Наступил сентябрь, а солнце светило по-летнему. И зелень была свежей, сочной, желтизна еще не тронула ее. Шумели широколиственные деревья по склонам гор.
Седьмая рота шла на задание. А тут откуда ни возьмись — целая эскадрилья. Налетели вражеские самолеты, атаковали саперов. Когда узнал об этом Визиров, он в отчаянии сдавил руками виски.
— Есть потери, Бенецкий?
— Нет, товарищ подполковник. Обошлось, к счастью. Только оглушило многих. И красноармеец Кутепов лишился речи.
Удивительно, как бомбы никого не задели. Сыпались ведь с каждого самолета, словно фасоль из лопнувшего стручка, обезобразили всю местность. А люди уцелели. Сейчас они сгрудились возле Визирова, делились с ним пережитым.
В сентябре в полку прошли большие изменения: выбыл командир полка Насонов, был отозван в политуправление Черноморской группы войск Закавказского фронта и направлен для выполнения спецзадания Киселев, секретарем партбюро полка избрали Кушкиса. Последнее особенно взволновало ребят. Поэтому они пользовались случаем — допытывались у подполковника Визирова:
— Кто же теперь нами, комсомольцами, руководить будет?
— Тот, кто руководил у вас в роте, — сказал командир полка. — Илья Архипович Холодов.
— Илюша? — вскричал редактор боевого листка Тарасевич Миша. — Комсорг нашей роты?
— Он самый.
— Вот здорово!
Визиров обрисовал обстановку на фронте. Противник не сумел прорвать нашу оборону севернее Туапсе. Обломал себе зубы здесь. Наверное, теперь попытается нажать на фланги. Во всяком случае, уже нацелился на Волчьи Ворота, чтобы опуститься в долину реки Псекупс. Встретил там отпор со стороны 395-й стрелковой дивизии генерала Петраковского. И вот пытается прорваться через Островскую щель, охватить Туапсе справа и слева. Главный удар стремится нанести в лоб.
— Вы, товарищ Юрасов, обратите внимание на восьмую роту, — наказал Визиров. — Эта рота в самом невыгодном положении. Семятковский отозван. За комбата — Евтушенко, он опытен, но молод еще. Помогайте ему. Прямо завтра же постарайтесь наведаться в восьмую. Попутно загляните на КП комдива тридцать второй.
— Слушаюсь, товарищ подполковник.
Восьмая рота сооружала траншеи для 80-го гвардейского полка на вершине крутой горы за Куринской. Одну из групп возглавлял комроты Ревунов, другую политрук Никоян. Оба поторапливали саперов, потому что начнись интенсивный артобстрел — и негде укрыться. Скальный грунт плохо поддавался, дно вырубали ночами, когда противник успокаивался, замолкал хоть ненадолго. Но стоило посильнее стукнуть киркой, и немцы в ответ посылали сюда мину за миной.
Приноровились саперы к дневной работе. Укрывались ветками, бурьяном маскировались и колупали каменное дно ломиками. Враги палили из минометов, но их «посылки» перелетали через бойцов, падали далеко за ними.
Похоже было, что гитлеровцы накапливаются для атаки. Так и есть! На горе еще гремели мины, а у подножия уже зашелестели на ветках листья. Автоматчики устремились на подъем без выстрелов. Их вовремя заметили, красноармейцы застрочили из пулеметов. Но враги лезли напролом, подгоняемые резкими командами.
Только отбили одну атаку, как через несколько минут хлынула новая волна автоматчиков. Эти не молчали. Напротив, кричали и стреляли, стараясь произвести как можно больше шума. Были они напористыми, и Ревунов обеспокоенно поглядел на Никояна.
— Сурен, смять могут.
— Да, дорогой, я уж думал.
— Поможем родной пехоте?
— Конечно, дорогой. Запретили нам в бой ввязываться, да разве удержишься?
Во взводе Алдушина Сергей Иванчиков установил на каменном выступе ручной пулемет. Прижался плечом к массивному прикладу и позвал товарища:
— Костя! Тащи коробки!
Костя Козлов пополз к нему с магазинами. Лейтенант Алдушин заметил и крикнул:
— Куда? Сказано: боя избегать.
— Алдушин! — вмешался Ревунов. — Позволь ты им… Видишь, сколько фрицев.
Командиры взводов Алдушин и Колеров только и ждали разрешения. Стали направлять огонь отделений. Бить, так в самую гущу гитлеровцев. Иванчиков перезаряжал оружие, Козлов подавал ему диски. Олейник, Свешников, Барлит и Яценко нажимали на спусковые крючки винтовок и автоматов. Никто из них не терял ни минуты.
Скоро ствол пулемета у Иванчикова накалился докрасна. До него невозможно было дотронуться. Тогда боец начал забрасывать фашистов лимонками. Много врагов полегло на крутом склоне каменистой горы. Но гитлеровцы не унимались.
В блиндаже комдива 32-й, куда пригласили комбата и комиссара, генерал Тихонов поблагодарил саперов. Молодцы! С заданием справились в срок. И помогли гвардейцам отразить несколько атак.
— Передайте своим орлятам, — сказал генерал, — мою сердечную благодарность. Но пусть в пекло не лезут. Стрелять сами мы умеем, а вырубать в скале убежище или заминировать дорогу не можем. Под Хадыжами до сих пор на приколе тяжелые немецкие танки. Ваших орлят заслуга! Я приказал лучше оберегать саперов комсомольского полка.
— Товарищ генерал, вас.
Телефонистка подала ему трубку. Он выслушал, потом повернулся к собеседникам.
— На участке восьмидесятого немцы опять готовятся к атаке. Там же ваши.
— Да, восьмая рота, — подтвердил Евтушенко. — И мы туда сейчас.
— В таком случае я вас не могу задерживать.
Евтушенко и Юрасов выбрались из блиндажа. Их ждала машина.
— Что будем делать, комиссар? — спросил Евтушенко. — На машине опасно…
— А пешком не успеем, — докончил за него Юрасов.
Пришлось рискнуть. Полуторка с крытым кузовом стремительно помчалась по безлюдной улице села. Жителей нигде не видно — сидят в погребах. Собаки и те попрятались, не лают. Конечно, машина привлекла внимание противника, по ней открыли беглый огонь. Снаряды и мины рвались позади.
Едва саперы выбросили последние крошки со дна траншеи, как явились хозяева обороны пехотинцы.
— Может, закурим на прощание? — предложил усатый пехотинец и достал из кармана расшитый шелком кисет. — Попробуйте нашего гвардейского, а? Ребята, спички есть?
Лейтенант Колеров протянул ему коробок спичек.
— Ваш гвардейский табак, наш комсомольский огонек. Оставьте у себя, у меня есть еще.
— Ну спасибо!
Никоян и Ревунов смотрели, как проносится сквозь рой осколков полуторка. Казалось, вот-вот от нее одни щепки останутся. Но нет, машина каким-то образом уклонялась от снарядов, выныривала из-под самых мин. Доехала благополучно. Юрасов и Евтушенко поднялись на вершину горы. Немцы как раз снова пошли в атаку, их отбросили опять. Наступило затишье.
Рота расположилась на отдых. Готовился ужин, вкусно запахло наваристой похлебкой, вскипел чай.
— Что ж вы, братцы, в бой лезете? — укорял ребят Евтушенко. — Запрещено ведь.
— А что нам остается? — удивился Костя Козлов. — На нас же прут!
— Генерал Тихонов просил не ввязываться в драку.
Комиссар рассказал комсомольцам, как погиб молодой коммунист Сергей Иванов, прочитал его неотправленное письмо. «Буду сражаться коммунистом».
Ребята притихли. Долго молчали.
— У нас тут другое письмо есть, — нарушил тишину политрук Никоян. — Нашли в кармане убитого немца. Черников, прочитай-ка. И переведи.
Сержант Черников развернул исписанный по-немецки листок. Какой-то Колвайт жаловался на «русское упрямство». Он, на чем свет стоит, ругал саперов, которые понаставили мины. Из окопа вылезать страшно. Саперы до того упрямы, что на шаг отступать не желают. Они вроде коммунистов, но юные еще. Из школы пришли на фронт. «Когда мы станем здесь, на Востоке, хозяевами, закроем все школы и институты. Для того, чтобы мой дворник хорошо подметал улицу, ему не нужно иметь образование».
Такой вот вывод делал в заключение Колвайт. Правда, он уже мертв. А если бы остался в живых и принялся осуществлять свои варварские идеи?
Когда все заснули, Никоян и Черников начали обдумывать, как дать достойный ответ на письмо Колвайта. И придумали. Тотчас разбудили нескольких комсомольцев, отправились с ними в тыл противника.
А утром к передовой подошли немецкие автомашины. Заскрипели тормоза. Водители прочитали предупреждение: «Стой! Дорога заминирована. Объезд слева».
Машины двинулись влево и, конечно, налетели на мины. Никоян и Черников не пожалели взрывчатки — заложили заряды двойной силы.
В полк прибыли кинооператоры. Дотошные такие. Один в кепке, другой в сером берете. Кругом бои, Демин не знает, куда ему девать неожиданных гостей. А гости, в свою очередь, беспокоятся: что же снимать-то будут? Найдется ли подходящий фон, произойдут ли на нем подходящие события?
— Нужен эффектный момент на передовой, — объяснил комиссару полка тот, что в кепке.
Направили «киношников» в Островскую щель. Пожалуйста! Здесь сплошные эффекты. Гитлеровцы устремились сюда, чтобы обходным путем выйти к Туапсе. И второй батальон получил задание превратить знаменитое дефиле в ловушку. Уже приступили к операции.
Блажко и Артюшенко приняли гостей с подобающим тактом. Старались меньше смотреть на штативы и аппаратуру. Знакомили с обстановкой. Затем проводили в район, который интересовал «киношников».
Кинооператоры поднялись на скалистую террасу. Огляделись. Расставили треноги, приладили аппаратуру. Стали поочередно приникать к видоискателям. Как видно, панорама устраивала их. Причудливые скалы, богатая и разнообразная растительность, красивая перспектива. Оставалось выждать момент. Тот самый, эффектный.
«Благоприятная» обстановка для съемки создалась быстро: со стороны Хадыжей показались бомбардировщики в сопровождении истребителей. Шли прямо на щель. Пролетели над скалистой тесниной, развернулись и освободили люки от груза над подозрительными объектами. Мишеней было много. Только с близкого расстояния становилось понятно, что это все чучела да обрубки деревьев, имитирующие стволы орудий.
На хитро установленные предметы ложной маскировки посыпались бомбы. Пустырь и буераки вздыбились пылью. Кинооператоры остались довольны. Но вот перед их объективами возникли фигуры врагов. Началась атака. Застучали пулеметы, причем, не так уж далеко. «Надо бы в укрытие, — подумал тот, что в берете. — Мы снимали, а сейчас, пожалуй, нас какой-нибудь снайпер снимет».
Они повернули объективы в противоположную сторону. Что за вид! Морской простор, не уловишь границу с небом — все сливается.
— Ну и пейзаж! — снял кепку один.
— Изумительные кадры, — поправил берет на голове другой.
Так и не ушли в укрытие, пока не отсняли то, что интересовало, хоть вокруг щелкали пули. Такие уж они были энтузиасты своего дела.
Через день полили дожди, затяжные, холодные. В горах, словно весной, зазвенели ручьи. Окопы наполнились мутной водой, ее вычерпываешь, а она все прибывает. Никакое перекрытие с пористым грунтом не могло удержать воду. Саперы подстилали ветки, устраивались, как могли.
— Небо прохудилось, что ли, политрук? — спрашивал Николай Фурманов своего друга Василия Васютина.
— Потерпи, Коля, — отвечал тот. — Боюсь только, не обрадуемся мы хорошей погоде…
— Ну, ты напророчишь!
И точно. Дождь поливал пять суток подряд. Но лишь проглянуло робкое солнце, как налетела вражеская авиация. По сотне самолетов сразу кружились над горами, бомбы летели куда попало. На протяжении десяти — двенадцати километров местность была взрыта, исковеркана. И снова враг стал наступать на Туапсе. Потеснил 32-ю стрелковую дивизию, занял Шаумян.
Потом пришлось ему повернуть вправо, на Садовую, чтобы соединиться с частями, наступающими со стороны Горячих Ключей, и по долине реки Псекупс прорвать туапсинские обводы. Противник рвался через Волчьи Ворота на Фанагорийское, хотел справа подойти к Туапсе. Но снайперы 395-й стрелковой дивизии наглухо заперли ворота.
Третий батальон комсомольского полка днями и ночами занимался фортификацией в районе Садовой. Трудились не покладая рук. Однако связь с двумя другими батальонами оборвалась, и саперы приуныли.
— Забыли нас, что ли, Сурен Амазаспович? — тихо делился Евтушенко с политруком восьмой роты. — Сухари доели. Сахар давно кончился. А продовольственников нет и нет.
— Да, Данил Данилыч, на подножных кормах долго не протянешь.
И Никоян потуже затягивал ремень.
Евтушенко собрал командиров рот и взводов.
— Ну, как люди?
— Каштаны собирают, — сказал Бейлин. — Король пошел с ребятами.
— Опять жареные каштаны! — вскипел Никоян. — Скажи, дорогой, — обратился он к Евтушенко. — Зачем ждать? Надо посылать людей в полк, так я считаю.
В штабе полка, между тем, тоже беспокоились. Как доставить продукты третьему батальону? Посылали машины — их разбомбили. Направили караван — лошадей гитлеровцы перебили, а людей покалечили. Днем самолеты не дают шагу шагнуть, а за ночь не управиться.
Группе солдат, возглавляемой Юрасовым, поручили пробиться к нашим.
На рассвете 24 октября была предпринята новая попытка. Необычная кавалькада двинулась в сторону Шаумяна, где противник никак не ожидал появления красноармейцев. Навьюченные ишаки и лошади зацокали копытами по хребту перевала. Впереди открытая, совершенно голая каменистая возвышенность — настоящее лобное место.
Немцы долго всматривалась в животных и погонщиков, как видно соображали: что же это такое? Потом засуетились у орудий. Открыли беспорядочный артогонь. Снаряды разрывались слева и справа, спереди и сзади. «Взяли в вилку, — подумал Юрасов, — третьим залпом накроют совсем».
— Бредихин! — крикнул он старшине хозвзвода. — Тащи своего Россинанда вон на ту террасу. — Может, пойдет там.
Вопреки сомнениям, лошади пошли по каменистым ступенькам. Ишаки заупрямились. Встали, как вкопанные, — и ни в какую. Проводники все хворостины измочалили об их спины. А те помахивают хвостами, с места не двигаются. Хоть пропади. И вдруг длинные уши сереньких упрямцев все враз встопорщились: уловили шум. Словно почуяв, где можно спастись, ишаки сами, добровольно повернули к каменной лестнице.
Миновали-таки «лобное место»! Караван спустился вниз, и противник потерял его из виду. Однако напоминал о себе, периодически посылал вслед мины и снаряды. «Посылки» эти прилетали так часто, что люди вконец измучились, бросаясь то в одну, то в другую сторону во время взрывов. Да надо же было еще тянуть за собой животных.
— Долбят наугад, — сказал старшина, поднимаясь и отряхиваясь после очередной «посылки».
— Видели сколько «катюш» в лощине под Шаумяном? — спросил кто-то. — Вот бы стукнули по фрицам!
И действительно через некоторое время загремели залпы грозных «катюш», подхваченные эхом в горах. Саперы-проводники повеселели, стали подгонять лошадей. Ишаки опять сами догадались, что нужно торопиться: дробно затюкали копытцами.
Под «Индюком» все время следили за группой Юрасова в бинокль. Видели фонтаны земли и щебня, поднятые над каменной горой вражескими снарядами. Удалось ли сохранить караван? Спаслись люди или нет? Визиров не мог ответить на такие вопросы утвердительно, поэтому послал вслед за караваном связного.
Между тем группа свернула на прогалину, прорезанную узкой тропой. Ветки уже не хлестали по глазам, как прежде, сучья не рвали одежду. Здесь никто не стрелял. Люди и животные зашагали спокойнее.
Из-за ближайшего пригорка потянуло дымком. И снова все насторожились. Что там? Главное, кто? Наши или немцы?
— Остановитесь, — приказал комиссар.
Он пошел разузнать, в чем дело.
Костер. Вокруг него саперы справляют каштановый пир. Добрались, значит, до своих!
Юрасов стоял и смотрел, а саперы ели пюре из каштанов.
— Ну как, ребята? — спросил Никоян, облизывая ложку.
— Совершенная картошка, товарищ политрук, — отозвался Борис Черников. — Сюда бы маслица.
— Лучше б сала! — оживился Сергей Иванчиков. — И пшенца чуток…
Комиссар свернул в девятую роту. Там тоже нажимали на каштаны. Вспоминали, как Петр Король за сук зацепился, брюки порвал. Бойцы пересмеивались.
— Не лазь на верхотуру!
— Так он же у нас лучший заготовитель!
— Нужная специальность!
Юрасов повернулся и только было направился к каравану, как наперерез ему ринулись Евтушенко и Бейлин, а с ними посыльный Визирова.
— Товарищ комиссар!
— Здравствуйте, товарищи!
— Неужели что-то случилось? — Голос Евтушенко дрогнул. — Продукты где?
— Идемте со мной.
Все трое — Бейлин, Евтушенко и посыльный — облегченно вздохнули.
Вот когда, наконец, саперы сытно поужинали. Попили чай с сахаром и улеглись. Задремали. Юрасов и Евтушенко настелили травы в двухметровом квадрате с углублением на штык. Устроились тут оба.
— Твое место, что ли, Данилыч? — спросил комиссар.
— Ну да.
— Не бережешь ты себя, смотрю я. Для других такие убежища строишь, а самому негде от пули спрятаться.
На самом деле полуземлянка-полупалатка командира батальона не могла надежно укрыть его. Это подтвердилось, когда рядом громыхнули мины. Стоило гитлеровцам дать залп из многоствольного миномета, как образовались четыре черных кратера. Мины кромсали траверсы окопов, рушили брустверы. Брезент над головами комбата и комиссара сорвался, и они увидели Никояна верхом на коне. Тот выскочил на пригорок, загарцевал там. А рота спустилась в овраг.
— Что это он? — опешил Юрасов.
— Отвлекает внимание, — высказал предположение Евтушенко.
Удалось обмануть противника. Огонь в том районе, где работала рота, прекратился. Никоян же свалился с коня. Евтушенко вскочил на ноги. «Неужели убит?» — мелькнула у него мысль. Нет, политрук поднялся. Но конь его встать не смог — осколок перебил ему ногу ниже коленного сустава. Животное ржало от боли и страха. Пришлось пристрелить его.
А на дне окопа распласталось безжизненное тело Виктора Мазепы. Он так и упал вместе с саперной лопатой, словно даже после смерти не хотел выпускать ее из рук.