Зарево над горизонтом не угасало всю ночь. Гремело совсем близко. И всю ночь подразделения комсомольского полка выполняли боевое задание: оборудовали запасные рубежи обороны, создавали перед ними минные поля. Утром вражеская артиллерия стала доставать.
— Клавдия Васильевна, идите в укрытие! — волновался Федор Наумович Белоконь.
Молодая женщина с санитарной сумкой через плечо бесстрашно сновала по полю, будто не осколки снарядов жужжали над головой, а докучливые осы. Понимала, что комбат хочет уберечь ее. Но она — врач. Если стреляют, значит, будут раненые.
И они появились. То здесь вскрикнет и упадет молодой боец, будто споткнется, то там. Раненые нуждались в помощи, их надо было уносить отсюда.
Бой нарастал. Саперы продолжали углублять окопы и траншеи, а пехотинцы уже были рядом. Павел Черкасов ожесточенно долбил киркой кремнистый грунт. После каждого удара сыпались искры.
— Передохни, Павло! — крикнул Толя Романовский, орудуя лопатой.
Но Павел не выпустил из рук кирку, напротив, еще энергичнее заработал ею. Да и как отдохнешь при таком пронизывающем ветре? Остановишься — под гимнастерку забирается, грудь холодит.
Появился командир взвода. Принес противотанковые мины.
— Черкасов! Романовский! Черников! Сюда! Вот, приспособьте перед окопами, протяните привязанные к ним шнуры, замаскируйте травой и наблюдайте. Как пойдут танки, сразу тяните мину под гусеницу, поняли?
— Здорово! — обрадовался Романовский. — Кочующие «сюрпризы»!
Из-за холмов послышался танковый гул. Пыхтя, словно страдая одышкой, бронированные чудовища ползли, и рубчатый след тянулся за ними по донецкой земле.
Было ли страшно Черкасову? Конечно, когда ты незащищен, а на тебя надвигается надежно укрытый со всех сторон враг, тут становится немного не по себе… Но ведь этот враг коверкает твою родную землю. Он ранил твоих товарищей. Убил брата. Вот оно, письмо, в кармане гимнастерки. «Уходя, ты наказывал брату: Николай, береги маму. А он и себя не сберег… От немецкой бомбы погиб…»
После этого бояться их, фашистов проклятых! Не дождутся.
Показался первый танк. Мрачно сверкнули черные кресты с белой окантовкой. Орудие выбросило сноп рыжего пламени. И тогда Павел привстал, швырнул связку гранат. Взрыв! Танк закружился над ухабом, роняя с катков рваную гусеницу, похожую на змею, порубленную клинком.
Романовский тоже бросил гранаты — поджег вторую вражескую машину. Потом задымил третий танк. А из дыма и пыли выползали все новые и новые громыхающие чудовища, и, казалось, не будет им конца. Один за другим, один за другим…
Противник заходил во фланг, угрожал полку истреблением. Бойцы забрасывали немецкие танки бутылками с горючей смесью, но боевые машины все шли и шли. Анатолий Панасюк, Виктор Мазепа, Петр Король, Степан Чумаков, Саша Мартынов, Борис Черников, Сергей Иванов — все они гранатами и пулеметными очередями из последних сил сдерживали напор гитлеровцев.
Черкасов выжидал, взяв очередной танк на прицел. Вот машина приблизилась, ее штыревая антенна чутко качнулась. И тут же отскочила, словно срезанная ветка, танк запылал. Не подвела голубушка, дисковая мина! Точно сработала.
После боя в полку не досчитались четырнадцать человек. Командиры допытывались у красноармейцев, кто из них кого видел в последние минуты. Да где там! Если на тебя лезут танки, некогда оглядываться на товарищей.
Саша Лыжин, комсорг подразделения, предположил: пропавшие остались в окопах правее балки Колосникова. Может, истекают кровью… Отчаялись уж, наверно, разуверились, что спасут их. Надо было немедленно разыскивать ребят.
— Пошлем поисковую группу, — решил Белоконь. — Кто пойдет?
И сразу шагнул вперед Лыжин.
— Я.
— Вот ты и возглавишь эту группу. Смотри сюда. — Комбат развернул топографическую карту. — Вот Харцызск. Видишь? Севернее — липовый лесок. А это та самая балка Колосникова, по которой мы отошли на север. Примерно вот здесь приняли бой. Отсюда начали откатываться. Тут их и надо искать.
Воспаленное солнце опустилось за Макеевку. В перелесках и в лощине потемнело. Лыжин посмотрел на часы, скомандовал:
— За мной, ребята. Дальше десяти шагов не отставать. Ближе не подходить.
Разведчики стали спускаться в низину. Равнина скрылась за кустарником. Устремясь на восток, противник оставил открытым левый фланг. Однако пулеметы с дальних высоток нет-нет да постреливали. Свинцовые струи, точно бритвой, срезали бурьян то там, то здесь, цокали по камням.
Когда темнота совсем сгустилась, разведчики сблизились. Шли, пригибаясь. Натыкались на острые камни, падали в незаметные воронки. Поднимались и снова шли, почти бежали. Слева вдруг затрещал пулемет. Все прижались к земле. Дальше ползли по корявой, как терка, почве. Царапали локти и колени. Торопились. Угнаться за вожаком было нелегко. Лыжин, тренированный спортсмен, продвигался легко и бесшумно.
Наконец он остановился. К нему подполз Саша Мартынов. Даже во тьме видно было, как хмурились его широкие брови. Вдвоем они подождали Ильченко и Рыженко. Потом подползли и остальные.
— Ну, дальше двинем? — оглядел всех Саша Лыжин.
— Не с пустыми же руками возвращаться, — буркнул его тезка Саша Мартынов.
Обстреливаемое пространство осталось сбоку. В районе минувшего боя стояла жуткая, мертвая тишина. Разведчики внимательно оглядывали каждый метр, ощупывали кочки.
Перевалило за полночь, а результатов никаких.
Вот они, разрушенные окопы, траншеи. Но нет здесь ни убитых, ни раненых — никого. Видно, всех подобрали санитары. Так куда же девались четырнадцать бойцов?
Лыжин приуныл. Пора возвращаться. Как бы рассвет не застал в тылу противника. Тогда уж не скроешься. И потерянных не найдут, и сами погибнут.
Повернули обратно. И тут Лыжин встал, как вкопанный.
— Стойте.
— Возвращаться будем? — спросил Ильченко.
— Как мне в голову не пришло! Ведь раненые не станут лежать без движения в окопах! Побоятся, что немцы подберут их… Тогда для них — плен. Конечно, раненые постараются выбраться из окопов! Пошли напрямик развернутым строем.
Прошли с полкилометра. Разочарованно посмотрели назад. Уже и надеяться перестали, как вдруг услышали подозрительный шорох. Замерли. Прислушались. Может, показалось? Нет, действительно шуршит что-то. Или кто-то.
— Давай по-пластунски, — Лыжин махнул рукой и пополз.
Чье-то дыхание рядом. Тяжелое, прерывистое. «Неужели наши?» — подумал Лыжин и стал присматриваться. Вроде лежит кто-то. Шорох. Сдавленный стон.
— О-ой!
— Тише, потерпи немножко, — отозвался другой голос, еле слышный.
Ну, конечно, наши! Тяжело раненные красноармейцы с трудом ползли. Преодолевали местность, отделявшую их от полка. Ждать спасения им было неоткуда: свои ушли, враги не спасут.
— Товарищи, родные!
Не сразу поверили, что самое страшное позади. Что за ними пришли, помогут.
Их напоили из фляжек. Взвалили на одеяла. Кое-кого подняли на закорки. И только двинулись, как вспыхнула осветительная ракета. Стали видны трубы минометов, вражеские солдаты возле них.
— Ложись! — крикнул Лыжин.
Все и так уже залегли, притихли. Он прикинул, как обойти эти кустики с их зловредными обитателями. Надо не только пробраться самим, но и вынести раненых.
Ведь ускользнули из-под носа противника! Через головы ребят летели мины, но пугали не они, а надвигающийся рассвет. До своих рукой подать, каких-нибудь сто шагов, да как проберешься на виду у неприятеля? Мины рвались совсем близко, осколки летели вослед.
И тут со стороны Северского Донца ударила наша артиллерия. Минометы врага захлебнулись, смолкли. А навстречу группе Лыжина ринулась чуть ли не вся санрота во главе с врачом Клавдией Васильевной Алешиной. Быстро и ловко перевязали раненых.
— Ну и умница ты у меня! — приговаривал комбат, тиская в объятиях Сашу Лыжина. — Орел парень! — Он обвел потеплевшим взглядом остальных разведчиков. — Все молодцы! Избавили от фашистского плена тринадцать своих товарищей! Вот только где четырнадцатый?
Четырнадцатого, Игната Мартынюка, так и не нашли.
Позднее стало известно, где и как он погиб. Вот ведь парень! Выбрался к какому-то поселку. В хатах — ни огонька. Темно и тихо. Попрятались, наверное, жители, затаились. А с краю села взлетная площадка оборудована. Фонарик едва мерцает на столбике у будки. И солдаты немецкие, кажется, спят. Запугали жителей, а больше им тут опасаться некого, отчаянно храпят, пролеживают бока.
Но перед тем, как уснуть, натянули колючую проволоку на столбы, заминировали границу аэродрома — это Мартынюк отлично видел из укрытия. И вот когда послышался храп солдат, он переставил мины на середину площадки. Знайте наших!
Утром здесь подорвался немецкий самолет, на котором прилетел полковник, представитель ставки Гитлера. Прилететь — прилетел, а выйти не успел. Взлетел в воздух вместе с обломками самолета.
Игнату Мартынюку это стоило жизни.
Вражеские самолеты шныряли в небе днем и ночью. Выискивали цели, обрушивали на них тонны бомб, стреляли из крупнокалиберных пулеметов и малокалиберных орудий. Взрывы, огонь, грохот.
А саперы-комсомольцы наводили мосты на Северском Донце, строили перед рекой долговременные огневые точки, устанавливали металлические колпаки над ними, подступы к запасным рубежам обороны начиняли различными минами.
— Мины кончились, товарищ комиссар, — доложил командир девятой роты старший лейтенант Винник и покраснел, словно именно он был виноват в этом.
Комиссар третьего батальона Киселев и замкомбата Евтушенко переглянулись.
— И в запасе ничего нет? — спросил Евтушенко, задумчиво потерев лоб тыльной стороной руки.
— Взрывчатки мы обнаружили целые склады. Взяли их под охрану. Там динамит, аммонал, тол… Запалы имеются. А вот корпусов для них нет…
— Неужели только в этом загвоздка? — взорвался Киселев. Лицо его налилось краснотой, уголки губ нервно подрагивали. — Где ваши взводные?
Первыми по вызову прибежали лейтенанты Пластинин и Бейлин.
— Вы кем работали до войны? — спросил комиссар Пластинина в упор.
— Конструктором московского завода.
— И вы, кажется, с высшим образованием? — перевел он посветлевшие от гнева глаза на Бейлина.
— Так точно.
— И не можете ничего придумать?! Тогда давайте вместе искать выход. А сейчас идите. Идите думайте!
— Разрешите обратиться?
Перед Евтушенко и Киселевым стоял красноармеец, переминался с ноги на ногу. Невысокий, плотный, скулы туго обтянуты заветренной кожей.
— Чумаков я.
— В чем дело, товарищ Чумаков?
— Да вот услышал, что головы здесь ломаете по пустякам.
Парень был дерзок, сам того, очевидно, не подозревая. Потому что очень уж наивен был его мягкий взгляд, пушистые бровки хотелось пригладить.
— Я тракторист, и этих штучек, железных корпусов для мин, могу наклепать сколько угодно.
— Пусть Чумаков подберет ребят, смыслящих в слесарном деле, — сказал Киселев Виннику. — Вот вам и выход!
Степан помчался к своему закадычному дружку Егору Рыскову.
— Егорушка! Будем ковать корпуса для мин! Давай командуй нами.
Принялись за дело Анатолий Панасюк, тоненький и быстрый, похожий на подростка; мастер на все руки Павел Черкасов; Петр Король, прозванный за силу Добрыней Никитичем, и Анатолий Романовский — всегда молчаливо-задумчивый. Они разведали, где хранится листовое железо, раздобыли инструменты.
Степан Чумаков изготовлял оболочки для смертоносных мин и думал о том времени, когда снова займется мирным трудом.
Рос он без отца и матери. В колхозе обучили специальности, трактор доверили. «Отблагодаришь здесь Родину добросовестной работой, а в армии — верной службой». Этого наказа он никогда не забывал. Ходил в стахановцах, уважали его в совхозе имени Челюскинцев. На девушек уже начал заглядываться. Особенно на одну из родного хутора Египкина. Обещала приехать к нему.
С трактора он почти сутками не сходил — летняя страда. На рассвете в воскресенье остановил свой «ХТЗ», прилег у только что выведенной борозды. Земля мягкая, теплая, словно постель. Легкий ветерок обдувает, и кругом тишина. Не заметил, как уснул. А проснулся оттого, что кто-то крикнул в ухо:
— Война!
На второй день пошел к директору совхоза проситься на фронт.
— Здесь тоже фронт, — коротко ответил директор.
Гремело над Днестром и Южным Бугом, враги приближались к Днепру. Всесоюзная кочегарка разделилась на два лагеря, трудовой и боевой: в первом эвакуировались, во втором брались за оружие.
Кадровые дивизии Провалова, Шарагина, Петраковского получили пополнение из Донбасса. Шахтерские дивизии были крепкими, как антрацит, громили врага.
Чумаков явился в райвоенкомат.
— Ждите повестку, — сказали ему.
— Да поймите, не могу ждать! Направьте в действующую армию!
— Нужен будешь — позовем. Жди.
Сколько же можно? Односельчане давно на фронте. Да что он, Чумаков, хуже их, что ли? Мало лет еще? Так сейчас такое время: стар и млад на борьбу с фашистами поднимаются.
Никогда коммунары не будут рабами!
С котомкой за плечами двинулся Степан Чумаков к Артемовску. Шел вдоль бескрайних полей пшеницы, мимо сиротливых комбайнов. Некому было убирать хлеб, рабочих рук не хватало.
Попытался он пристроиться к маршевой роте, но командир заявил:
— Случайных не берем.
— Какой же я случайный? — возмутился Чумаков. — Вот мой комсомольский билет.
Доложили комиссару. Тот полистал комсомольский билет, вздохнул.
— Не обучен ведь ты, братец. Ну как мы тебя возьмем? Шагай-ка в Красноармейск. Там комсомольцы-добровольцы собираются.
Но из Красноармейска комсомольский полк уже выступил под Харцызск. В общем, намучился Чумаков. Зато добился своего: теперь он в полку с такими же ребятами, как сам. Правда, мечтал с трактора на танк пересесть, так как считал, что боевой танк — тот же гусеничный трактор, только потяжелее… А пришлось вот корпуса для мин мастерить, чтобы взрывались гитлеровские танки.
Ребята работали проворно — готовили «подарочки» врагу. Когда к ним заглянул замкомбата Евтушенко, остался доволен темпом.
— Одно мне не нравится, — потер он лоб.
— Что же? — заинтересовался Пластинин.
— Беспечность наша, вот что. Все операции производятся буквально на пороховой бочке. А тут еще «мессеры».
Саперы вырыли глубокие щели, стали тщательнее наблюдать за небом. И продолжали делать мины. Ставили их на участках недалеко от Каменска.