством… Парень так долго осаждал комиссара Демина, что тот обратился в политуправление фронта. Там разрешили принять Зайченко в партию в порядке исключения из общего правила.

Так семнадцатилетний комсомолец Федор Зайченко стал кандидатом в члены партии.