1

Рота старшего лейтенанта Клушкина готовилась к штурму высоты 199,0.

С высоты были видны подступы к Орше. А от Орши ведут железнодорожные линии: прямо — на Минск, влево — на Могилев и Осиповичи, вправо — на Витебск, как раз туда, где немецкое командование завязало тугие оборонительные узлы. Там сосредоточились несколько армий под общим названием — группа «Центр». Гитлер поставил перед группой две задачи: первая — сделать новый рывок на Москву, вторая, на случай осечки, — удержать оборонительные рубежи на территории Белоруссии с таким усердием, с каким удерживали бы их в самой Германии. Бобруйск, Могилев, Витебск и Орша — как бы вершина белорусского выступа. А высота 199,0 с деревней Старая Тухиня — вроде заслона на подступах к Орше…

— Иван Михайлович, познакомьте меня с обстановкой, — попросила Зайцева Шура, батальонный санинструктор.

Ротный был чем-то озабочен и не сразу понял, что обращаются к нему. Потом, видно, до него дошло. Он рассеянно взглянул на девушку.

— А?..

— Хочу знать точно, как и когда начнется бой, — твердо повторила она. — Не очень-то вы информируете нас, медиков…

— Ну что вы, Шура! — галантно произнес он. — Мы для вас всегда рады стараться!

Зайцева нахмурила тонкие брови.

— А нельзя ближе к делу? — И сама растерялась от собственной настойчивости.

Однако именно это понравилось в ней лейтенанту. Деловая девушка, не из тех, кому все хиханьки да хаханьки. И он рассказал ей о предстоящих задачах роты.

Шура слушала, склонив светловолосую голову набок, сузив глаза, обрамленные длинными ресницами.

Подошла Алешина, откинула со лба прядку волос. Кивнула ротному.

— A-а, Клавдия Васильевна! — обрадовалась девушка.

— Здравствуй, Шурочка! Как вы тут живете-поживаете?

— Здравствуйте. Живем хорошо, праздника ждем.

— А где девочки из других батальонов? — спросила Клавдия Васильевна.

— Да вон они, ваши девочки, — сказал старший лейтенант Клушкин и позвал их: — Сюда! Сюда!

Они подбежали, защебетали. Движения быстрые, голоса, как колокольчики.

— Ой, неужели опоздали?

— На четыре минуты, — строго сказала Алешина, но тут же улыбнулась.

Как на них, звонкоголосых, сердиться? Небось и нарядно одеться хочется, и потанцевать — юные же совсем. А приходится бинты засохшие от ран отрывать, стоны слушать. Такая она — война. Целое поколение перешагнуло через свою юность.

Клавдия Васильевна провела инструктаж младшего медицинского персонала первого, третьего и четвертого батальонов, которым предстояло участвовать в штурме высоты. Объяснила, кто и где будет находиться, куда эвакуировать раненых.

Бой должен был начаться на рассвете 21 октября. Первой ударит артиллерия 31-й армии, без нее теперь саперы шагу не делали.

Конечно, Шуре Зайцевой сложно было разобраться во всех тонкостях военного искусства. Но она каким-то чутьем предугадывала возможные неожиданные повороты в ходе сражения за высоту и деревню Старая Тухиня. Так, по крайней мере, ей казалось. И, понятно, хотелось проверить, как оно будет на самом деле.

Все давно затихли, успокоились. Шура тоже лежала, не ворочаясь. Однако глаза ее были открыты. Вспоминалась почему-то всякая чепуха, упрямо сбивала мысли об атаке. Когда она ходила еще в детсад, подарили ей на день рождения котенка, Черныша. Лакать из блюдечка он не умел, признавал только соску. Сосал, причмокивая, с удовольствием — ну прямо как ребенок. Уж и вырос потом, а все соску просил. Господи, ну при чем здесь Черныш? О чем она думает…

— Маша, ты спишь? — тихонько окликнула Зайцева фельдшера Самборскую.

— Не спится, — отозвалась та. — Думы разные.

— Вот и у меня.

— А у тебя о чем?

— Да так… О котенке.

— О котенке? — удивилась Самборская. Слышно было, как она приподнялась. — Ну, знаешь, в твоем возрасте я больше про любовь думала.

— Какая сейчас может быть любовь!

— Ну, не скажи. Про Оксану и Павла Черкасова слыхала? То-то же. Человеку нельзя без любви. Чтобы что-то или кого-то защищать, надо любить. Любить Родину, за которую мы сражаемся…

— Пожалуй, ты права.

— Так ведь на опыте проверено, милая. Без любви мы бы не побеждали.

Они помолчали. Через некоторое время Шура шепотом позвала приятельницу.

— Послушай, у тебя была настоящая любовь? Ну чтобы один раз и навсегда?

— Она у меня и сейчас есть.

— А у меня нет…

— Разве тебе никто не нравится у нас в полку? Такие ребята! Почему ты не позволяешь ухаживать за тобой?

— Еще не хватало!

— Ты очень сурова, Шура.

— Я стараюсь быть мужественной.

— Женщина должна быть женственной, а не мужественной. Даже на войне. Вот смотрят на нас наши ребята и защитить им всех женщин хочется. Понимаешь?

— И мы их защищаем. Раненых с поля боя выносим!

— Все так, милая. Но не надо подчеркивать свою силу, преувеличивать ее. Женщине среди мужчин легко огрубеть. Курить начнет, ругаться… А потом обижается, что не считаются с ней. Да как же с такой можно считаться?

— Расскажи о твоей любви, а?

— Не умею. Хочешь расскажу о любви поэта? Его стихотворение прочитаю.

— А ты наизусть помнишь?

— Конечно.

Самборская зашевелилась, видно, устраивалась поудобнее. Потом послышался ее голос, изменившийся до неузнаваемости:

— Красиво как, — вздохнула в темноте Зайцева. — Грустное стихотворение. И почему только она его не простила…

— Кто?

— Ну та, к которой поэт обращается. Надо уметь прощать, правда?

— Ты сама-то умеешь?

— Не знаю…

Они бы так всю ночь проговорили, если бы не сонное бормотание третьей обитательницы комнатки.

— Полуночницы… Когда вы уйметесь? Не дадут человеку выспаться…

И в самом деле, пора спать. Завтра — штурм.

2

Огневые позиции артиллерийских батарей озарились вспышками. Загремели орудия. Начался бой. Саперы трех батальонов, разведчики и курсанты учебной роты сосредоточились на исходных рубежах и ждали сигнала.

Как только канонада оборвалась, в небе вспыхнули три зеленые ракеты. Комсомольские подразделения двинулись вперед. Цепь за цепью, цепь за цепью, сметая на своем пути заграждения, обезвреживая мины.

Обнаружив саперов, противник открыл огонь из всех видов орудий, старался остановить штурмовиков. Но не тут-то было. Батальоны продвигались вперед — словно катилась по склону неудержимая лавина.

Враг потеснен в самом центре опорного пункта. Понеся большие потери, он попятился. Но успел бросить подкрепление на фланги.

Двинулись в контратаку «тигры» и «фердинанды» — тяжелые танки с непробиваемой лобовой броней — и мощные самоходные орудия. Стало ясно, что фашисты вознамерились окружить штурмовые отряды комсомольской бригады.

Они ударили в затылок и с обеих сторон. Падали пробитые вражескими пулями комсомольцы, то один, то другой. Уже ранен командир роты старший лейтенант Клушкин. Склонилась над ним Шура Зайцева. Неужели это она слушала вчера лирические стихи, готова была плакать над любовью поэта? Сейчас девичьи губы сжаты, в глазах — лихорадочный блеск. Ненависть опалила ее. Гибнут боевые товарищи. Как спасти их? Только Шура перебинтовала Клушкина, как сообщили: контужен его незаменимый помощник Коля Клец. И оба не уходят с поля боя. Раненые сражаются.

Враг напирал. Все больше убитых и раненых. Так ведь никого в живых не останется. Но нет, не истребить комсомольскую бригаду задумали враги, а окружить ее.

Кольцо вот-вот сомкнется. И потому фашисты уже не бьют наповал, не торопятся решать участь «особых солдат особого соединения». Гитлеровское командование заинтересовано в том, чтобы сдалась «Стальная дивизия».

Попавшим в беду саперам-штурмовикам помогали части 251-й стрелковой дивизии 31-й армии. В полдень того же дня первый и третий батальоны сокрушили оборону противника и заняли высоту 199,0. Четвертый батальон и учебная рота нанесли удар врагам, которые окопались на окраинах Старой Тухани и еще двух населенных пунктов.

3

Ударные группы боевых машин сосредоточились в лесах и перелесках. Но двинуться вперед танкисты не могли: долина и подступы к высоте усеяны ранеными. Одни жалобно стонут, другие молчат — совсем ослабели. А над ними свистят пули.

Тогда санинструктор батальона Шура Зайцева пошла прямо на минное поле. Медицинскими ножницами она перерезала шпагат и проволоку у мин натяжного действия. Делала проходы, обозначала их знаками. Чем ей это грозило самой, старалась не думать. Неопытна, плохо в минах разбирается. Так ведь опытным не подняться — кровью исходят… Кто же, если не она? Когда же, если не сейчас? Авось повезет. Не тронет мина, как не тронула пуля.

Раздался взрыв. Вонзились осколки в тело. До чего же больно… Однако жива ведь? Значит, надо действовать. Сделала себе перевязку и крикнула раненым:

— Ползите в траншею!

Раненые зашевелились, приободрились. Шура показала, какого направления придерживаться. Им нужно лежать на дне окопа до тех пор, пока не пройдут над ними свои танки. Иначе подавят.

Но не могли все добраться до убежища — некоторые вовсе обессилели. Тогда Шура, сама раненная, стала перетаскивать их по одному. Продвигалась с тяжелой ношей медленно, сантиметр за сантиметром одолевала.

— Ой, сестричка, ноги отнимаются!

— Потерпи немножко… Вылечат врачи твои ноги…

Она уговаривала их, как детей малых. И, удивительное дело, закаленные, обстрелянные ребята с детским простодушием верили в то, что слышали от нее. Успокаивались. Раз Шура Зайцева рядом, значит, все будет хорошо.

— Танкисты, вперед! — крикнула она.

Никого из наших танки задеть уже не могут. Путь свободен.

И боевые машины ринулись вперед. Подминали под себя вражеские орудия и пулеметы, разгоняли фашистов. Кольцо окружения было разорвано. Почти безостановочно пошли танки на Минск, взламывая оборонительную линию неприятеля: Бобруйск — Витебск.

Разогнавшись, танковый корпус врезался в гущу гитлеровских войск группы «Центр», уничтожение которой предопределяло освобождение Белоруссии, Прибалтики, Польши.

В канун двадцатипятилетия комсомола в Первую штурмовую инженерно-саперную бригаду доставили телеграмму. В ней командующий фронтом генерал армии Соколовский благодарил всех, кто участвовал в штурме высоты 199,0 и освобождении прилегающих к ней населенных пунктов. Наиболее отличившиеся получили ордена и медали. Клавдия Васильевна Алешина тепло поздравила Шуру Зайцеву.

— Шурочка! Орден Красной Звезды заслужила!

«Вот так санинструктор у нас, — переговаривались между собой ребята. — Такую дивчину беречь надо. Настоящий товарищ!»

А «настоящий товарищ» краснела и старательно хмурила тонкие брови. Она по-прежнему считала, что должна казаться суровой, раз уж попала в необычные условия, где люди стреляют друг в друга и даже убивают насмерть.