Неприветлива в эту пору земля белорусская. Холодный ветер гуляет по ее равнинам, подбрасывает сухие былинки. Комсомольцы поплотнее запахиваются в свои солдатские шинели, постукивают сапогом о сапог. Бр-рр!
Близко Витебск, да в нем фашисты. И вокруг него тоже. Целая группировка вражеских войск притаилась здесь. Ее надо окружить и уничтожить. Прорыв обороны противника на участке Дыманово — Мяклово возлагался на дивизии 33-й армии. А в ее составе действовали подразделения комсомольской бригады.
Батальоны, которыми командовали Ярченко, Чернышенко, Солдатенков и Балабасов, получили особо важное боевое задание и потому спешили к берегам Лучесы. Необходимо задержать гитлеровцев всеми средствами, чтобы не подоспели на помощь витебской группировке.
Одну роту капитан Ярченко послал в район Мяклово, с двумя другими пошел к станции Гусино. Там остался ждать срочного донесения.
Саперы шагали днем и ночью — торопились. По пути встретили разведчиков во главе с командиром подразделения капитаном Магажоковым. Те передали, что советские войска собираются сжать врага с юга и севера в тиски.
— До чего ж находчивый народ — разведчики, — похвалил их Степан Чумаков. — Хоть бы рассказали, как удается все выведать.
Он всегда восхищался этими предприимчивыми ребятами: Агейкиным, Бабкиным, Морозовым, Слеповым, Передерием, Карпенко, Слободнюком и Угольниковым, которого шутя называл Угодниковым. Любил послушать о приключениях ребят и громко завидовал им.
— Ну что, Угодников, опять немцам не угодил? — подтрунивал, бывало, над товарищем.
Тот отмахивался.
— Зубоскал ты, Степа.
— Так это же над собой смеюсь! Обидно мне, что разведчик из меня никудышный…
— Ой, Степан, да ты кому хочешь зубы пообломаешь и корешки повынимаешь, — включался в их дружескую перепалку Николай Михайленко. — Помнишь, как на Дону наплавной мост подрывали? Немцы из пулеметов поливают, свинцовые конфетки подкидывают, а мы с тобой ползем. Разве не ты сообразил тогда, как перебитый кабель соединить? Зубами из винтовочного патрона пулю достал и сделал пороховую дорожку!
— Что ты мне про мои же дела рассказываешь? — хмыкнул Чумаков.
— Да чтоб не наговаривал на себя!
— Ну, спасибо! Давай теперь я тебя расписывать начну. Будет как в той басне: «Кукушка хвалит петуха за то, что хвалит он кукушку».
И он напомнил про случай, когда два Николая — Свешников и Михайленко — проникли в тыл противника. Их всего двое, а немцев — куча. Застали тех врасплох, положили всех на месте. Потом сами удивлялись: как с ними справились?
Чумакову же и, кроме наплавного моста, было чем гордиться. При штурме высоты с отметкой 233,3 он командовал отделением. Едва взяли первую траншею, как гитлеровцы побежали. Тогда-то его отделение и «подставило ножку» им — преградило отход, отрезало от своих.
Бойцы Чумакова ударили из автоматов по выходам и ходам сообщения. Гитлеровцам ничего не оставалось, как полезть напролом. А у Степана в тот самый момент, будто назло, заело затвор. Встал напротив него немецкий офицер, всадил в Степанову грудь три пули подряд. Смотрит — русский как ни в чем не бывало продолжает возиться со своим оружием. Догадался про надежный нагрудник, прицелился в лицо. Да опередил Таранов фашиста — срезал меткой пулей.
Бойцы отделения Чумакова обнаружили вход в подземелье. Спускаться туда было рискованно, потому что засели там старшие чины эсэсовцев. Степан первым распахнул массивные двери и проник в убежище фашистов. За ним — товарищи. Яркий свет от аккумуляторов ослепил их. Еще ничего не видя, они подняли над собой гранаты:
— Сдавайтесь!
Ошеломленные эсэсовцы побросали оружие. Причем, с такой поспешностью, словно услыхали не крик русских, а глас божий, в который так веровали. Может, им показалось, что пришло возмездие? Та самая минута, когда надо держать ответ за свои злодеяния.
Чумаков расставил часовых у дверей, за которыми находились уже обезоруженные немцы, и послал красноармейца доложить командиру обо всем. Сам остался с фашистами. Как злобно они глядели на него! Не было в них теперь ни малейшей покорности. Наверное, ругали себя: они, потомки немецких рыцарей, испугались какого-то мальчишку! До чего ж у них надменные лица и холодные глаза…
За ту операцию Степана Чумакова наградили орденом Отечественной войны первой степени. Медали у него уже были.
Когда он воевал, награды приходилось прятать в вещмешке. Там же хранился учебник по истории ВКП(б). С ним молодой коммунист ни при каких обстоятельствах не расставался. Стоило улучить момент, как начинал перелистывать книгу.
Батальон капитана Ярченко остановился в районе Мяклово, где намечался прорыв немецкой обороны. Туда направлялись полчища фашистов на выручку витебской группировке.
— Надо помочь нашим переправиться через Лучесу, захватить плацдарм на том берегу и удержать его, — сказал комсомольцам командир саперной роты. — Сперва применим наше верное оружие — мины и малозаметные препятствия в виде спиралей Бруно. Ну а дальше, как пойдет. Возможно, придется огонька подсыпать пулеметного…
— На огонек мы нескупые, — отозвался сержант Чумаков. — И «сюрпризов» всяких наставим!
Пулеметчик Михайленко озабоченно оглядел свое хозяйство.
— Мне бы патронов побольше, товарищ капитан, — обратился он к ротному. — Тогда б мы дали фрицам прикурить…
— Не говори «гоп», пока не перепрыгнули. Я имею в виду Лучесу.
— Лучесу? Уж Днепр перепрыгнули, а эту речку…
— Ладно, посмотрим. Только имейте в виду: совершать прыжки вам придется в ином направлении, лично вам. Пойдете с Чумаковым в сторону Гусино к Николаю Петровичу. Доложите, что мы прибыли к месту назначения. Ждем его дополнительных распоряжений. На обратном пути проводите транспорт с имуществом для нашей роты. Отправляйтесь сейчас же. Все понятно?
Степан Чумаков и Николай Михайленко переглянулись.
— Так точно, товарищ капитан!
До командного пункта комбата — больше двух километров. Шли по компасу, один за другим. Впереди — Степан. Снег похрустывал под ногами. То и дело попадались обледенелые кочки, припорошенные сверху снежной крупой. Натыкаясь на них, саперы шарахались в стороны: а вдруг это замаскированные снаряды?
Ночь была до того темна, что и сугробы не казались такими уж белыми. Равнина походила на застиранную скатерть, мятую, неряшливую. И как жалкие попытки хозяев хоть как-то украсить стол, накрытый этой скатертью, торчали нелепые прутья кустарника. Их приходилось больше всего опасаться. Неровен час, выскочат из кустов враги, нападут.
Вперемежку с болотными кочками — мины нажимного и натяжного действия. Чумаков осторожно перерезал тонюсенький проводок, прицепленный к колышку. Одну обезвредил, вторую. Э, да сколько их тут! Дальше пришлось просто обозначать мины, чтобы предупредить своих. Разминировать все некогда.
Неожиданно враги напомнили о себе: стали рваться тяжелые снаряды. Степан сразу упал, втиснулся в снег насколько можно было. И услышал, как вскрикнул Николай. Не иначе — задели осколки. Взглянул, а тот скорчился, обхватил руками живот.
Подскочил к товарищу.
— Микола. Что ты?..
— Плохо, Степа. Под ложечку угодило…
— Эх, не повезло!
Приподнял его. Но раненый шагу не мог ступить. Тут же осел вниз, застонал. Степан перевязал Николая, взял на закорки. Потащил. Тяжелый, однако. Вот уж не предполагал, что в нем столько килограммов. На вид-то вроде сухонький, подтянутый.
— Недалеко уж, Микола, — успокаивал он товарища. — Дойдем. Очень больно, да?
— Ничего…
Какой там ничего — еле дышит. Не сознается только. Понимает: нести его Степану не так-то просто. Чем дальше, тем ощутимее тяжесть. И почему-то промок воротничок Степановой гимнастерки, липнет к шее. Да это же кровь! Кровь Николая… Пришлось остановиться, снова делать перевязку.
— Ты только потерпи, Микола!
— Терплю…
Двинулись дальше. Каждый шаг давался с большим трудом. Ноги Степана не подчинялись ему, отказывались идти. Казалось, они увязают в зыбкой трясине. Может, в самом деле болото? Так оно и есть. Сырость, ненадежная почва — нечто вроде студня. Надо обходить гиблые места. Лишние усилия…
— Степа!
— Ну?
— Оставь меня…
— Додумался!
— Прошу тебя, оставь!
— Да замолчи ты!
— Оба пропадем…
Рассвело. Ярченко посмотрел в бинокль. Никак его бойцы? Один другого тащит.
— Санитаров с носилками! — крикнул капитан.
Тяжело раненного Михайленко унесли. Чумакову помогли снять окровавленную одежду. Был он очень бледен, и никто не сомневался, что это от потери крови. Врач Алешина долго осматривала Степана, искала рану.
— Что-нибудь серьезное? — спросил Ярченко.
Она развела руками.
— Совсем ничего!
— Не может быть!
— Говорю вам: ни единой царапины. Лишь контужен.
Чумаков, который только теперь понял их опасения, заявил:
— Да я ж нормально себя чувствую.
Однако ему не поверили. Тем более что вещмешок его был продырявлен.
— Как же так случилось? — волновался Ярченко.
— С рукзаком-то? — хмыкнул Степан. — Понятия не имею.
Он упорно называл свой вещмешок «рукзаком», и комбат обязательно поправил бы его, как делал не раз, но сейчас случай был очень уж странный. Не до правильного произношения. Чумаков, тоже заинтригованный, принялся перетрясать вещи, которые брал с собой. Пара белья, кусок мыла, зубная щетка, учебник по истории партии…
Ну и ну! Книга насквозь пробита. Все страницы, как есть, от корки до корки. Вот, значит, куда угодил осколок фашистского снаряда. Пропорол учебник, да и застрял в вещмешке — видно, потерял силу.
— То-то мне спину припекало, — поежился Степан.
Алешина смотрела на него во все глаза.
— Неужели не услышал? — поразилась она.
— Не до того было.
— Спас тебя учебник-то.
— Так я же счастливый!
— Да, твое счастье, — согласился с ним Ярченко.
Зимние морозы накрепко сковали Лучесу. Игривая река присмирела под ледяной броней, будто затаилась до весны. Примолк и хуторок на заснеженном берегу — дом отдыха, гостеприимно принимавший людей в довоенные годы. Тогда здесь перекликалось их многоголосое эхо. Теперь сутками не смолкает канонада: наступают войска нашей 33-й армии.
Трещит лед на реке под снарядами, в пробоинах — темная студеная вода. Чтобы нашим войскам занять плацдарм на противоположном берегу, нужна переправа, такая, которая выдержала бы тяжелые танки.
— Майор Солдатенков! — позвал командир бригады. — Проверьте и доложите, цел ли мост.
Тот проверил. И доложил, что мост взорван. Значит, новый возводить. Прямо под огнем вражеской артиллерии. А какова глубина и ширина реки?
Определить это предстояло разведчикам четвертого и пятого батальонов под командованием лейтенанта Курышева. Одну из групп возглавил сержант Федоренко, парень атлетического сложения с мягким детским пушком над верхней губой. Пулеметная очередь настигла его на нейтральной полосе. Тяжело осел он, скривились в горестном недоумении губы. Кровь. И жгучая боль в позвоночнике. Приподняться невозможно. Крикнул лежа:
— Кофанов! Делай замеры!
Все также рвались мины. Трещали пулеметы. И все же удалось Кофанову измерить ширину Лучесы — сорок два метра. Теперь узнать, глубока ли. Но лодка перевернулась, сам Кофанов едва не пошел ко дну. Однако не с его характером отступать. Человек он упрямый, пока до конца дело не довел, на берег не вылез.
Все, из чего предстояло строить мост, заготавливали в километре от шоссе, переносили к месту будущей переправы. Работа шла медленно, потому что снаряды и мины изрыли подходы к реке. Того гляди оступишься, в воронку угодишь.
Старший сержант Хачиньян укладывал прогоны. Когда рядом грохнул снаряд, взрывной волной сбросило его в образовавшуюся прорубь. Обсушиваться-то некогда. Ну и работал в мокрой одежде, покрытой ледяной коркой, пока ребята не прогнали греться.
Ефрейтор Виданов, красноармейцы Чепа и Мирошников, подрубая лед, устанавливали на дне реки рамные опоры для моста.
И вот переправа готова. Но враг усилил огонь. Его артиллеристы били по мосту. Прямым попаданием выбило две стойки средней опоры. Вышли из строя два пролета. За ночь саперы починили мост. А на рассвете противник снова разрушил его. Пять раз пришлось ремонтировать в щепки раскрошенный настил, восстанавливать опоры. Наконец, решили взять гитлеровцев хитростью: вырыли глубокую яму и начали стучать возле нее. Немцы тотчас перенесли огонь сюда.
Тем временем комсомольцы построили мост в другом месте. Погилько и Егоров, по указанию майора Солдатенкова, провели понтоны меж опор прежнего, частично сохранившегося моста. По нему-то и переправилась легкая артиллерия, отогнала от берега опешивших фашистов и заняла плацдарм. Пока шел бой за расширение плацдарма, комсомольцы соорудили более мощную переправу. Пошли через Лучесу танки, самоходки, войска 33-й армии.
Степан Чумаков — южанин. Степан Мокшин — северянин. Свела их судьба на Западном фронте, и стали они друзьями. Одного роста, коренастые, тот и другой круглолицые. Похожи друг на друга, как братья. Только первый Степан из тех, про кого говорят «рубаха-парень», бесхитростен и откровенен, а друг его немного «себе на уме». Открывать душу первому встречному не спешил, но если уж доверялся, то полностью.
Стоит Чумакову вспылить из-за чего-нибудь, как Мокшин успокаивает его:
— Ты не кипятись.
— Да не могу я!
— Обидишь человека, потом сам изведешься.
— А что он лезет ко мне! Сейчас я ему все выскажу…
— Подожди. Считай в уме: «Один, два, три, четыре» и так далее.
— Зачем?
— Сначала посчитай, тогда объясню.
Чумаков добросовестно вел счет и незаметно для себя утихомиривался. Уже мог без горячки разобраться в обиде. Почти всегда выходило так, что и он виноват тоже. А ведь чуть-чуть не сорвался, не наговорил товарищу лишнего. Спасибо Мокшину.
— Хитрый ты, — посмеивался над ним Чумаков.
Тот поправлял его:
— Я не хитрый, я рассудительный.
Даже письма друзей разительно отличались. У Чумакова они отрывистые, никакой последовательности в изложении событий, и почерк прыгающий, торопливый. Попробуй разберись, что он накорябает! Каллиграфия Мокшина — безукоризненная. Аккуратные, буква к букве подогнанные строчки. Писал он обстоятельно и много.
Собственно, это и определило служебное положение Степана Мокшина в бригаде. Начальник штаба комсомольского соединения майор Гусаров обязал его, лейтенанта, заниматься канцелярскими делами. Временно, конечно.
Сначала он огорчился. Такая горячая пора, а он должен корпеть за столом над бумагами! Но оказалось, что напрасно тревожился. Рассиживаться было некогда. Его посылали то в одно подразделение, то в другое, прямо на передовую. Скажем, выполняют саперы задание, и он тут же. Отправляются разведчики в тыл врага, и он с ними.
Потому что именно Мокшин описывал подвиги комсомольцев, чья слава гремела на фронте. А для этого нужно было все знать, все видеть самому.
Спал он мало. Все размышлял ночами над боевыми донесениями, над докладами для командования. Перебирал бумаги, припоминал людей, которые перечислялись в них.
Составляя донесение или информацию о боевых действиях саперов за неделю, Мокшин всегда ясно представлял себе тех, о ком писал. Полнее и ярче старался обрисовать боевые эпизоды, подробнее — комсомольские дела. Это ведь было не что иное, как героическая летопись истории комсомола. Чтобы потомки прочитали и поняли, какой ценой отстаивали свободу отцы.
Да и тогда автор тех строк, при всей своей уравновешенности, не мог выводить их спокойно. Вставал, поправлял фитиль лампы и начинал ходить по скрипящим половицам. Изредка произносил:
— Ай да Чумаков!
— Ну и Шура Зайцева!
— А Ярченко-то, Ярченко!
Он переживал за всех так, словно сам полз, обдирая ладони; тащил на себе товарища, задыхаясь; выискивал в земле мины с их опасными усиками. И опять присаживался к столу, макал перо в чернильницу. Ночью писал, днем кочевал по батальонам и ротам. Хоть в ливень, хоть в пургу.
Считалось, что в конце зимы и начале весны 1944 года бригада отдыхает. Но круглосуточные занятия при любой погоде лишь условно можно было назвать отдыхом. Комсомольцы готовились к новым боям.
В марте командование комсомольской бригадой принял полковник Бочаров. Почти в то же время политотдел возглавил подполковник Носенко. Его помощником по комсомольской работе по-прежнему был общий любимец сначала полка, затем бригады Холодов.
Перед майским праздником международной солидарности трудящихся подводились итоги боевой и политической подготовки. Впереди оказался первый батальон.
В честь праздника состоялся торжественный митинг. Представитель Белорусского военного округа вручил бригаде Красное Знамя, а также Почетную грамоту Президиума Верховного Совета СССР.
Наград было много. Командование не оставляло ни один подвиг незамеченным. А Иванчикову даже предоставили шестидневный отпуск.
Это же незабываемое событие в его жизни!
Какая радость у всех Иванчиковых! У матери, у отца… Подумать только: война еще не кончилась, а их сын дома гостит. И шли к нему родители сверстников, с которыми три года назад отправился добровольцем в комсомольский полк. Расспрашивали о своих сыновьях, интересовались.
— За какие же заслуги отпуск тебе дали, Сереженька?
Он улыбался, отмалчивался.
Лишь после парада на Красной площади в честь победы над фашистами родные и близкие Сергея Иванчикова узнали, что в том 1944 году он спас командира батальона.