Пока саперы 64-й комсомольской бригады сопровождали наши войска по маршруту: Прохладный — Георгиевск — Минеральные Воды — Невинномысск, они сняли в полосе 9-й армии больше шестнадцати с половиной тысяч мин, фугасов и прочих «сюрпризов», построили пятьдесят четыре моста общей протяженностью свыше тысячи двухсот метров.
Война отодвинулась на запад. Таяли на пригретой солнцем земле последние грязные заплатки снега. Проклевывались ярко-зеленые молодые травинки. Приближалась пора, когда пашут, сеют, выгоняют скот на выпасы. А в Северной Осетии, Грозненской области, Кабардино-Балкарии люди еще гибли от случайных взрывов мин, как на фронте. Мирная жизнь налаживалась плохо, потому что почти все мосты были разрушены — через реки, да еще весной, не переберешься. Командование отвело комсомольскую саперную бригаду снова на Терек и Баксан.
В станице Александровской располагался штаб. Сюда и прибыл новый комбриг Павел Александрович Петров. Задание не казалось ему противоестественным: немцев преследуют войска Северо-Кавказского фронта. И саперы могут помочь людям в тылу.
Собрался партийный актив, где заместитель комбрига по политчасти подполковник Соловьев сделал доклад об авангардной роли коммунистов. Выступили Чернышенко, Семин, Блажко, Ивахненко, Нарбиков, Чемаров, Лебедев, Кригель. Как всегда, сделать предстояло много, а времени на это отводилось мало. Забьешь сваи, положишь прогоны, но не успеешь с настилами — и моста нет. По такому незаконченному сооружению не пройдешь и не проедешь.
После собрания Петров сказал в политотделе Демину, Кушкису и Холодову:
— Товарищи, я здесь недавно. Вы — старожилы. Вот и посоветуйте, кому поручить проектирование мостов. Есть у вас кто-нибудь на примете?
— Крышенинников подойдет, — отозвался Демин.
— И Дудник, — добавил Кушкис.
Холодов предложил кандидатуру Пластинина. Инженер-конструктор. До войны в Москве работал.
— Чудесно! — одобрил комбриг. — Всех их мобилизуем.
Ожили берега рек. Терек, Чегем, Урух, Малка — везде закипела работа. Появились свои рационализаторы, даже целая рота во главе со старшим лейтенантом Магажоковым. Под его руководством действовали сварочные агрегаты.
Из рельс делали свайные опоры. Ими даже наращивали короткие деревянные, обжимая с двух сторон, скрепляя болтами. Составная свая доходила до скалистой породы и вставала прочно, словно врастала. Никаким течением реки нельзя было сбить ее.
В середине марта в бригаде чествовали четвертый и пятый батальоны. В газете появился Указ Президиума Верховного Совета КБССР о награждении этих частей почетными грамотами. Почетных грамот и ценных подарков удостоились свыше ста бойцов и командиров, в том числе Петров, Демин, Евтушенко, Лебедев, Алешина. Высоко оценило работу саперов и правительство Северной Осетии.
Через несколько дней тридцать двух активистов комсомольской работы пригласили в политотдел бригады. ЦК ВЛКСМ наградил их почетными грамотами за образцовое выполнение заданий командования. Среди награжденных были Илюша Холодов, Саша Лазарев, Ваня Сонич, Леня Нарбиков, Федя Хилько, Владик Рупчев, Павлик Мурашкин.
Когда Демину доложили, что его хотят видеть два каких-то паренька, он подумал: «В часть проситься будут, не иначе». Ведь постоянно одолевали просьбами зачислить в комсомольскую бригаду. Добровольцев находилось много.
Начальник политотдела бригады встретил дух юношей сдержанно. В гражданском, а приветствуют, как военные. Один, смугловатый, с перевязанным горлом, не говорит — хрипит:
— Давай, Аркаша, ты скажи…
— Простыл, что ли? — поинтересовался Демин у второго, кивнув на первого. У этого ворот рубашки расстегнут, вихры волос, видимо, давно не чесанных, свалялись в косицы. Ничего себе, видик. Ресницы и те почему-то слиплись. Взмахнул ими.
— Мы ведь, товарищ Демин, красноармейцы ваши бывшие. А простыли в телячьем вагоне.
Гуще стал румянец на щеках Демина. Присмотрелся он к паренькам. Предложил:
— Садитесь-ка. И расскажите поподробнее.
Они отстали под Ростовом. Как раз подрывники выполняли задание у острова Зеленый, и у них что-то там заело. А Петя Деревянко и Аркадий Солнышкин вели огонь по противнику с берега. Деревянко — из ручного пулемета, Солнышкин — из винтовки.
Батальон уже отошел. Потом уехали на машине подрывники, которых они прикрывали. Спохватились ребята — своих уже и в помине нет. По железнодорожному мосту движутся на Батайск немцы, со стороны Аксая выходят на дамбу. Кругом враги. В общем, попали в ловушку.
Спрятались оба в кустах, стали советоваться, как быть.
— Надо, Петя, двигаться на восток, — внес предложение Солнышкин.
— Да ведь машины, — сказал Деревянко. — Ты смотри, как пылят.
— Хорошо, что пылят. В пыли-то, может, нас не увидят. Либо за своих примут. А ночью перейдем через линию фронта. Авось разыщем наш комсомольский! На фронте одна часть такая молодежная.
На дорогу они выбираться не стали. Зачем рисковать? Однако и далеко от нее не удалялись, чтобы не заблудиться… Брели и озирались. Заметят облачко пыли — ложатся плашмя на подсохшую жесткую траву, пережидают машину. Пройдет она — снова встают. И так несколько дней подряд. Сперва-то от голода животы подвело, жажда мучала нестерпимо. Потом кое-как приспособились: подкрадутся к крайнему дому в хуторе, ребятишек позовут. Те и напоят, и хлеба вынесут.
Было в степи тихо, хотя где-то недалеко воевали. Изредка по тракту проносились немецкие машины, тарахтели мотоциклы. Невозможно определить, в какой стороне бой, потому что отдаленный гул слышался то там, то здесь, сбивал с толку.
Ковыляли они, как странники — сами себе начальники. Полная свобода действий. А что делать с этой свободой? Ну что они могли одни, без полка? Уже и Тихорецк позади. Машин там скопилось — не сосчитать. Солнышкин и Деревянко шли по жнивью, отдыхали под беспризорными комбайнами. Как-то остановились на заброшенном колхозном току. Набили карманы пшеницей. Полновесные зерна, их бы размолоть да душистый каравай выпечь, пышный, с поджаристой корочкой. Но людям было не до того, они отбивались от наступавших фашистов.
Ребята устроились на свежей соломе. Хоть ночку поспать как следует, совсем измучились. Ток на отшибе, кто сюда заглянет? Вырыли в соломе нору поглубже, залезли в нее и сверху пучком прикрылись. Однако побоялись за документы, закопали их предварительно в ямку. Мало ли что случиться может? Вдруг да нагрянут немцы в сарай.
И ведь точно — нагрянули. Скрипнула дверь. Вошли двое с винтовкой и автоматом. Полопотали, тряхнули коробками со спичками. Поджечь сарай надумали. А перед тем один винтовку плоским штыком вниз опустил и ну пырять в солому.
Ребята наблюдали за немцами с самого начала в специально проделанные для такого случая отверстия. Сейчас штык подвигался к ним. Вот-вот зацепит…
Хлопнули два выстрела. Кто стрелял? В кого? Ничего не понятно. И вдруг голос:
— Вылезайте, хлопцы!
Какой-то мужчина. Черные всклоченные волосы запорошены половой. Значит, тоже в соломе сидел? Он их видел, а они его нет… И в критический момент выскочил, уложил обоих немцев наповал.
— Да вылезайте же, слышите!
Деревянко и Солнышкин стряхнули с себя соломинки, уставились на незнакомца. А у того глаза горят, будто угольки на ветру, в руке дымится пистолет. Рот полон стальных зубов.
— Не хотел показываться, да пришлось. Что вы от своих отстали, знаю — уже слышал. Кстати, не надо так громко говорить об этом. Ну, снимайте с немцев обмундирование, переодевайтесь и догоняйте полк. Иначе вам отсюда не выбраться.
— Нам бы тридцать седьмую армию найти, — робко высказался Деревянко.
— Идите напрямик, никуда не сворачивайте, — посоветовал незнакомец.
Оставили ребята своего спасителя в сарае и помчались к ближайшему перелеску. И тот, и другой — в немецкой форме. На полянке отдышались. Стали гадать, кто же это такой был?
— Наверное, вроде нас, потерялся он, как по-твоему? — спросил товарища Солнышкин.
Тот покачал непокрытой головой.
— Нет, по-моему, разведчик наш. Должно быть, ведет наблюдение за продвижением немецких войск и по рации сообщает нашим.
— Может, и так.
Под Армавиром ребята зазевались. Пока стояли и соображали, как лучше город обойти, откуда ни возьмись — грузовик. Бежать поздно. Пришлось сойти с колеи, сделать вид, что отстали от колонны. Только шофер, к несчастью, чуткость проявил. Высунулся из кабины, замахал руками, чтобы садились.
Куда деваться? Забрались в кузов. Там старичок подслеповатый на каких-то ящиках притулился. И сколько ни спрашивал его по-немецки Солнышкин, куда машина направляется, он только на уши показывал и кривился. Не слышит, мол.
Через несколько километров машина отклонилась влево. Вот ведь попали. Едут неизвестно в какую сторону. Наконец указатель на дороге: «Ставрополь». Надо прыгать, убегать, пока еще можно. Как раз лесок появился кстати. Но едва заехали в лесок, поняли: не убежишь теперь. Танки, бронемашины, мотоциклы. Трудно сказать, чего больше — деревьев или танков. В одном месте пехота стайками расположилась.
Шофер сам притормозил, ребята выпрыгнули. А дальше что делать? Хорошо, никто внимания на них не обращает. Загремели танки, стали строиться в боевом порядке: два влево, два вправо. Пехота за ними. С кем только сражаться они приготовились — неизвестно.
Но тут из укрытия выкатились орудия. Наши! Ударили прямой наводкой по гитлеровцам. Из окопчиков высунулись красноармейцы, начали забрасывать танки гранатами. Одна вражеская машина загорелась, другая. Решили Солнышкин и Деревянко воспользоваться суматохой, перебежать к своим. Да немцы заметили, устремились за ними, как за «передовиками». Ну и положение!
Попадали ребята, и враги залегли почти рядом. А тут бронемашина стала разворачиваться. Деревянко дал очередь из автомата по немцам, следовавшим за ними. Вместе с Солнышкиным прошмыгнул мимо пылающего танка, и оба с поднятыми руками бросились к своим. Они услышали, как кто-то из красноармейцев закричал:
— Братва! Фрицы фрицев лупят!
Потом, конечно, разобрались, кто к ним явился. Дали ребятам гимнастерки. Три дня шел бой, в котором участвовали и Солнышкин, и Деревянко. Что уж там о них немцы думали, которые видели, как они перебегали, — неизвестно. Так вот и повоевали саперы комсомольского полка в 113-й стрелковой бригаде 1-го стрелкового корпуса.
Демин выслушал пареньков, не перебивая и не задавая попутных вопросов. Но когда они выложили все, что считали важным и нужным, поинтересовался районом боевых действий.
— Близ Сингилеевского озера, — сказал Солнышкин. — Лес называется Ворошиловским.
— Так, так, все совпадает, — подумал вслух Демин. — Удрали, значит, оттуда?
— Почему? Нас отпустили. Даже на попутной машине подкинули, — насупился Деревянко.
— Да вы не обижайтесь, — начальник политотдела бригады усмехнулся. — Под Ростовом не вы одни отстали. Только другие через месяц-полтора пришли, а вы задержались что-то…
— Нам предлагали там остаться. Часть вообще-то понравилась, — заявил Солнышкин. — Конечно, с нашим комсомольским полком не сравнишь, но люди там тоже свойские. Да уж очень нас в родной батальон потянуло. Будто домой. А там гостями себя чувствовали.
— Понятно, — кивнул Демин.
Они долго скитались тогда по Ворошиловскому лесу. В степи картошку подбирали. Пекли на костре. Но сидеть возле огня опасались. По всем признакам немцы были где-то близко. Парни вгрызались в полусырые картофелины, давились, оглядывались по сторонам.
Стали пробиваться на юг. В одном хуторе какая-то сердобольная женщина досыта накормила их, да еще и в дорогу дала хлеба с солью. А главное, пиджачки поношенные выложила перед ними и брюки старенькие. Переодевайтесь!
Добрались до Невинномысска. Там уже немцы. Ребята в соседнюю станицу — и в ней враги. Охотятся за парнями и девушками, на работу куда-то направляют их. Заграбастали Солнышкина и Деревянко. Кто такие, откуда? Повели на допрос.
— Вы партизаны? — спрашивают.
— Нет, — отвечает Деревянко. — Я из Ростова. Эвакуировался. Но дальше Невинномысска поезд не пустили.
Солнышкин наврал, будто был мобилизован в Красную Армию и дезертировал.
— Номер части? — потребовал немецкий офицер.
— Да я там лишь три дня пробыл, — замялся Солнышкин. — Не запомнил номера.
Под вечер их приконвоировали в штаб части, может, дивизии, потому что допрашивал седой генерал. Голова его напоминала подопревшую грушу, зауженным концом вниз. Рыхлое лицо, слезящиеся глазки, но нос гордый, орлиный.
— Ви есть партизан, — не спрашивал, а утверждал он, косясь на оконное стекло, по которому барабанил дождь. По всем признакам, больше всего на свете этот генерал боялся партизан. — Признавайтесь.
Ребята, конечно, отнекивались. Прикидывались простачками и тоже пугливо глядели в окно, даже вздрагивали, на всякий случай, если на улице завывал ветер. Голова-груша немца дергалась, как у контуженного, загнутый нос, похожий на клюв хищной птицы, казалось, вот-вот клюнет в темя.
— Ви есть партизан.
Точно автомат, у которого что-то заело. И голос монотонный, скрипучий. В конце концов генералу, видимо, наскучило его бесполезное занятие. Он откинулся на спинку стула, хрустнул пальцами, отнюдь не вялыми, а длинными и сильными, какие бывают у скульптора. Может, у себя в Германии он увлекался лепкой? Так сказать, созидал. И вот пришел к нам в Россию разрушать…
Солнышкина и Деревянко посадили в погреб. Пахло в нем сыростью и гнилью до головокружения. Когда притерпелись, стали осматривать место, вернее ощупывать, потому что темнота такая — собственных ног не видно. И сразу наткнулись на лопату, да не на какую-нибудь, а на саперную. Как сюда попала?
— Должно быть, хозяева позаботились, Петро, — сказал Солнышкин. — Тут до нас, небось, много заключенных перебывало.
Деревянко засомневался:
— Неужели сами немцы сюда не заглядывают? Не знают про инструмент…
Как бы то ни было, можно копать. Да они бы когтями землю скребли, лишь бы вырваться на волю. Рыли попеременно, то один, то другой. Изрядная нора получилась. Пробили ее насквозь и отчетливо услыхали шаги часового. В погреб хлынул дневной свет.
Явился офицер, посветил фонариком на ребят, на нору, ехидно спросил:
— A-а, копайт? Очень хорошо! Дадим большой лопат. Вылезай!
Тут только до них дошло, почему так легко поддавался грунт. Наверняка не они первые пробовали выбраться таким образом наружу, потешая фашистов.
Вручили им каждому по лопате и повели. Село словно вымерло, улицы безлюдны. Скользнет кто-нибудь из жителей в глубине двора тенью и исчезнет, схоронится за дверью.
Остановились у оврага. Рядом с ним веснушчатый ефрейтор топнул стоптанным каблуком.
— Здесь! Копать!
Не просто готовить самим себе могилу. Нажимаешь на черенок, а лезвие не режет дерн и все. Руки не слушаются, сил нет. Ефрейтор сердится. Подгоняет:
— Быстро! Быстро!
Но куда им, спрашивается, торопиться? На тот свет?
— Быстро!
Эх, стукнуть бы лопатой по голове… Их — двое, немцев — двое. Да ведь дула автоматов не опускают. Выстрелят, прежде чем замахнешься. К тому же близко они не подходят — опасаются. А денек-то на редкость хорош. Облака по небу гуляют, ослепительно белые, невесомые. Солнышко ласковое пригревает. Как в такой день из жизни уходить? Обидно. И жаль, что мало побили врагов.
Задумался Солнышкин. Ефрейтор ругался-ругался, потом огрел его по спине так, что чуть не упал тот.
— Быстро!
Завыла сирена. Оба немца задрали головы вверх. Самолеты! Вынырнули из пушистого облака. Тут уж ребята не растерялись: оглушили своих конвоиров и бежать. Благо, суматоха поднялась, потому что бомбы вниз посыпались. Ох, вовремя! Свои своих спасли.
Деревянко и Солнышкин уже не надеялись отыскать полк. Хоть бы к партизанам попасть. Однако у тех конспирация, попробуй найти их. Один человек в Минводах обещал помочь ребятам. Перед тем, как дать на это согласие, долго прощупывал их остро взблескивающими зрачками:
— Вы не подосланы, случайно?
Оба оскорбились, разоткровенничались.
— Да мы бойцы! От своих отстали…
Слушал, сочувствовал, поддакивал:
— Намаялись.
Кончилось все тем, что их, связанных, доставили в немецкую комендатуру. Потом загнали в вагон, чтобы увезти в Германию. Хорошо, Шуклин подоспел, выручил.
Деревянко кивал, держась за перевязанное горло, чтобы хоть как-то принимать участие в беседе.
— Добро, — проговорил Демин. — Поговорю о вас с комбригом.