Вскоре бригада снова выступила в поход на запад. Севернее Гомеля комсомольские батальоны влились в действующие войска 1-го Белорусского фронта. Опять засверкал перед саперами Днепр. От него ушли, когда снимались в районе Дорогобужа, к нему и пришли по прямой на участок Речица — Рогачев. Дальше — знакомая всем по произведению Льва Толстого «Война и мир» река Березина, в которой утонула слава Наполеона. Перед нею — Друть, тоже свидетельница бонапартовского позора и русской непобедимости.
Эта река доставила много хлопот саперам в июне сорок четвертого года. Какими только средствами переправы ни пользовались они, перекидывая с берега на берег части 3-й армии и танки 9-го танкового корпуса!
Сидел за письменным столом Степан Мокшин и прикидывал: «Рогачев, Бобруйск. Сколько еще рубежей до Восточной Пруссии! Все нужно взять, взломав инженерные укрепления. Легко ли!»
Отодвинув карту, он брался за ручку с ученическим пером, тем самым, которое так ровно выводило волосяные линии букв, делало нужные утолщения. Ложились строчки на бумагу.
«Саперы учатся снимать мины скрытно, бесшумно… Командиры отрабатывают действия по разграждению при наступлении по всем правилам. Комсомольцы подготовили подходы к переднему краю по реке Друть… В районах Вишин и Оборов саперы на болоте проложили две колеи общей протяженностью по тридцать пять метров, построили восемь мостов тяжелогрузных… При выполнении задания особенно отличились комсомольцы третьей роты второго батальона Андреев, Тимохин и Чистяков. При преодолении болотистой местности саперы проявили большую изобретательность: делали широкие лыжи и волокуши, увеличивающие площадь опоры. Приспосабливали на них тяжелые пулеметы и даже орудия. Делали проходы для танков».
Мокшин прочитал написанное. Откинулся на спинку стула. План донесения готов. Теперь надо подробнее описать события, не упустить из виду ни одной детали. Сперва изложить факты, затем сделать выводы. Сколько еще работы! А глаза слипаются — по три часа в ночь спит, на пальце мозоль от ручки…
Нет, он не блестящий стилист, этот Степан Мокшин. Не выражается образно, как писатель, и, может, не всегда удачные сравнения находит, но ему незачем расцвечивать события, приукрашивать людей. Каждая строчка была жизнью, суровой правдой военного времени. И в том их ценность.
Поскрипывает перо. Шуршат листы бумаги. За окном майские жуки над тополями носятся, трепещет молодая листва под ветром. И заманчиво так перемаргиваются на небе звезды.
За неделю до третьей годовщины войны прибыл новый комбриг — полковник Шитиков. Сразу же провел учение с отделениями подвижного разграждения. Саперы учились и практиковались. Свои знания и навыки применяли они в полосе огня, там, где необходимо было проложить дорогу пехоте под носом у противника. Рядом с ними находился и Мокшин.
Однажды он услышал радостный возглас:
— Степа!
Обернулся, а перед ним — Степан Чумаков. Принялись тискать друг друга, похлопывать по бокам.
— Мужаешь, друг!
— Это ты мужаешь! Ишь, загореть успел!
— Так я ж на солнышке, а ты больше все при керосиновой лампе…
— При лампе-то я ночами, днем тоже на солнышке.
Через несколько дней друзья снова встретились. На этот раз не на лесной лужайке, а в штабе. Мокшин разулыбался. Спросил у Чумакова:
— По какому случаю к нам?
— По важному делу.
— Да ну? Тогда выкладывай! Меня же прежде всего важные дела интересуют, или ты забыл?
— Когда я о тебе забывал?
— То-то. Говори, не томи.
— Ты знаешь бывшего санинструктора нашего батальона?
— Виктора Устинова, что ли? Который сейчас комсоргом?
— Ну да. Так вот Устинов придумал одно рационализаторское предложениеце…
Мокшин разочарованно отмахнулся:
— Какие рацпредложения могут быть в армии?
Чумаков, конечно, сразу вскипел.
— Не веришь, так ничего не скажу!
— Посчитай-ка про себя: «Один, два…» Успокоился? Теперь рассказывай.
Усмиренный Чумаков напомнил другу о недавних событиях. Как пошли танки 9-го корпуса на прорыв, а на броне их сидели саперы, которых и посбивали гитлеровцы. Приблизились боевые машины к немецким заграждениям, но некому было проволоку резать, мины снимать.
— Как же, помню, — вздохнул Мокшин. — Я тогда до утра донесение сочинял.
Он уже достал блокнот, подточил карандаш.
— По мнению Устинова, одного, а то и двух саперов можно в танк к танкистам сажать, — сказал Чумаков. — Им саперы не помешают — места хватит. Ну, если и чуть потеснятся, зато в нужный момент мины будут убраны! Как ты считаешь?
— Что ж, в этом есть смысл, — задумчиво отозвался Мокшин.
— Вот и я так думаю!
— Надо сказать командиру бригады и начальнику штаба. Идем?
— Идем.
Их выслушали очень внимательно. Одобрили предложение. Обещали переговорить с танкистами.
9-й танковый корпус смял оборону противника и взял направление на Бобруйск. Виктор Устинов сидел внутри одного из танков и ждал сигнала водителя. По правде говоря, чувствовал он себя здесь неважно: тесновато, душно. Еще бы, после свежего-то воздуха, к которому привык! А сейчас — словно в запертой парной на верхней полке.
Наконец, долгожданный сигнал. Устинов ринулся в люк. Ох, до чего же вкусен весенний воздух! Но нежиться некогда. За дело.
Водитель наблюдал за сапером в смотровую щель. Тот рвал секаторами фашистские тенета. Напрасно плели! Не запутаются тут краснозвездные боевые машины. Устинов уже принялся за противотанковые мины.
Застучали вражеские пулеметы. Сапер упал. «Неужели убит?» — заволновались танкисты. Нет, Виктор был жив, даже не ранен. Но работать дальше можно только лежа, вот почему прижался он к земле.
Впрочем танкисты быстро успокоили врагов из орудий: пулеметы смолкли.
Обо всем этом, как всегда подробно, написал Степан Мокшин. Добавил отзывы членов экипажа о действиях саперов. Методом Виктора Устинова стали пользоваться другие ребята. Внедрили-таки рационализаторское предложение!
Узнал о нем маршал Рокоссовский. Комсомольская инициатива заинтересовала командующего 1-м Белорусским фронтом. В частях и соединениях появился его приказ, где указывалось на необходимость использовать в наступательных операциях опыт войны, собирая его по крупицам, взвешивая, изучая и внедряя. Конкретно указывалось на разумное предложение комсомольца Устинова, благодаря которому видоизменился способ взаимодействия саперов с танкистами. Командирам танковых частей и соединений предлагалось как можно заботливее относиться к саперам комсомольской бригады, оберегать этих надежных проводников и давать им, по возможности, места в машине.
— Не зря хлопотал мой дружок Степа, — заметил вслух Мокшин, прочитав приказ командующего фронтом. — Надо, чтобы инициативу поддержали и в других комсомольских батальонах.
Советские войска продвигались на запад. Танкисты, артиллеристы, пехотинцы — все они нуждались в услугах саперов, потому что встречали на пути хитроумные барьеры.
Второй и пятый батальоны на реке Друть действовали совместно. Второй больше минами занимался, пятый сооружал и разрушал мосты в зависимости от обстановки. Оба батальона в равной мере помогали пехоте и танкам. Расчищали для них дороги в полосе наступления 348-й стрелковой дивизии. Участвовали совместно с 40-м инженерно-танковым полком и полком самоходных орудий бригады в прорыве вражеской обороны.
Инженерно-саперные подразделения ликвидировали мины всех образцов. Только саперы умели ходить так осторожно по минным питомникам. С помощью своих чувствительных приборов они проделали девять проходов и пропустили по ним самоходную артиллерию и колонны танков.
Не удивительно, что саперы и танкисты крепко подружились. Всегда при случае посылали друг другу приветы, расспрашивали, как дела.
И между собой в батальонах бойцы были дружны. Василий Васютин — бывший ученик, Сурен Амазаспович Никоян — бывший учитель. Один с Украины, другой из Армении. До чего ж любили они побеседовать!
Завидит Никоян Васютина и кричит:
— Как самочувствие, дорогой?
Василий обрадуется, кивает приятелю.
— Отличное самочувствие, Сурен! Как ты?
— Прекрасно! Врага-то ведь гоним, дорогой. Березина близко. Ну-ка припомни из школьной программы, от кого там досталось французам?
— От Кутузова, Сурен.
— Верно, дорогой! Ты отличником был, очевидно?
— Не могу похвастаться. По истории как раз больше четверки не получал.
— Ай-яй-яй! Как же так!
— Неусидчивый я.
— Ну, не я твоим историком был, дорогой! А то заставил бы тебя учить только на «отлично».
— Ничего, Сурен, после войны займешься моим воспитанием.
— Непременно!
Вот так сойдутся они, поговорят, отведут душу оба, и каждый в свой батальон. Васютин — во второй, Никоян — в пятый.
Как-то их подразделения занимались разминированием по соседству. К исходу дня гитлеровцы возобновили стрельбу из тяжелых орудий. Саперы стали окапываться, чтобы не зацепил снаряд.
Василий Васютин переходил от взвода к взводу — замполиту приходилось в любое дело вмешиваться. Кроме того, он был общепризнанным специалистом по минам, значит, мог дать дельный совет, подсказать что-нибудь. Ну и не ждал, пока позовут, сам шел.
Только шагнул, как поблизости грохнула мина. Словно иголку магнитом потянуло Васютина к земле. Во рту та же горечь, какую ощутил два года назад в Донбассе, когда сработала в руках трехрожковая немецкая мина. Но тогда потерял сознание, а сейчас отдавал себе полный отчет в том, что ранен.
Он приподнялся. И опять грохнуло рядом. Посыпались градом осколки. Отсюда, из этой опасной зоны, надо было обязательно выбраться, а у него подламывались колени, кровь текла безостановочно.
Между тем сумасшедший обстрел продолжался. «Стукнет сюда еще разок, и ничего от меня не останется, — подумал Василий. — Рядом, как нарочно, никого. А без посторонней помощи мне с места не сдвинуться».
Голова кружилась. В ушах — неумолкаемый перезвон, будто раскачивались колокола. Он закрыл глаза. А когда открыл, увидел знакомый каштановый чуб. Неужели Никоян? Может, кажется? Нет, точно. Его голос с характерным акцентом.
— Держись, дорогой.
— Сурен, — прошептал Васютин. — Сплоховал я…
Никоян обхватил его, потащил. Снаряды рвались беспрерывно, обсыпали их землей. Над головами так и свистело.
— Брось меня, Сурен.
— Зачем так говоришь? — рассердился Никоян. — Разве человек человека может бросить?
— Не донесешь меня…
— Донесу!
Снова мина. Взорвалась впереди. Никоян успел заслонить собой Васютина. Его тело, пробитое кусками рваного железа, дернулось и ослабло. Василий отказывался верить, что тот убит. Нет! Это было бы слишком жестоко.
— Сурен!
Молчит Никоян. Не шевелится.
— Сурен!
Никакого ответа.
— Суре-эн!..
А собирался воспитывать после войны, учить уму-разуму. Хотели вместе в Армению съездить. Как же писать теперь туда жене и детям о том, что случилось? Говорил, бывало: «Моя Араксия любое испытание выдержит». Выдержит ли это?..
Много лет спустя старший сын Никояна Генрих Суренович писал друзьям:
«Мой отец очень любил рисовать (у нас поныне сохранились некоторые папины фронтовые рисунки) и в мои детские годы внушил эту любовь мне. Поэтому в 1956 году я поступил в Ленинградское высшее художественно-промышленное училище… После окончания его работал в армянском филиале всесоюзного Научно-исследовательского института технической эстетики. С 1970 года по конкурсу исполняю обязанности доцента при кафедре… Младший брат стал инженером.
И то, что мы в те трудные и голодные годы выжили, а в дальнейшем получили высшее образование, заслуга нашего отца. В нашем воспитании он принимал участие своими письмами с фронта. Он и теперь направляет наши поступки в нужное русло своими дневниками…»
Так Сурен Амазаспович и после смерти остался воспитателем.
Маршал Рокоссовский пристально следил за действиями комсомольцев бригады. Молоды они были, но до чего бесстрашны! Какой высокой ценой платили за освобождение родной земли! Жизнями своими…
Личный состав 172-го гвардейского стрелкового полка переправлялся на левый берег Вислы. Под Демблином несколько амфибий с людьми неожиданно сели на мель. Противник открыл по реке ураганный огонь. Что тут делать? Оставаться на машинах, которые стали неподвижными мишенями, значило подвергаться опасности. И прыгать в бурлящую воду опасно — утонешь.
К счастью, подоспели саперы. Их маленькие юркие лодки подскакивали к амфибиям, забирали оттуда людей и переправляли на землю. Гитлеровцы усилили стрельбу. Одна лодка перевернулась, вторая, третья… Появились раненые.
В такой кутерьме трудно было что-нибудь разобрать. Однако комсомольцы продолжали действовать четко, слаженно. И тут загудели бомбардировщики. Раздался предупреждающий крик:
— Воздух!
Захлопали наши зенитки. Не обращая на них внимания, «юнкерсы» разворачивались над рекой, готовились бомбить беспомощных людей.
Денин высаживал на берег группу за группой. Виртуозно управлял лодкой. Направляясь в очередной рейс, поднял голову и увидел летящие на него бомбы. «Одна наверняка моя», — подумал он. Сразу прыгнул в воду как можно глубже. Ударил взрыв. Будто оглушенная динамитом рыба, всплыл он на поверхность. Чуть пришел в себя и обнаружил, что лодки на прежнем месте нет. Вместо нее — одни щепки.
До берега оставались считанные метры, да сил не было. Кое-как добрался до твердой почвы, повалился на бок. Но едва отдышался, тут же встал, прыгнул в другую лодку и погнал ее к амфибиям. Сделал еще четыре рейса, пока снова не налетели вражеские самолеты. Опять рухнули вниз бомбы.
На самой середине реки кто-то крикнул Денину:
— Борт пробит!
И в самом деле лодку заливало. Денин быстро стянул с себя гимнастерку, кое-как заделал пробоину. Спас пассажиров. Сколько раз казалось ему: все, выдохся. Однако стоило посмотреть на красноармейцев, метавшихся на обстреливаемых машинах, как откуда-то брались новые силы. Люди нуждались в нем, и он спешил им навстречу.