1

В Красный Яр собрались потомки Сечи Запорожской, внуки революционного Луганска, дети шахтеров юга Украины и России. Русские, украинцы, белорусы, казахи — кого здесь только не было.

Василий Васютин побежал в клуб, где разместилась приемная комиссия колхоза «Стахановец», вернулся и стал выкликать:

— Зайченко! Моргун! Морозов! Шибинский! Хилько!..

После переклички Саша Мартынов сказал ему:

— Слушай, Василек, зачем обоих Федь сразу? Оба ростом не вышли, на них обратят внимание. Пусть Хилько Федя идет, а Зайченко Федя потом.

Васютин послушался совета.

— Федя Зайченко, останься. Остальные, за мной — шагом марш!

Пока других принимали в полк, Федя Зайченко переживал. Присел под кустом, теребил ветку с оранжевыми листьями. Чего доброго, в самом деле от ворот поворот дадут. Шестнадцать лет. Низенький. Худой. Федя Хилько, тот хоть невысок, зато кряжист, как дубок.

Всех ребят приняли. Но когда перед командиром полка встал навытяжку Федя Зайченко, командир покачал головой.

— Молод!

Советовали же Феде товарищи в пути нарастить каблуки. В шутку, разумеется. Иначе, мол, не примут. И вот не приняли. Неужели назад возвращаться? Ни за что!

Опустился он на траву у ворот лагеря и решил, что не сдвинется с этого места, пока не примут в полк. Хоть неделю сидеть будет. Хоть месяц! Ребята выносили хлеб и сахар, поили кипятком, сочувствовали. И добился-таки он своего. Зачислили его во второй батальон, изумленные такой настойчивостью. Но оружия не дали.

— Письма на передовую будешь носить.

Письма, так письма. Федя и тому рад. Тем более, что есть у него некий замысел, придумал кое-что, когда у ворот томился. Только никому ни звука. Потом оценят Федю Зайченко. А то Зайчонком обозвали… Тоже мне, прозвище!

Коммунисты Петр Логвинович Киселев, Михаил Иванович Артюшенко, Николай Петрович Ярченко и комсомольский вожак Василий Георгиевич Васютин привели в Красный Яр самые многочисленные отряды комсомольцев. Из них сформировали три батальона, спецподразделения и санитарную роту. Началась лагерная жизнь.

2

За короткий срок надо было обучиться многому. Парни рыли противотанковые рвы, эскарпы и контрэскарпы, возводили над беспокойной прихотливой речушкой мост, минировали поляну учебными минами. Учились стрелять и в хорошую погоду, и в слякоть, и днем, и ночью. Правда, приходилось подолгу ждать в очереди, чтобы выстрелить из боевой винтовки: фронтовые органы снабжения еще не взяли на обеспечение этот необычный полк.

Потому и ходили ребята в пестрой домашней одежде, кто в чем прибыл сюда. Но они стали дисциплинированнее, уже не просто шагали, а четко печатали шаг. Им очень хотелось романтики, этим вчерашним школьникам.

И однажды во время построения комсорг и старшина четвертой роты Василий Васютин заметил, что козырьки кепок у всех отчекрыжены по самый околыш, лихо сдвинуты набок. Моряки-герои да и только! Именно на моряков мечтали походить ребята. Тут и допытываться не надо! Ну да пускай пофорсят: все равно скоро вместо самодельных бескозырок наденут пилотки.

Однако пилоток не было. И вдруг тревожная весть, будто гром средь ясного неба: фронтовое интендантство лишило саперов красноармейского пайка. Как так? Почему? Начали выяснять. Но пока-то чем-то питаться надо.

Председатель колхоза «Стахановец», усатый добряк Буруг, обнадежил:

— Не горюйте, хлопцы! Всем колхозом кормить вас будем.

Колхоз давал продукты. Колхозницы Мария Манойло и Дора Канивец готовили на кухне обед. Как для своей семьи старались — пальчики оближешь. Однако сколько можно жить на иждивении?

И наконец все решилось: полк узаконили. Присвоили новорожденному комсомольскому инженерному полку номер. Вспомнили, что когда молодое Советское государство создавало свои Вооруженные Силы, после подписания Лениным декрета о регулярной Красной Армии, рабочие предприятий Москвы сформировали добровольческий полк. Тот полк был назван «38-й коммунистический». Этот назвали «38-й отдельный комсомольский инженерный».

В Красный Яр прибыл представитель Военного совета фронта. Состоялся митинг. И мощное «ура» прокатилось над шеренгами комсомольцев-добровольцев.

Так появился «полк безусых».

3

И полетели из полка домой письма с треугольным штампом «Красноармейское».

Поступила первая партия обмундирования. Ребята натягивали на себя новые еще не обмятые хлопчатобумажные гимнастерки и брюки полугалифе, подпоясывались скрипучими ремнями. Преображались до неузнаваемости. Весело подтрунивали друг над другом:

— Неужто ты, Серега?

— До чего же бравый боец у нас Сашко!

А Сашко и Серега шире разворачивали при этом плечи, по-детски пухлые губы их поджимались, становились твердыми. Они теперь не просто семнадцати-восемнадцатилетние парни — они рядовые Красной Армии.

Поступило и оружие, новенькое, густо смазанное солидолом. Прибыло пополнение командиров и политработников.

На совещании партийного и комсомольского актива только что назначенный командир полка говорил о трудностях на фронте. Фашисты целятся в сердце Донбасса. Замышляют пробиться к Ростову, на Кубань, Кавказ и Волгу. Им не дают покоя наши уголь, пшеница, рыба и нефть. Надо преградить путь врагам минными полями, всевозможными ловушками. Раз гитлеровцы ведут себя, как хищные звери, значит, нужны капканы для них.

— Скоро мы получим боевое задание, — обрадовал он коммунистов и комсомольцев. — А пока давайте доучиваться. Ибо кто такой сапер-недоучка? Это жертва случая, товарищи. Мы же должны уметь и ставить мины, и снимать их. Потому что рано или поздно придется нам расчищать дорогу для наступления нашей армии!

Все захлопали. Особенно старался Василий Васютин. Бил ладонь о ладонь, и крупные ровные зубы его влажно поблескивали в улыбке. Всегда очень уравновешенный, он не сдержался сейчас. Встал. Не сказал, а выкрикнул:

— Мы, бойцы-комсомольцы, верим, что партия приведет наш народ к победе! Оккупанты будут разбиты!

Как комсомольский вожак, он выступал от имени других. И у этих других, точно так же, как у него самого, перехватило дыхание от волнения. Потому-то запинались они, рассказывая о своей профессии сапера, которую стали считать самой важной, самой необходимой.

— Я мечтал в детстве плавать на большом корабле, — сказал Толя Романовский. — Или летать в небе на самолете. Ну да у всех мальчишек бывают такие мечты… А теперь думаю, что мне повезло. Хочу истреблять вражеские танки минами. Разве здесь нужна меньшая храбрость, чем на самолете и корабле?

За окнами темнело. Принесли лампы, засветили. При слабом, трепетном их свете молодые лица казались строже, старше, чем были на самом деле. И, глядя на ребят, командир полка думал, что скоро они будут давать клятву на верность Родине. Какими бойцами станут эти комсомольцы? Сумеют ли коммунисты передать младшим братьям-комсомольцам свой опыт? Научат ли на личном примере беззаветно любить и защищать Отечество? Нет, он не сомневался в своих питомцах — он по-отечески заботился о них.

Вот ведь считает же командир четвертой роты коммунист Блажко ближайшим помощником комсорга Василия Васютина. Вместе планируют и вместе проводят воспитательную работу среди солдат, доверяют друг другу во всем.

Наступил день, когда Иван Григорьевич Блажко вызвал комсорга Васютина для серьезного разговора.

— Сегодня ночью, — предупредил Блажко, — будем впервые ставить боевые Ям-пять, ящечные мины. Подбери-ка, Василий, ребятишек посноровистее. Есть такие?

— Ну как же! Валя Шибинский, Миша Морозов, Саша Максимчук, Федя Хилько…

— А Коля Фурманов? Застенчивый такой, с ямочками на щеках?

— Колю Фурманова надо взять обязательно! Он хоть и стеснительный, а очень даже расторопный. Голова у него здорово соображает.

Вечером вышли на участок под Журавками.

В небе висела холодная, точно начищенный металлический поднос, луна. Светила во всю силу. И вдруг померкла — лохмотья облаков облепили ее, потом закрыли совсем. Стало темно. Лишь изредка луна выныривала, освещала местность и снова пряталась. Ставить мины еще можно было, но как проверить их маскировку?

— По-щучьему велению, по-моему хотению, выгляни, яснолобая! — пошутил Коля Фурманов, поднимая вверх голову.

И в самом деле вокруг посветлело, словно природа послушалась.

— Ну, теперь смотри, где грядки не в порядке, — подтолкнул друга Василий Васютин, оглядывая замаскированные минные точки.

Но луна тут же скрылась за плотным, словно ватным облаком. Лес стоял настороженный, а над ним неслись зловещие черные тучи. Откуда они взялись? Когда? Сердито зашумел в кустах ветер, обламывая с хрустом ветки. Самая мрачная туча треснула, и в трещину хлынул ослепительный свет. Молния располосовала клубящееся небо почти надвое.

Гремел гром, одна за другой сверкали молнии. Хоть дожидайся их и примечай, где заметны точки-кочки.

Коля Фурманов напряженно, до рези в глазах, всматривался в сделанное. Вытягивал шею из ворота гимнастерки, как гусь. А по незащищенной коже метко били капли дождя, заставляли ежиться.

«Пок! Пок!» — барабанило по земле. Вскоре он весь вымок, ни единой нитки сухой не осталось, по телу прошла дрожь — никак не унять. Рядом поеживался Василий Васютин.

В темноте зачавкало. На друзей надвинулось что-то серое, бесформенное. Пригляделись — Блажко. Он посветил фонариком и одобрил маскировку:

— Молодцы! При такой непогоде задание выполнили! Можем возвращаться в лагерь.

Дождь между тем перестал. Но ноги скользили, местами как будто в крутое тесто вдавливались. И все время знобило всех.

«Сейчас бы песню затянуть, — подумалось Ивану Григорьевичу. — Да не полагается… Чем бы подбодрить ребят?» Его опередили — Володя Латышев неожиданно отскочил в сторону, развернул носки ботинок и заковылял, копируя знаменитого Чарли Чаплина.

Усталости как не бывало. Ребята охотно смеялись, перешучивались. Уже не обращали внимания на противную дрожь. Они даже согрелись почему-то. Будто не осеннее небо над головой, а потолок уютного кинозала.

— Не унывают хлопцы, — кивнул на них Василий Васютин, склоняясь к Ивану Григорьевичу Блажко. — Вы за них не беспокойтесь.

Они понимали друг друга не то что с полуслова — с одного лишь быстрого взгляда, случайного для остальных, но для них двоих полного глубокого смысла.

4

Василий Васютин и Коля Фурманов блаженно растянулись на своих постелях. Лежали, прикидывали шепотом, сколько вражеских танков может остановить взвод. А рота? Батальон? Полк? Получалось — порядочно. Создать бы на Южном фронте сплошную непроходимую преграду из мин. Чтобы враги ни на шаг не продвинулись.

С тем и заснули. И снились им мины, мины…

— Подъем! — возвестил дневальный.

Построение, зарядка, умывание, завтрак. Как всегда.

Коля Фурманов разостлал плащ-палатку, наполнил котелки горячей разваристой кашей и просигналил Василию Васютину алюминиевой ложкой.

— Давай сюда!

— Чую, чую запах масленой каши, — отозвался тот. Присел на пенек напротив.

Голос спокойный, а глаза какие-то настороженные. Скользят по стриженным затылкам, по круглым котелкам, ни на чем остановиться не могут.

Фурманову передалось беспокойство друга.

— Что нового, Василек?

— Получен боевой приказ.

Молча закончили завтрак. Наконец-то начнутся настоящие дела! Давно пора: ведь противник подкрался к Запорожью, захватил Днепропетровск…

На построение стянули все подразделения полка в одно место. Объявили, что задание дают пока только первому батальону. Как этим ребятам завидовали все!

Васютин поздравил комсорга третьей роты Николая Пятницкого:

— Значит, первыми получите боевое крещение.

Пятницкий отмахнулся.

— Какое там боевое? На запасной рубеж посылают.

— Сегодня запасной, а завтра, глядишь, самый передовой, — вмешался Илюша Холодов, комсорг седьмой роты. — Обстановка-то какая? Следить не успеваешь, как меняется! Вспомните про комбата.

Комбат Федор Наумович Белоконь, двадцативосьмилетний капитан, сухопарый и крепкий, как сучковатое дерево, успел не раз побывать в переплете. 22 июня он в числе первых попал под бомбежку на румынской границе, сорок пять дней находился в непрерывных боях. Затем был назначен в Умань, в полк…

Когда добирался туда, столкнулся с моторазведчиками противника. Опять бой. Неравный причем. Федор Наумович вышел из него победителем. Нескольких гитлеровцев положил на месте — опомниться не успели. Двух захватил в плен.

И снова бой. С группой комсомольцев сумел-таки выбраться из окружения, хотя вроде бы никакой надежды не было, что спасутся.

Обстрелянного, закаленного капитана прислали в комсомольский полк. Сначала ребят смущал пронзительный взгляд его серых без блеска глаз. Становилось как-то не по себе под этим взглядом. Словно каждый провинился в чем-то. Но потом молодые бойцы привязались к своему командиру так, как ни к кому другому в батальоне. Стали называть между собой «наш Чапай». При всей его суровой внешности у комбата было доброе сердце.

Ребята шли за своим любимым капитаном. Передохнуть бы, но некогда — боевое задание. Сколько километров отмахали, ног уж под собой не чувствовали. Подошвы горели, как обожженные. Однако никто не сознавался в этом. Продолжали шагать. Раз комбат выдерживал, они тоже обязаны были выдержать.

Наконец объявили привал. Бойцы попадали на землю, кто где стоял. И мгновенно уснули.

Федор Наумович опустился на траву. Сухая, ломкая, она еле слышно зашелестела под ним. Вокруг посапывали, бормотали что-то во сне ребята. И он тоже расслабился. Стал забываться. Ткнулся носом в согнутые колени, тут же очнулся. Сколько времени прошло? Стрелки на светящемся циферблате часов успокоили его. «Пусть еще немного поспят, самую малость». А стрелки бегут, отсчитывают минуты.

— Становись! Продолжать движение!

Зычный баритон комбата поднял всех. Еще не совсем проснувшись, натыкаясь в темноте один на другого, занимали места в строю. По команде «Шагом марш!» двинулись дальше. И снова ночь. Ночь и пыль.

Руки и ноги, как у тряпичных кукол, вялые, не подчиняются. В головах — туман. Веки смыкаются.

Батальон расчленился по ротам. Подразделения достигли хутора Андреевского, поселков Воровского и Буденного. Расположились в садах.

Уже румянилась заря. Четко выделялись на чистом небе оголенные ветки яблонь. Лишь кое-где трепыхался одинокий лист, словно силился сорваться и упасть вниз, где столько таких же, как он, истонченных, шуршащих, тихо умирающих листьев. Их топтали, расшвыривали. А они льнули к подошвам. Не верили, что ли, что срок их кончился?

После короткой передышки бойцы набросились на еду. Опустошили походные кухни. Ну вот и снова налиты силой мускулы. Не терпится приняться за дела. Споткнется здесь враг, полетят в воздух обломки его танков. Припомнит он комсомольский полк!

Минировали в районе Улаклы — Гришино. Белоконь появлялся всюду, возникал неожиданно, словно из земли вырастал. От роты к роте, от взвода к взводу. Подсказывал, показывал, как надо действовать. Если брался за лопату — в два взмаха образовывалась аккуратная лунка. Снарядив мину, он осторожно опускал ее в гнездо, быстро закапывал, маскировал.

— Так вот и ставьте одну за другой, — говорил саперам. — Не спешите. — А командирам наказывал: — Не подгоняйте их. Здесь ведь ошибаться нельзя…

Спешить опасно и медлить тоже. Разве не понимали молодые красноармейцы, что перекуривать некогда? Они старались. В первый же день поставили по всем правилам девятьсот противотанковых мин. На следующий день еще больше.

Они готовы были действовать без отдыха. Без обеда. Без сна. Но силы нужно беречь. Когда у сапера дрожат от переутомления руки — это уже не сапер. Ведь в каждую секунду мина может взорваться. И вместо вражеского танка разорвать того же Николая Пятницкого.

Комбат заботился о своих бойцах. Вовремя — спать, вовремя — есть. Строгий режим. Точно к указанному часу приезжали походные кухни, вкусно пахло кашей.

На этот раз не успели разгрузить котлы, как из-за бугра вынырнул штабной автобус, получивший шутливое прозвище.

— «Коломбина»! — закричали ребята.

Следом за «Коломбиной» катили на грузовиках какие-то люди, размахивали руками, кричали.

— Наши! — признал кто-то. — Да это ж наши! Второй и третий батальоны!

Комсомольцы второго и третьего батальонов прямо на ходу выбирались из кузовов, прыгали в пыль. К ним бежали бойцы из первого, суматошно бормотали что-то. И вот — сошлись. Объятия, смех, дружеские похлопывания. Словно вечность не виделись. Ну до чего же здорово, что снова вместе!

— Коля Пятницкий!

— Вася Васютин!

А Сашу Мартынова мяли в дружеских объятиях Толя и Сергей. Сколько прошли они втроем по фронтовым дорогам, прежде чем попали в комсомольский полк! И сколько еще пройдут. Тогда все верили, что доживут до победы. Что ни одного из них не тронет вражеская пуля…

5

Стоял прохладный октябрь. То сыпал как сквозь сито, надоедливый мелкий дождь, то светило урывками солнце. По вечерам линялая трава покрывалась изморозью, будто седела.

Полк сосредоточился в районе Харцызска. Здесь молодые саперы доучивались. Здесь присягали на верность Родине. И здесь же предстояло им боевое крещение — испытание огнем.

И вот сюда привезли почту. Первые письма на фронте! От родных, от друзей, от любимых. Эти письма могли быть и последними — ведь родные места адресатов оккупированы, там фашисты.

Павел Черкасов по конверту определил, что писала мать. Нетерпеливо разорвал его, вынул густо исписанный листок. Буковки маленькие, словно наезжают друг на дружку, торопятся. Ну, что там у них, дома?

«Павлуша, мой дорогой сынок! Ты моя единственная надежда…»

Какое странное начало. Почему вдруг он — «единственная надежда»? Наверное потому, что далеко от нее, дорогой мамы. Николай все-таки дома, всегда рядом. А это что такое? Пятно, и буквы слились, словно слеза капнула…

Недоброе предчувствие овладело им. Хотел читать дальше — не смог. «Неужели что-нибудь случилось?»

Прошел мимо Киселев.

— Не от девушки весточка? — И подмигнул. Но, разглядев окаменевшее лицо парня, встревожился. — Как родные?

— Еще не прочитал, товарищ комиссар…

— Тогда давай читай.

Черкасов снова склонился к письму.

«Уходя, ты наказывал брату: Николай, береги маму. А он и себя не сберег».

Нет! Не может быть! Здоровый, сильный Николай, всегда уверенный в себе. Разве такой попадет в беду?

— Ты что, не слышишь? — тронул его за плечо дневальный. — Твержу, твержу… На построение! Уже все в строю!

Он и впрямь ничего не слышал. Уставился куда-то поверх дневального. Голос глухой, охрипший, будто простуженный:

— Что же случилось?

— Да говорю тебе — на построение! — закричал дневальный, выведенный из равновесия. — Присягу принимать будем!

Черкасов сунул письмо в карман, пошел за дневальным. Но по-прежнему плохо воспринимал то, что происходило вокруг него. Все тянул руку к карману, теребил листок.

Взвод направился в харцызскую школу. Перед собравшимися выступил комиссар батальона. Пока он говорил, Павел украдкой вытащил письмо.

«Ровно через месяц после твоего отъезда в наш двор упала фашистская бомба, как раз возле Коли…»

— Ты что? — Толя Романовский вглядывался в смертельно побелевшее лицо друга. Губы серые, вздрагивают. — Тебе плохо?

Заметил письмо, взял его, пробежал глазами.

— Ну! — потребовал Павел.

— Брат твой… Бомба…

— Ну!

— Насмерть…

А ведь ничего, казалось, в мире не изменилось. Те же друзья возле Павла Черкасова, тот же комиссар призывает бить врагов. Да уж он, Павел, покажет этим врагам! Никогда такой жгучей ненависти не ощущал… Прямо печет внутри, прожигает гимнастерку насквозь. Коля, брат, вместе в школу бегали… Нет, никакой пощады фашистам от Павла Черкасова не будет! За все с ними расплатится: за мать свою бедную, за собственное детство, оборванное войной, за брата Колю…

С дрожью в голосе выговаривал он слова присяги. Клянется. Клянется. Клянется!

Обычно извещений о смерти ждут с передовой, а тут на фронт пришла похоронная.