1

После боя проверяли по спискам, кто в строю, а кто выбыл по ранению. Были и убитые… Бирюков, Лазарев, Щербина, Храмов… Да разве только они? Анатолий Греков пропал без вести.

— В начале атаки видел его, — докладывал начальник штаба Панкратов. — Неужели к гитлеровцам в лапы попал?

— Не мог комсомолец сдаться врагам, — отчеканил Белоконь. Жесткие складки прорезались у его рта. — Никогда не поверю. Ищите, Лев Иванович. Он где-нибудь в траншеях или в ходах сообщения, не иначе.

Панкратов организовал несколько групп для поиска, послал их в разных направлениях, чтобы все осмотреть. Пошел сам. Пошел и не вернулся. Куда, спрашивается, девался? Теперь уже искали двоих: Грекова и Панкратова. Оба как в воду канули.

Исчезновение начальника штаба батальона взбудоражило всю бригаду. Высказывали предположения, строили догадки.

— Где же он? — в который уж раз задавал вопрос себе и другим комбриг. — Не могли ведь его немцы схватить средь бела дня. Да еще на нашей стороне! Как вы думаете, Федор Наумович?

— Конечно, нет!

Комбат пожимал плечами, раздражался:

— Фантастика! Все обыскали, все осмотрели… Провалился он, что ли?

— Может, и правда провалился? Ловушек-то сколько эсэсовцы понастроили! Надо в подземелье спуститься, ходы и выходы проверить.

И ведь отыскали. В глубоком колодце, к счастью, сухом. В противном случае начальник штаба и в самом деле бы «канул в воду». Едва его подняли на поверхность, сразу спросил:

— А Греков?

— Грекова не нашли.

— Давайте искать.

— Да вы в себя придите сначала! Передохните хоть!

— Некогда. Грекову, может быть, очень плохо…

Когда началась атака, Анатолий Греков шагал, не сгибаясь даже под пулеметным огнем. Не остерегался. И поплатился за это. Упал сзади вражеский снаряд. Осколки его, точно гвозди, прибили к земле Грекова. Сгоряча он рванулся, хотел на ноги встать. Не тут-то было. Крикнуть и то не смог. Ему казалось, что кричит, а на самом деле только шептал. Никто шепота не услышал.

Он то приходил в сознание, то терял его. Стоило мыслям немного проясниться, как начинал соображать, что надо ползти. А куда? Где свои, где враги — ничего не поймешь. Не хватало еще в траншею к немцам пожаловать. Самому!

Боли он почему-то не чувствовал. Просто тело стало чужим, постепенно немело. Лежал беспомощный. Время тянулось бесконечно. Но должна же когда-нибудь кончиться ночь! Верил он, что утром найдет выход из положения. Может, свои подберут…

Взошло солнце. Греков решил ползти навстречу ему. Стиснул зубы, уперся локтями. Дернулся — и пронзительная боль опрокинула его. Он опять потерял сознание. Ничего не видел и не слышал.

Между тем через поле, где он уткнулся в траву, прошло стрелковое подразделение. Санитары подобрали раненых, отправили в тыл. Потормошили Грекова — недвижим. И до того бледен, что последние сомнения рассеялись: умер, похоронная команда о нем позаботится.

Очнулся он, а рядом мертвые. Совсем близко от него, раньше их тут не было. Понял, что санитары подтащили, и его за убитого приняли. Жутко стало. Ведь если он снова забудется, могут и похоронить. Зароют, тогда уж не выбраться из могилы.

Шевелиться уже не пытался — экономил силы. Целиком положился на волю случая. Весь день изнемогал от жажды. Комары и мухи донимали. Ни пристукнуть назойливых насекомых, ни отмахнуться от них. Шевелил мускулами лица, чтобы согнать, гримасничал. Одолевают и все, спасу нет. Вцепился пальцами в трещину земли, напрягся. Надо двигаться. Другого выхода нет.

Сразу же сделалось дурно. Однако уловил скрежет железа, нарастающий гул. Усилием воли заставил себя открыть глаза.

Танки! Головной мчится на него. Миг — и растолчет, смешает с землей. В последнюю секунду танк резко скрипнул гусеницами, свернул в сторону и встал. Из люка выглянул танкист. Позвал товарищей. Они склонились над Грековым.

— Из комсомольской бригады парень. Ишь, и не слышно, как дышит. Захватим с собой, отправим в санчасть.

Его увезли в деревню Гнездилово, неподалеку от Спас-Деменска, где располагалась санитарная часть 23-й гвардейской танковой бригады.

2

На участке вяло перестреливались. Полковник Петров взял бинокль и вышел на опушку леса. Его сопровождали офицеры.

— Побеседуем на чистом воздухе, — предложил он им. — Перед нами высота двести сорок четыре три десятых, так? Рядом с ней деревня Матвеевщина. Это единый и, как воображают гитлеровцы, непреодолимый барьер на подступах к Ельне. Наша бригада наступает в полосе шестьдесят второй стрелковой дивизии.

Комбриг охарактеризовал задачу в деталях. Главную роль в ее решении предстояло сыграть третьему батальону.

— Учтите, — предупредил Петров, — штурм начнется не ночью, как на той высоте, а утром. На внезапность рассчитывать нечего, потому что противник наверняка извлек урок из предыдущей атаки. Так что сумерки нам ни к чему.

Гитлеровцы были начеку. Им теперь днем и ночью мерещилась наша «Стальная дивизия». Окрестив так сводный комсомольский батальон, они о нем по всей Германии раструбили и уж, конечно, сочиняли сказки на фронте. Артиллеристы не отлучались от орудий и минометов ни на минуту. Будто суслики, торчали на открытых позициях наблюдатели, глазели через маскировочные сетки. Не идут ли красноармейцы в атаку?

Без единого выстрела проникли в тыл врага разведчики во главе с лейтенантом Олейниковым и сержантом Иванчиковым. Они и доложили про бдительных наблюдателей командиру батальона.

Земляки Иванчикова донбасовцы Барлит, Громак, Чумаков, Шурубенко, Тарасевич снова облачились в боевые доспехи — в непробиваемые каски и бронированные нагрудники. Заместитель командира третьего батальона по политической части Хорунженко посмотрел, как ловко они это делают, и спросил:

— Как настроение перед штурмом?

— В норме, Николай Григорьевич, — отозвался Иванчиков и тут же смутился: фамильярно у него получилось.

— Можно и так, дружище, — успокоил его замполит. — Так, по имени, теплее, верно? Растянуть бы сейчас гармонь, да противник может засечь, артогнем накроет.

— На Кавказе бы сыграли, — вставил Чумаков.

— Ну, там другое дело! — оживился Хорунженко. — В горах трудно запеленговать. Помните молодежную делегацию Грузии? Патефонов тогда навезли, книг. И гармони. Растянул я меха одной из них, а в горах такое эхо грянуло, что врагам показалось: за каждым пригорком русская гармонь играет…

Играл он тогда «Давай закурим» и «Землянку».

Так они и ходят по сей день рядом со смертью. Война проклятая…

— Хоть бы потихоньку сыграть, — мечтательно произнес Тарасевич. — «Синий платочек» бы.

— Артиллерия нам аккомпанировать будет, — рассмеялся замполит. — Бог войны! Чем не музыка?

— На «бога» надейся, сам не плошай, — заметил Иванчиков.

— Верно, Сережа! В бою плошать — другим мешать.

3

За спиной саперов раздался оглушительный гром орудий.

— Шагом марш!

Лейтенанты Куприянюк, Олейников и Кияшко повели взводы к высоте. Капитан Хорунженко возглавил третью роту, которая двинулась на Матвеевщину. Ведь высота и Матвеевщина — общий узел сопротивления гитлеровцев.

Цепь за цепью поднимались в гору, карабкались по склонам. Лейтенанты торопили солдат.

— Быстро! Быстро!

— Бейлин, поднажми, — подгонял капитан Маслюк.

— Вперед! — призывал весело капитан Хорунженко. Он был жизнерадостный человек, никогда не унывал.

Наша артиллерия стреляла близко. «Р-рр!», «р-рр» — словно ревела. Огонь. Дым. И густющая пыль. Не успела она осесть на землю, грянуло «ура». Гитлеровцы заметались, как караси на горячей сковородке.

— Сержант Беляев! — позвал Хорунженко. — Догоняйте!

Фашисты и в самом деле дали стрекача. Отделение Беляева перехватило их. То тут, то там швыряли беглецы оружие на землю — сдавались. Напрасно орал на них офицер, они больше не подчинялись ему. Тогда он принялся палить в своих.

— Ах, подонок! — возмутился ефрейтор Драган и прикончил его.

Отделение Иванчикова оказалось в самой гуще столпившихся гитлеровцев. Те прятались за кочки, кое-кто строчил из автомата по атакующим.

— Сергей, берегись! — крикнул Ваня Громак.

Обернулся тот и чуть не наткнулся на дуло пистолета. Гитлеровец прищурил один глаз, спустил курок. Пуля скользнула по щитку на груди Иванчикова.

Тяжеловесный «вальтер» выпал из рук ошеломленного немца. Он бессмысленно таращился, голова его запрокидывалась к небу.

— О-о!

Фуражка с эмблемой хищника покатилась под уклон.

Саперы рвали вражеские укрепления. Блокировали доты. Сметали заграждения. До Матвеевщины — рукой подать. Но подступиться к ней не просто: там рокочут автоматы, мелькают немецкие каски. Рота, которую вел Хорунженко, оказалась в затруднительном положении.

— Третья, короткой перебежкой! — подал он команду. — Михайленко, поддержать с фланга.

Николай Михайленко устроился с пулеметом у бугра, нажал на спуск. Длинными очередями он сбивал врагов, короткими доканчивал их.

Рота сблизилась с противником. Началась рукопашная. А Хорунженко хлопнул по плечу своего пулеметчика.

— Ай да молодец! Не запорожец, часом?

— Запорожец, товарищ капитан. Из Константиновки.

— Здорово действовал.

Неожиданно обнаружилось, что исчез пулеметчик Свешников. Где бы ему быть? Хорунженко встревоженно огляделся. Что такое? Группа немецких солдат и офицеров с поднятыми руками. Стоят, не шелохнутся. А Свешников за пулеметом лежит, глаз не спускает с капитулирующих. Много он немцев уложил. Хотели в плен его взять, да пришлось самим сдаваться.

Четырнадцать гитлеровцев разоружили Чумаков, Белоусов, Кузьменко и Маматкаримов, девятнадцать — Драган и Гриценко. Не отстали от них Калашников, Кривонос и Мельников. Громак несколько точек огневых ликвидировал, до дюжины фашистов застрелил. Четыре огневые точки заставили замолчать Барлит и Проценко. Смаилов, так тот расправился со всеми, кто обслуживал шестиствольный миномет, офицера пленного привел.

Высоту 244,3 и деревню Матвеевщина взяли с ходу. Очистили путь к Ельне.

Но было о чем горевать комсомольцам — погиб их жизнерадостный замполит Хорунженко. Подняли его и понесли в тихий уголок. Прибежали Холодов, Кушкис, Демин. Достали из карманчика партийный билет. Странички слиплись от крови. На лицевой обложке: «Член Всесоюзной Коммунистической партии большевиков. Партийный билет № 3376676». Под ребро ударила вражеская пуля замполита. Так что заградительный щиток не помог — на груди он…

Похоронили Николая Григорьевича Хорунженко на той самой высоте, которую отвоевал он у врага. Стоит там и поныне на гранитном пьедестале гранитный воин с автоматом — памятник ветеранам минувшей войны. Далеко его видно.