В горах севернее Туапсе оккупанты застряли. Танки здесь не могли пройти из-за мин, а без «подвижных бастионов» немцы не привыкли наступать. Они подтянули дальнобойную артиллерию, минометы. За день в воздух поднималось пятьсот самолетов.
«Хейнкели» постоянно кружились над долиной между Куринской и перевалом. Прочесывали лес, сновали туда-сюда — намечали объекты для бомбежки. Однажды им показался подозрительным тихий утолок за бугром, так чуть ли ни весь авиаполк ссыпал здесь бомбы. В другой раз клочок леса бомбили до тех пор, пока он не стал темным пятном на зеленом фоне. Благо, там ничего не было, кроме ложной батареи с деревянными стволами.
Вражеские пикировщики, точно коршуны, клевали наших артиллеристов, заставляли молчать батареи часами. Но когда заместитель командира комсомольского полка Визиров сказал на КП седьмой роты, что в дивизиях просят саперов-комсомольцев, хотя бы по одному отделению, все насторожились. Политрук Бугриев забарабанил пальцами по столу, лейтенант Ромашков, и так всегда угрюмый, сердито насупился.
— Так как же, товарищ Бенецкий? — хитровато прищурился Визиров. — Добровольцы найдутся? Или действовать приказным порядком?
— Товарищ подполковник! Но они ведь все равно прибегут обратно! Вы же знаете, что значит для них — расстаться с полком…
— Знаю, — улыбнулся Визиров. — Еще по Ростову. Сколько там человек заплуталось? Тринадцать? И почти все вернулись в свои батальоны, кто в обмундировании артиллериста, кто кавалериста. Их задержали, переодели, а они все равно ушли.
— Художник Анатолий Греков из особого отдела сбежал, — мрачно вставил Ромашков. — Чуть под трибунал не угодил.
Визиров встал, прошелся по намытым до блеска половицам.
— Ясно, — сказал он. — Я сам против превращения саперов в кого бы то ни было. Но если уж попал в другую часть, убегать нельзя. За такое можно и под трибунал угодить. Однако артиллеристам надо помочь. — Лоб Визирова прорезала вертикальная черточка. — Окопы у них неглубокие, щелей порядочных нет. Куда им прятаться? А земля-то — камень сплошной. Ромашков, ты, дружок, не хмурься! Подбери-ка лучше ребят. Пусть ваш художник пойдет, Греков. Ну и Тарасевич, конечно, редактор. Богача надо взять.
Группу красноармейцев седьмой роты возглавил Ромашков. Как же они завидовали приятелям из девятой роты! Те получили задание минировать под носом у фашистов, а этих в тихую низинку послали.
— За что нас подальше от немцев-то? — громко обижался Греков.
— Ладно, — оборвал его Ромашков. — Еще посмотреть надо, как тут у артиллеристов.
Посмотрели. И больше уже не роптали. Да такая тыловая работа фронта стоит! Бомбы сверху так и сыплются.
— Нас еще вчера засекли, — сообщил один из артиллеристов. — Обстреливают беспрерывно. На новую позицию перейти не можем — не оборудована. Командир пообещал: комсомольцев пришлем. А что, правда, у вас все в полку комсомольцы?
— Теперь почти одна треть коммунистов, — сказал Тарасевич. — Остальные комсомольцы.
— Ишь ты! — Артиллерист оглядел ребят с явным уважением. — У меня дома сыны такие, как вы. Тоже на фронт рвутся…
Застучали инструменты. Скорее, скорее! Нужно подготовить артиллеристам новые окопы. Старые изрыты снарядами, по ним бьют без передышки.
Вещмешки на раскидистом дереве, как гигантские плоды висят. У ствола автоматы, винтовки. Саперы выковыривают камни-голыши из земли, подрубают неподатливый каменистый пласт. И не видят, что за кустами гитлеровцы притаились. Проникли в наш тыл за «языком». Ребята в котловане безоружны — кирки да лопаты в руках. Окружили их немецкие автоматчики со всех сторон.
Распрямился Ромашков, смахнул капли пота со скул, чтобы глаза не заливали, а прямо на него дуло автомата нацелено.
— Сдавайся, русс!
Как тут до своих винтовок добраться? Отрезан путь к ним.
Греков, не долго думая, взмахнул лопатой. Рухнул тот, что в Ромашкова целился. Замелькали ломы, зазвенели фашистские каски. Тарасевич орудовал киркой, как палицей. Сбились все в одну кучу — и наши, и немцы. Пыхтят, борятся, вскрикивают. Стрелять врагам смысла нет, потому что артиллеристы могут сбежаться.
Но они и так подоспели саперам на выручку, словно почувствовали что-то неладное.
Продолговатая поляна отделяла нашу оборону, ее передовые линии от неприятеля. Гитлеровцы скопились здесь для атаки и ждали подходящего момента, чтобы наброситься на 82-й стрелковый полк 32-й гвардейской дивизии, смять его и двинуться в сторону Туапсе.
Всю ночь саперы минировали поляну. Утомились так, что хоть ложись тут же рядом со своими минами и отдыхай. Погасли звезды на небе, посветлело оно, край его, тот, откуда должно взойти солнце, слабо окрасился, зарозовел. И тут появились немцы. Они вытягивались в цепь, в другую, в третью… Цепи автоматчиков приближались к поляне. Куда деваться саперам? Уйти отсюда уже невозможно. Даже не уползти. Сразу заметят, перестреляют в затылок всех до одного. Вон их сколько, врагов-то.
Внезапно затакали пулеметы Дегтярева. Пулеметчики, которых лично подобрал Евтушенко, указал им позиции, первыми заметили опасность. Они и вынудили гитлеровцев отступить. Саперы понимали, что для них это только отсрочка. При вторичной атаке навряд ли удастся спастись.
О том же самом думали и пулеметчики. Сергей Иванов давно уже выбрал пригорок поудобнее, где кусты росли погуще, оборудовал ячейку для стрельбы из ручного пулемета, сделал запасную площадку и замаскировался. Он-то раньше других пулеметчиков и дал длинную очередь по врагу, заставил его откатиться. Немцы попятились, потом шарахнулись по сторонам, начали обходить роту саперов, застрявших на поле, и пулеметчиков, охранявших их. Предстоял серьезный бой. Основная масса противника хлынула к Иванову, чья огневая точка играла особую роль в спасении саперов.
Гитлеровцы уже не шагали в открытую. Они изменили свой боевой порядок, стали приближаться перебежкой, крадучись. Иванов нажал на спуск — враги залегли. Снова поднялись, упрямо полезли. «Если подойдут на дистанцию броска гранаты, тогда все, — прикинул боец, — несдобровать мне тогда». Его пулемет опять загремел.
Вдруг голос, хриплый, отрывистый, как лай:
— Иван! Переходи к нам. К маме отпустим!
Вот мерзавцы! Узнали, должно быть, что здесь молодые воюют. Пусть младшему сержанту Иванову только-только восемнадцать исполнилось, но он уже кандидат в партию. И карточку кандидатскую получил накануне. В кармане у него письмо родным. «Дорогая мама, буду сражаться коммунистом».
Они решили взять его живым. Дорого обошлось им это: то тут, то там падали под губительным огнем пулеметчика Иванова фашисты. С потерями не считались, не обращали внимания на стрельбу с фланга, откуда ударили наши гвардейцы. Лишь бы добраться до русского. Взглянуть на него: каков он, этот смельчак? Но пулемет захлебнулся. Насквозь пробитое сердце Сергея Иванова остановилось.
После боя его подобрали свои же ребята, вытащили залитую кровью кандидатскую карточку и письмо. «Дорогая мама…» Да, он сражался коммунистом и погиб, как коммунист.
Бой еще продолжался, то затухал, то разгорался с новой силой, когда у подножия «Индюка» на партийном бюро полка принимали в партию лучших комсомольцев. Секретарь партбюро Киселев зачитал заявление одного из первых орденоносцев полка Джабраила Аллахвердиева, который сидел тут же, на каменном выступе, прижимая к себе автомат. На его счету было много славных дел. Подорвал в Донбассе мост, справился с заданием, хоть с неба самолеты обстреливали, а с суши танки одолевали. В предгорьях Кавказа с горсткой комсомольцев оборонял высоту под Хадыженском, проявил тактическое умение — были построены такие дзоты, откуда не только стреляли, но и гранаты метали. Сунулись туда гитлеровцы, да и отпрянули. А тем временем многие подразделения окружения избежали… Кто же этого не знает?
Грудь Аллахвердиева украшают орден Красного Знамени и медаль «За отвагу» — красноречивые награды. И биография его известна, хотя не так уж много событий за короткую жизнь произошло. Окончил среднюю школу. Поступил в индустриальный институт. Но какая может быть учеба, если Родина в смертельной опасности. Пошел добровольцем в полк.
Приняли Аллахвердиева в кандидаты партии единогласно. Демин едва успел его поздравить, как вызвали к командиру полка. И комиссара третьего батальона Юрасова, и старшину Аллахвердиева потребовали.
— В чем дело? — забеспокоился Кушкис.
— Девятая рота окружена!
Надо выручать ребят. Юрасов связался с комдивом 32-й. Генерал Тихонов обещал помочь.
— Зачем шум поднимать? — загорячился Аллахвердиев. — Давайте тихо уведем роту.
Комиссар согласился с ним.
Пошли они вдвоем. Бурлил на перекатах вертлявый Пшиш, норовил выскочить из берегов. Хлопья желтоватой пены скапливались там, где течение было поспокойнее, а середина реки краснела, переливаясь под закатным малиновым солнцем. Что ж, в случае обстрела можно спрыгнуть в воду.
У восточной окраины станицы Куринской пальба заметно усилилась. Справа и слева заныли пули, будто кто осиное гнездо разворошил. В трех шагах посыпались ветки, срезанные пулеметной очередью. День угасал, но все-таки было можно еще разглядеть там, вверху, откуда стреляли, силуэты врагов. Далеко они, не страшно. Однако неожиданно затрещало рядом. Вспышки озарили «машингевер» и солдатскую каску.
— Бьет наугад, — шепнул комиссар.
— Ничего, сейчас замолчит, — усмехнулся старшина.
Он юркнул в траву и ящерицей, извиваясь, пополз на пригорок. Ни шороха. И кусты неподвижны, словно не задевает их совсем разведчик. Где он — не поймешь, путь его проследить нельзя.
Минута, две, три… Нет старшины. А пулемет не унимается. По-прежнему строчит по реке и немного правее, в спину саперам. Слева тоже бьют, причем по звуку: чужие. Лишь изредка откликается «максим» или «дегтяревец». Время тянется медленно. Поторопить бы его, подогнать…
Трава раздвинулась чуть ли не у самых ног Юрасова. Встал перед ним Аллахвердиев. Четкие брови лукаво изогнуты, белозубая улыбка.
— Все в порядке.
Продвигаются вместе дальше. Впереди овраг, там что-то дымится. Какие-то люди мелькают. Свои или чужие? Старшина и комиссар приготовили лимонки. Подождали, пока дым рассеялся. Похоже, что это саперы. Ротная кухня перевернута — ведь не стали бы немцы стрелять по своим. А, впрочем, осторожность никогда не мешает. Понаблюдать надо, выяснить наверняка.
— Руки вверх!
Затвор винтовки щелкнул между Юрасовым и Аллахвердиевым. Значит, все-таки наши! Прибежал командир окруженной роты старший лейтенант Борис Бейлин.
— Товарищ комиссар! Как вы к нам попали?
— Вызволять вас пришли. — Юрасов похлопал его по плечу. — Прикажите командирам подтягивать сюда роту. Только бесшумно. Иначе дело погубим.
Пока саперы снимались с бывшей нейтральной полосы, Бейлин рассказал, как все произошло.
…Комсомольцы с утра зарывали в лунки заряды с детонаторами, начиняли ими вытянутую поляну, которая отделяла нашу оборону от вражеской. На зорьке разыгрался тот самый бой. Пулеметчики сбили с толку гитлеровцев, отшвырнули их с поляны, где скрывались саперы, стараясь ничем не выдать себя.
Огневая точка на пригорке была уничтожена, младший сержант Иванов погиб, и немцы окружили роту. Они застряли в нескольких шагах от красноармейских окопов, так как дальше их не пустили гвардейцы.
— Хотели ночью прорваться, — сказал Бейлин. Ему до сих пор не верилось, что подоспела помощь, и он поворачивался то к комиссару, то к старшине, теребил их за рукава, словно желая удостовериться, что действительно свои люди рядом с ним.
Рота была отрезана от берега. Река близко, а напиться нельзя. Слушали, как плещется вода, и облизывали пересохшие губы. И есть хотелось, конечно. Правда, Романовский и Король еще до прихода Юрасова и Аллахвердиева ухитрились-таки натаскать с полкотла водички. Утолили немного жажду и кашу заварили из остатков пшена. Потянулись к котлу из каждого отделения бойцы с котелками. Уже и повар поварешку взял. Да ухнул снаряд прямо в кухню. Разорваться — не разорвался, но котел перевернул. Так и не удалось отведать каши — вся по прелым листьям расползлась, с мокрой землей смешалась.
…Не ожидая, когда снимется вся рота, Юрасов и Бейлин направляли группы бойцов к берегу. Раньше других окунулись в воду пулеметчики.
— Идите по руслу, — напутствовал Аллахвердиев. — Будьте осторожны, особенно вон у того поворота. Там стреляют непрерывно. Накроют минами — падайте в воду. Да берегите оружие, может, отстреливаться придется.
Проводили последнюю группу. Тогда двинулись и сами: Бейлин с посыльным, комиссар и старшина. До чего же тихо! Будто и нет никакой войны. Словно не из окружения они выбираются, а так себе, прогуливаются. Свежим воздухом дышат. Пряно пахнут какие-то растения, шебуршат в них всякие букашки.
Злосчастный «кувшин» опустел — вырвались из него саперы-комсомольцы. Из-под ног гладкие камешки выскальзывают, да вода похлюпывает. И продолжается ночная жизнь в прибрежных травах. Рота миновала опасные «ворота». Застряли одни замыкающие — видно, противник спохватился, что упустил саперов, принялся палить из орудий. Река теперь позади, в воде не спасешься.
— Бежим! — крикнул Бейлин.
Свои-то совсем близко. Воронки где-то тут. Но разве их в темноте разглядишь? Плюхаются снаряды, пылища — не продохнешь. Юрасов прижался к стене обрыва, а тут снаряд — бух! — в двух метрах от него. Обомлели все, скатились под обрыв. Снаряд же лежит как ни в чем не бывало. Не взрывается.
Подоспели из роты с носилками. Пригляделись — все живы-здоровы. Как же так? Странный снаряд… Аллахвердиев пошутил:
— Никак брат того снаряда, который с кашей познакомился?
Потом уже выяснилось, что в корпусе этого снаряда, что возле Юрасова лег, — песок. Вся начинка из песка, а в середине записка «Чем можем — поможем». Очевидно, немецкие рабочие русским посочувствовали. Может, и кто еще. Мало ли французов, чехов, поляков и бельгийцев на германских заводах работало.
— А Аллахвердиев-то наш, — говорил в полку комиссар, — словно олень по опасным тропам бегает. Если б не он, не выбрались бы мы, наверно.
Вырвавшись из тисков под Куринской, девятая рота отдыхала. У северного подножия Елисаветпольского перевала натянули палатки. Сверху — кроны скального дуба. Сквозь их листву не пробиться лучам жгучего солнца. И самолеты вражеские сколько ни высматривают, а саперов не видят — надежно укрылись. Крепко заснули, как, может быть, спали только дома возле матерей и братьев.
А у Павла Черкасова — ни брата-близнеца, ни матери. Умерла она с горя… Один Витька остался, младший братишка, несмышленыш. Принесли эту весть через линию фронта партизаны. И с тех пор мучает Черкасова бессонница. Ворочается он с боку на бок, то на живот ляжет, то на спину. Уж и считать про себя пробует: «Раз, два, три, четыре, пять…» Не берет его сон и все.
Вернулся из штаба батальона Бейлин. Тоже прилег.
— Завтра «ложными мостиками» заниматься будем, — шепотом сообщил он Черкасову. — На серпантине перевала. Нелегко придется. Порода-то скальная… Спи давай, сил набирайся.
— Я стараюсь, — кратко ответил Черкасов.
Забыться бы хоть на часок. Отвлечься от мыслей своих. Брат Николай, мама… Нет, не надо об этом. Значит, «ложные мостики»? Их еще называют могилами для фашистских танков. Меткое название! На проезжей части дороги — глубокая яма. Перекрытие замаскировано. Сунется танк — тут ему и могила.
— Трудно их выдалбливать, — вздохнул Черкасов.
— Что? — Бейлин мгновенно очнулся, смахнул муху со лба, потянулся.
— Да я про «ложные мостики».
— Тебе-то придется иметь дело с настоящим мостом. Особое задание. Кого в напарники возьмешь?
— Толю Романовского.
— Ну да, вы же с ним приятели.
— Друзья.
— Хороший он парень.
Бейлин сладко зевнул и тут же уснул снова. Черкасов согнал с него назойливую муху, стал наблюдать, как она, устроившись на его собственном колене, перебирает передними лапками, приподнимает слюдяные крылышки, готовится к полету. Ей все равно — сейчас здесь летает, через час у врагов.
Горный поток веками трудился и проточил в скалах овраг. За тем оврагом — передовая. Единственный мост соединяет ее с фронтовым тылом. По нему проходили машины, пехота и кавалерия напрямик, не делая огромный крюк по горам. По нему же нашим войскам доставлялись на передовую боеприпасы, продовольствие.
Фашистам давно хотелось захватить мост. Наше командование поставило перед комсомольским полком задачу: во что бы то ни стало переправу сохранить. В крайнем случае, заминировать, чтобы взорвать в нужный момент.
Павел Черкасов и Анатолий Романовский, нагруженные взрывчаткой, остановились под настилом. Где лучше подвести заряд? Прикрепить бы к прогонам, но как достать? Высоко.
— Залазь мне на плечи, — предложил Черкасов другу. — Давай, давай!
Тот кое-как вскарабкался на него вместе с опасным грузом, стал устанавливать заряд. Вставил детонаторы. Протянул бикфордовы шнуры. Вроде все. Романовский по-кошачьи мягко спрыгнул вниз. Теперь они распределили секторы наблюдения.
Ну и темнота! Смотри-не смотри — ничего не разглядишь. К тому же Черкасова начала одолевать дрема. Сказались бессонная ночь и напряжение последних дней. Слипаются веки, хоть пальцами их раздвигай. Скоро ли зорька-то? Он встряхнулся, побольнее ущипнул себя. Так и щипал время от времени, пока не забрезжил рассвет.
Вдруг над головой загудело. Самолет. Вражеский. Подошел Романовский, погрозил небу кулаком.
— Черт рогатый крутится спозаранку.
Черкасов следил за «фокке-вульфом» взглядом. Неторопливо он плыл, спокойно так. Потом от него отделились бомбы, словно черные капли.
Взрывная волна разметала друзей в разные стороны. Черкасова прижала к стволу кряжистого дуба, Романовского свалила в кювет. Очнулся Черкасов от удара, а струйка дыма уже порхает у прогонов моста, подбирается к минному заряду. Взорвется мост! Но ведь приказано сохранить его, лишь в крайнем случае разрушить. Не идут ноги Черкасова. Крикнуть и то не может — стонет. Сверхчеловеческим усилием дотянулся он рукой до спусковой скобы. Грянул выстрел, но шнур перебить не удалось.
Контуженный Романовский привстал. Закачался.
— Павлик, жив?
У Черкасова губы шевелятся, а слов его не слышно. Смотрит он на мост. Глянул туда и Романовский. Вздрогнул: дымок по шнурам приближается к заряду, до детонаторов — считанные сантиметры…
Подскочил он к мосту, выхватил из чехла финский нож, взмахнул. И не достал. Резкой болью в голове движение это отозвалось. До взрыва какие-то секунды. Тут Черкасов подполз, подставил себя, окровавленного, вместо опоры. Как уж Романовский забрался без его помощи на крутую стену — до сих пор не знает. Только перерубил провода у самого детонатора. Спас мост.
Обессиленный рухнул рядом с Черкасовым. Успел заметить улыбку друга. И потерял сознание. Последний раз улыбнулся тогда Павел Черкасов. Сомкнулись его черные ресницы, окаменело лицо, нос заострился. А небо, уже совсем голубое, осветилось солнцем. И не было в нем больше «фокке-вульфа», который убил комсомольца. Сделал свое черное дело и улетел.
Романовского отправили в госпиталь. Черкасова похоронили на вершине перевала, чуть западнее дороги. На дощечке надпись: «Красноармеец Черкасов Павел Иванович родился в 1924 году, погиб 28 августа 1942 года».
Саперы сооружали «ложные мостики» на пологом повороте, когда подкатил санитарный автобус. Притормозил. Из него выпрыгнула синеглазая девушка с санитарной сумкой через плечо.
— Хлопцы, где Черкасов Павлик?
Ребята переглянулись. Тарасевич махнул рукой в сторону перевала.
— Там он.
— Теперь ему медицинская помощь не нужна, — тихо добавил Греков.
Девушка не дослушала — она очень торопилась. Забралась в машину, и та рванула с места. Сегодня они должны обязательно увидеться: Павел и Оксана.
Автобус взобрался на ровное горное плато. Шофер подрулил к ветвистому скальному дубу, остановил машину. Над группой красноармейцев грянул прощальный винтовочный залп. С кем расставались они? Оксана поправила косынку, пошла взглянуть на свежий холмик земли.
Она все ускоряла шаги, почти бежала, и жесткая сумка била ее по боку. Почему так тоскливо? Какая-то тяжесть навалилась на Оксану. Пришлось встать, перевести дыхание. Земляной холмик уже близко. На дощечке буквы. Что такое? Нет, не может быть! И все же она заставила себя дочитать. Вот, значит, как встретились…
Оксана прислонилась к дубу и медленно сползла по нему вниз на твердые комья земли. Шофер охнул, стал поднимать ее.
— Голубушка! Очнись!
Красноармейцы обступили их.
— К жениху, видишь, приехала, а жених-то мертвый, — ответил на их расспросы шофер. — Голубушка, — обернулся он к Оксане, — ты поплачь, легче будет!