По плану «Эдельвейс» намечался захват Кавказа обходом с востока и запада. 1-я танковая армия Гитлера устремилась к Тереку. 17-я полевая пехотная намеревалась захватить Туапсе и Новороссийск. А потом, за хребтом Кавказа, соединиться. Наши 56-я, 12-я и 18-я армии отходили к предгорьям Западного Кавказа, чтобы создать устойчивую оборону, улучшить свое оперативное положение и обеспечить успех сражения.
Комсомольский инженерный полк получил задание — помочь соединениям этих армий создать оборону прочную, непреодолимую. Под прикрытием 1-го стрелкового и 17-го казачьего кавалерийского корпусов батальоны саперов отходили за Кубань.
Высоки волны Лабы быстротечной, шумят они, пенятся. Четвертая рота готовит переправу на левый берег реки. Василий Васютин — старший группы саперов. Он теперь уже не комсорг роты, а политрук. Помогает переправляться на тот берег целой армии с людьми и техникой.
Неожиданно у моста образовывается пробка.
— В чем дело? — спрашивает у Васютина комиссар второго батальона Артюшенко. — Почему все встали? Тут одна бомба может натворить черт знает что!
— Майор какой-то появился. Хуже бомбы! Останавливает людей у моста, документы у всех проверяет. Говорит, что он из заградотряда.
— У него бы у самого проверить, — сердито буркнул комиссар. — Проверяльщики тоже могут быть разные… А ну, шепни ребятам: пусть окружат этого майора незаметно.
У переправы остановился автомобиль. Из кабины вылез Насонов с орденом Красного Знамени на груди. Попросил объяснить причину задержки. Ему сказали про странного майора, который, вместо того, чтобы торопить людей, мешает им переправляться через Лабу. Глаза Насонова гневно вспыхнули. Он протиснулся вперед. Артюшенко и Васютин переглянулись.
— Что вы затеяли? — укоризненно спросил командир полка проверяющего.
Тот спокойно разглядывал чей-то документ, крутил и вертел его. Затем вернул хозяину и лишь тогда повернулся к Насонову. Козырнул с независимым видом, назвался представителем заградотряда.
— Попрошу успокоиться, — сказал он. — Есть особое распоряжение. Предусмотрено штабом фронта…
— Чепуха! — оборвал его командир полка. — Откуда вы взялись?
В тот же миг проверяющий выхватил пистолет. Но стрелять ему помешали: Васютин мертвой хваткой стиснул локоть мнимого майора. Остальные саперы из группы Васютина набросились на его помощников.
Конечно, это оказались переодетые враги. Им нужно было задержать людей у моста до прилета своих бомбардировщиков. Но замысел сорвался. Когда появились самолеты, все уже переправились через реку.
А через пару дней у Лабы начался бой. Оккупанты старались прижать советские части к водному барьеру, потопить их. Нужно было срочно построить мост.
В долине запели пилы, застучали топоры — комсомольцы инженерного полка взялись за дело. У излучины, западнее Тенгинской, вонзились в песчаное дно реки увесистые сваи, на прогоны лег настил. Как ни отвлекала вражеская авиация частыми бомбежками, к вечеру над рекой поднялся мост. Забелел свежевыструганными досками. Часть наших войск пошла по нему. Остальные уже переправлялись через Лабу где попало, используя подручные средства и полагаясь на собственную выдумку. После отхода наших частей Насонов приказал взорвать переправу, чтобы ею не воспользовался противник.
Нужно было выяснить, кто в станице Тенгинской. Наши или враги? Направили туда группу разведчиков во главе с Юрасовым.
В долине сгущался туман. Разведчики перебрались через окопы, остановились у прозрачного родника. Вода была до того холодна, что ломило зубы. Пили медленно. Потом Панасюк наполнил флягу, закрепил ее на поясе. И тут в кустах появился парнишка. Любопытная рожица, оттопыренные уши, глаза так и мечутся от одного бойца к другому.
— Я Кузя, — шмыгнул он курносым носом. — Из Ростова! Тетка у меня в Тенгинской…
После чего потребовал немедленно принять в отряд. С этим решено было пока повременить. Немного успокоившись, обескураженный Кузя рассказал, как добрался до Тенгинской с немецким обозом. Туда направлялись пехота, орудия и танки, но где остановились, не приметил. А вообще-то он здесь все ходы и выходы знает. Совершенно напрасно не берут его в отряд. Пожалеют еще…
— Ты вот что, проводить нас можешь? — обратился к нему Юрасов.
Кузя расцвел.
— Конечно!
Да он куда угодно уведет их. Пускай только скажут. Он всегда готов. В Ростов — пожалуйста!
— До станицы, — сказал Ромашков.
— Можно и до нее, — согласился Кузя и шмыгнул носом.
Лесная тропинка взбежала на пригорок, вырвалась на равнину и затерялась в траве. Отсюда в сгущавшихся сумерках видно было Тенгинскую. В полукилометре — шеренга телеграфных столбов. Значит, там дорога. Из станицы выкатились броневики и танкетка. Машины приближались к разведчикам, притаившимся в придорожном бурьяне.
Едва они прогромыхали мимо и скрылись с глаз, как комиссар строго приказал Кузе:
— А теперь схоронись в лесу. С нами опасно.
— Да ну… — начал было Кузя, но взглянул на остальных и понял, что спорить бесполезно.
— Я еще вас найду, — пообещал он.
Через полчаса броневики и танкетка возвращались в станицу. У бурьяна, где скрывались разведчики, один броневик почему-то задержался. Черные зрачки пулеметов уставились на саперов. Казалось, вот-вот брызнут горячим свинцом, прожгут навылет. Неужели заметили? От броневика отделились двое. Остановили встречную женщину, начали что-то втолковывать ей. Наконец, броневик ушел.
Панасюк догнал женщину, расспросил, о чем с ней говорили немцы. Оказывается, предупреждали, чтобы никому не рассказывала о них. Забыла, что видела. Иначе — расстрел.
— Чего мне бояться? — Женщина стояла перед Панасюком с бессильно обвисшими руками. — Отца у меня убили, мужа убили и сыночка тоже… Мне теперь ничего не страшно.
Значит, станицу заняли гитлеровцы. Но они не подавали ни малейших признаков жизни. Как же разведать боевые порядки? Где границы вражеского расположения? Разведчики решили потревожить фашистов пулеметным огнем. Три ручных пулемета, автоматы ППШ и одна СВТ — вполне достаточно, чтобы взбудоражить противника.
Панасюк с пулеметом устроился прямо на проезжей части дороги. Устинов и Ромашков залегли слева, остальные справа. Уже стемнело, выпала роса. Гимнастерки и брюки намокли.
— Приготовиться! — скомандовал негромко комиссар.
В крайней хате заскрипели двери. Отчетливо так, будто рядом. Один за другим гитлеровцы, как тени, скользили в сад, шуршали там ветками. Вон что — замаскированные танки! Немцы повозились возле них и ушли в хату. «Сейчас мы вам устроим веселую жизнь», — подумал Юрасов и уже поднял пистолет. Но в это время к нему кубарем подкатился кто-то, часто задышал. Кузя! Вот ведь паренек непослушный!
— Танки, — выдохнул Кузя. — За вами… За нами танки! К реке пошли!
В самом деле, шум какой-то. Что за наваждение? Скоро обнаружилось: сзади танки, а впереди — грузовики, из станицы выкатились. В них немецкие солдаты, прижавшись друг к другу в дреме, покачиваются. И шоферы, видно, носом клюют, потому что машины еле движутся. Зато рокочут оглушительно. Может, в бурьяне затаиться? Подальше от греха? Уж очень много гитлеровцев против горсточки разведчиков. Однако велик соблазн: нападения они не ожидают… Воспользоваться моментом, что ли?
Пистолетная пуля Юрасова пробила ветровое стекло первой машины. Грузовик встал, на него наскочил второй, на второй — третий. Резко треснули пулеметы и автоматы разведчиков. К буйному восторгу Кузи полусонные гитлеровцы почти без выстрелов падали и больше не поднимались. Те, что успели выбраться из кузовов, поползли по кювету. Здесь их и забросал лимонками Ромашков.
Такой грохот поднялся, а танкисты, которых видели саперы у хаты, даже не высунулись наружу. Конспирацию соблюдали, что ли? Пока наши расправлялись с пехотинцами из грузовиков, это было кстати, потом стало тревожить. И, окончательно разделавшись с гитлеровцами, разведчики отошли вправо, притаились.
— Почему они молчат? — нервничал Ромашков.
— Подожди, отзовутся, — хмыкнул Чумаков. — Вот только повернут лафеты на сто восемьдесят градусов.
Однако первыми отозвались не орудия, а пулеметы. Шесть оранжевых трасс прорезали темноту и скрестились на том месте, где только что вели бой саперы. Затем ударили орудия и минометы. Снаряды перелетали через разведчиков, ложились чуть дальше их. Артиллерия неистовствовала. Фашисты прощупывали свой тыл. Видимо, заподозрили, что туда проникли большие силы.
А танки направились к Лабе. Остановились на высоком берегу реки и начали пальбу по расположению комсомольского полка. Стрелять — стреляли, но с места не двигались. Ждали пехоту, ту самую, которую только что перебили разведчики. Через некоторое время танки убрались восвояси. И то не все. Некоторые из них, попав под шквальный огонь своей же артиллерии, запылали.
Больше часа продолжалась бешеная стрельба. Досталось и нашим, когда они возвращались в полк. Кузя шагал рядом с комиссаром довольный — побывал в бою! Отсылать его в Тенгинскую ночью одного побоялись.
Разведчики пробежали километра два и перешли на шаг. Ромашков был направляющим. Комиссар и Устинов замыкали группу. Тропа уперлась в лесок, туда повернул и Ромашков.
Из-за куста ударил пулемет. Разведчики бросились на землю. Отстреливаться им было нечем — ни патронов, ни гранат. Безоружные, можно сказать. Панасюк пошарил вокруг себя — даже камня нет под рукой. Вот ведь положение! Со злостью рванул с пояса фляжку и запустил в кусты. Эх, зачем ему фляжка, если пить больше из нее не придется?.. А гитлеровцы отпрянули — наверно, взрыва гранаты опасались. Их минутного замешательства было достаточно, чтобы наши скрылись в ночной тьме. Спасла их фляжечка.
Вот и окопы, но почему-то пусты. А мост? Мост целехонек. Добрались по нему до середины. Глянули под ноги — куча тола. Заряды! Бикфордовы шнуры уже догорают. А с того берега свои кричат:
— Назад! Взорветесь!
Что назад, что вперед — одно расстояние.
— Вперед! Бегом! — скомандовал Юрасов, хватая Кузю за руку.
Рванулись. Едва добежали до водораздела, позади громыхнуло. Всю группу так и смело в пучину реки… Ничего себе купание! Дно еле нащупали, а горный поток с ног валит, да еще обломки моста шлепаются рядом. Того гляди по голове стукнет. Тогда из этой купели не выбраться.
Однако обошлось. Вылезли на берег. Вытащили Кузю.
— Скорее в машину, — сказал шофер продрогшим разведчикам. — Вас в полку и ждать-то перестали после такой кутерьмы! Как вы только уцелели?!
Подошли подрывники.
— Мы уж сами повременили, — заметил один из них. — Будто чувствовали: вернетесь.
За это время по приказу полк отошел на новый рубеж. Разведчиков встретили, как пришельцев с того света.
В то памятное утро Насонов прочитал приказ Сталина Демину, Визирову, Чемарову и Кушкису, собравшимся на командном пункте. Все, с отступлением покончено. Назад ни шагу. Так прямо и сказано в приказе.
Из-под колес грузовика летел песок. Вода в радиаторе сердито фыркала. На пригорке машина затормозила, подфарники погасли под козырьками. Сразу утонули в непроглядной темноте деревья. А тут еще туча медвежьей шубой навалилась на лес. Демин, Кушкис и Лебедев на ощупь выбрались из машины.
Полк, преодолевая западные отроги Кавказа, окружным путем двигался к Туапсе. Батальоны по порядку поднимались на взгорья: сначала первый, за ним второй, потом третий. Демин присоединился к первому. Лебедев направился во второй, Кушкис — в третий. Каждый политработник заранее продумывал план беседы с людьми.
Саперы с трудом вытягивали из сыпучего песка ноги и снова проваливались в него.
— Что ж это такое, товарищ Кушкис? — спросил кто-то. — «Ни шагу назад», а мы все шагаем, шагаем…
— Но мы же не отступаем, — возразил комсорг полка. — У нас важное боевое задание! Приказано рубежи обороны в горах превратить в непреодолимые бастионы. Я же объяснял.
Все приметнее признаки крайнего юга страны. Первый из них — тучи над приморьем, такие плотные, что, кажется, дотронься до любой — ткнешь кулаком, как в потолок. Гром гремит почти одновременно со вспышкой молнии. И не где-нибудь в высоте, а над самой головой.
Вот грохнуло. Озарились горы, долины, домики в садах. Тотчас взвихрились верхушки орешника. По листьям стукнули крупные капли дождя. Потом он зачастил. Хлынул как из ведра. Черкасов и Романовский закутались в плащ-палатки, спрятались под необъятным дубом. Однако и здесь доставало. Внизу вода разлилась — ни лечь, ни сесть. А стоя задремлешь — опять же в воду свалишься.
Снова молния. При ее свете разглядели хатку неподалеку. Побежали к ней напрямик, шлепая по лужам. Вот бы соснуть в сухом уголке при открытых окнах, куда струится воздух, освеженный дождем. Но у хаты часовой.
— Сюда нельзя! — Тоненьким голосом грозно предупредил часовой, облаченный в плащ-палатку. Девушка! Так и есть. Нахмуренные бровки, маленький кукольный рот.
— Пустили б погреться, — миролюбиво сказал Черкасов.
— Нельзя! Тут раненые и больные, а ты здоров, вон через лужи прыгаешь не хуже козла…
В окне появилась фигура в белом.
— Зоя, с кем ты там?
У Черкасова так и защемило сердце от этого голоса. — Все в порядке, Оксана! Не волнуйся! — крикнула Зоя Востокова и повернулась к бойцу. — Уходи немедленно. Я же на посту стою!
Значит, все-таки она. Сколько уж раз говорили Черкасову, что появилась в полку медсестра Оксана, которая им интересуется. Он не верил. Считал — разыгрывают. Да и вообще — мало ли Оксан на свете? А она, его единственная Оксана, была так близко…
У окна уже никто не стоял. И все равно он глядел в него, как зачарованный.
— Ты уйдешь или нет? — Окрик девушки-часового вывел его из столбняка. — О, да вас тут двое! — заметила она Романовского, который сначала дожидался друга в орешнике, а сейчас спешил к нему. — А ну, оба назад!
— Один вопрос задам, — взмолился Черкасов. — Можно?
Зоя Востокова заколебалась.
— Ладно, только один, — наконец смилостивилась она. — Спрашивай побыстрее.
— У вашей Оксаны глаза синие?
— Что-о?
— Да она это, она! — принялся убеждать Черкасова Романовский. — Идем к ней! Девушка, пропустите нас!
— Раз она, тогда не пойдем, — решил вслух Черкасов и зашагал прочь от хаты, объясняя на ходу не поспевавшему за ним другу. — Не могу же я перед ней в таком виде явиться? Посмотри, на кого мы с тобой похожи. Утром зайдем.
Зоя долго еще смотрела им вслед, пока ее не осенило, что это был тот самый «принц», которого разыскивала Оксана. Потому и про глаза ее спрашивал…
— Эй, вернись!
Но парни уже не услышали. Они добрались до сарайчика. Романовский пошел спать, а Черкасов задержался, докуривал папироску. Потом, переступая через спящих, стал искать свое место. Заняли его, что ли? Кое-как устроился, толкнул соседа:
— Подвинься немножко, Волосатов.
— Некуда, сынок, — сонно отозвался тот.
Надо же, одногодки они с этим Волосатовым, а сынком называет. Чего только не приснится человеку… Черкасову в ту ночь снились приятные сны. Вернее один, с продолжением. Будто качается на волнах лодка. А в ней он с Оксаной. Оксана в белом свадебном платье, ветер фату раздувает. Куда плывут они — неизвестно, но так хорошо им вдвоем, что никогда не приставали бы к берегу.
Общая побудка. Вдали, на чистом небосклоне, — заостренные вершины гор, зеленеет трава у сарайчика, дорога в ослепительных зеркальцах луж.
Черкасов потянулся. Сосед справа, Волосатов, тоже проснулся, глянул через него и захлопал глазами от удивления.
— Кого увидел? — спросил Черкасов.
— Так то ж батька мой родной!
— Тот дядька — твой отец? — покосился на спящего незнакомца Черкасов. — То-то он на твою фамилию вчера отозвался! Я перепутал — посчитал, ты это. Буди, буди его. Вот так встреча!
Не думали — не гадали отец с сыном, а пересеклись фронтовые дороги. Свели их, дальше они уже служили вместе.
Черкасов отпросился у командира, чтобы проведать Оксану.
— Спит она после ночного дежурства, — объяснил дневальный с перебинтованной рукой. — Вон ее окошко.
Оксана улыбалась во сне. Спокойно было девичье лицо, ни единой морщинки на лбу. Ресницы густющие, даже не дрогнут. Не знает она, что он тут, за окном.
Так и стоял бы Черкасов, если бы его с собой не увел Романовский — уже дали команду строиться. Снова шагали саперы в строю. И вот они увидели море, совсем близко.
— Ну что ты ее не разбудил? — нарушил продолжительное молчание Романовский. — Не успел, что ли?
Черкасов задумчиво улыбнулся.
— Жалко стало.
Батальоны свернули налево. За плечами — мыс Агрия и Ольшанка. Добротные домики в окружении широколиственных деревьев. Садик с аккуратными клумбами цветов, которые уже не различишь в темноте.
Только что полк преодолел подоблачные перевалы, прошел по извилистому новороссийскому шоссе. Сейчас достиг Туапсе и опять направился к перевалам, прямо к Елисаветпольскому, что севернее Туапсе.
«Туа» — два, «псе» — вода. Две воды. Через котловину, где расположен город, протекают две реки: Паук и Туапсинка. В междуречье третий батальон остановился на привал. На подступах к порту на перевале Агап знаменитая Таманская армия нанесла когда-то решающее поражение грузинским меньшевикам. Окончательно город-курорт был освобожден Красной Армией в 1920 году.
На побережье климат теплый, влажный. Здесь встречаются такие декоративные растения, как пальмы, кипарисы, магнолии. Эти краткие сведения сообщил саперам комиссар, пока они обедали. Потом все улеглись отдыхать. Лишь Евтушенко и Валя дописывали боевое донесение. Закончили его и пошли любоваться морем. Вал за валом набегал на каменистый берег и разбивался о него. Будто волны силились раскачать скалы, опрокинуть их.
Завыла сирена. По горам прокатилось многоголосое эхо. Небо стали кромсать световые ножницы от прожекторов. Между их ослепительными лезвиями барахтались бомбардировщики. Зенитчики посылали в них снаряд за снарядом.
— Неужели все вырвутся и уйдут? — разволновалась Валя.
Евтушенко, не отрываясь, смотрел на небо и молчал. Там вдруг заныло. Откликнулись стоном горы, да таким жалобным, что саперы проснулись. Над ними бушевала лавина пламени, она, эта лавина, опускалась вниз, проваливалась. Будто вот-вот в землю врежется огромная комета. Гулко охнула гора, у которой расположился батальон, во все стороны рассыпались огни.
На рассвете осматривали останки ночного пирата. Тяжелый бомбардировщик медленно догорал.
Полк поднялся на вершину Елисаветпольского перевала. Лесная ширь заметно раздвинулась. Открылась гора «Индюк», увенчанная каменистой скалой, похожей на шею птицы. Показались «Два брата», «Семашхо», «Каменистая». Склоны их одеты буковыми и дубовыми лесами. На юге — море без конца и края. Сливается с небом. Небесная синева сверху — посветлее, морская снизу — потемнее.
— Ну и панорама! — воскликнул Снегура, закоренелый речник днепровского флота.
— А ты посмотри на Куринскую, — отозвался Евтушенко. — Там фашисты рвутся к Туапсе.
Пропагандист полка Владимир Лебедев, белокурый старший политрук с крупными чертами лица, прикрепил к ветвистому дереву карту. Возле нее собрались красноармейцы. Они всегда с нетерпением ждали этого часа.
— Значит, битва за Кавказ началась двадцать пятого июля. — Лебедев оглядел всех проницательными серыми глазами. — От нас с вами, товарищи, тоже будет зависеть, когда она кончится. Вот здесь, — указал он карандашом по линии от Новороссийска до горных горизонталей севернее Туапсе, — гранитной стеной стоит Черноморская группа войск Северо-Кавказского фронта. Дивизии врага рвутся к Туапсе. Им нужна база Черноморского флота. Они стремятся отрезать войска, расположенные вплоть до Новороссийска, с тем, чтобы повернуть налево и вонзить нож в спину Закавказским республикам. Наши мины должны преградить им путь. Стало быть, мы с вами должны сделать для этого все возможное и невозможное.
Затем он рассказал о положении на других фронтах.
Кушкис, выступавший после Лебедева, сообщил, что теперь в ротах по двадцать пять — тридцать коммунистов. Первичные парторганизации будут и впредь расти за счет лучшей части молодежи комсомольского полка. По тому, как выполняют боевые задания комсомольцы, судят, достойны ли они стать членами партии.
Саперы строили долговременные огневые точки, вырубали в скалах глубокие траншеи, делали лесные завалы, ставили мины. Заминировали каждую горную тропу, дорогу, поляну. На участке 32-й гвардейской стрелковой дивизии сунулись было тяжелые танки противника к станице Куринская, да напоролись на мины и повернули обратно. До конца героической обороны простояли они на приколе под Хадыженском. И пехотинцы 17-й армии гитлеровского генерала Руофа днем и ночью ходили на цыпочках — все боялись наступить на спрятанные мины. Только самолеты беспрепятственно шныряли над горами. Да минометы разбрасывали свои «груши» по горам и долинам.
Минные заграждения очень помогли дивизиям 12-й, 18-й и 56-й армий, противостоящим группе Руофа. Ведь от «Индюка» до Георгиевского саперами было построено сто десять огневых точек, в основном долговременных, с двумя-тремя амбразурами.
И горно-стрелковые дивизии, 46-я пехотная дивизия с артполком, моторизованная часть дивизии СС «Викинг», 96-й отдельный альпийский полк и другие части, наподобие иностранного легиона, навербованные среди проходимцев, застряли севернее Туапсе. Больше всего их скопилось между Хадыжами, Нефтегорском и Куринской. Они начали зарываться в землю, сооружать дзоты.
Один такой вражеский дзот не давал распрямиться гвардейцам 82-го стрелкового полка 32-й гвардейской дивизии — засыпал их пулями. Хотели взорвать его по поручению командира дивизии генерала Тихонова — не получилось. Тогда стали углублять передние траншеи. Кирками и ломами долбили саперы девятой роты каменистый грунт. Днем часто приходилось работать лежа под обстрелом противника. А ночью, в тишине, стукнут киркой — в ответ отзовутся минометы. И так вгрызались в дно траншеи сантиметр за сантиметром, пока не натолкнулись на валун. Круглый, словно специально выточенный искусным мастером, гладкий, как отполированный, он был настолько крепок, что ни кирка, ни лом его не брали. Металл высекал из него искры. Валун не дробился и не разламывался, несмотря на все усилия комсомольцев.
Лейтенант Клейменов отер пот со лба, ладонью пошлепал по упорному камню. Повернулся к старшему сержанту Королю.
— Стукнул бы разок. Мускулы-то у тебя вон какие.
Тот присмотрелся к валуну.
— А ну стойте, хлопцы. Не трогайте его.
Поплевал на руки, поддел камень ломом, крякнул и вывернул. Перевалил его через бруствер. Потом постоял, почесал в затылке. И, отшвырнув погнувшийся инструмент, припал на колени перед камнем, покатил его перед собой, будто мячик.
— Вот ведь Добрыня Никитич! — изумился Клейменов. — Играет!
Однако старшему сержанту было не до игры: он катил валун на возвышенность, прямо к самому дзоту. Гитлеровцы почему-то молчали. Может, не придавали значения «забаве» русского? Или ждали, когда приблизится, чтобы расстрелять в упор. Между советским бойцом и вражеским дзотом осталось несколько шагов. И тут из амбразур вырвался огонь. Король укрылся за камнем, по которому пули так и защелкали. Валун искрился, а боец, знай, толкал его руками, плечами, упирался в него головой. И все продвигал вперед свой необычный груз.
Подъем стал круче. Чем ближе к дзоту, тем метче вражеские пули: одна чиркнула по каске, другая продырявила рукав повыше локтя. Пули теперь били по камню с такой силой, что, казалось, вот-вот расколят его пополам.
Комвзвода Клейменов отправил вслед за Королем подрывников. Поползли они за товарищем. Но вражеские минометчики открыли огонь, стараясь накрыть их навесным. Узнав обо всем, командир гвардейской дивизии Тихонов приказал двум дивизионам подавить минометчиков шквальным артогнем, прикрыть подрывников и старшего сержанта.
Гремит все крутом. А Петр Король словно оглох. Он ничего не слышит и ничего не видит, кроме отверстия дзота. Искромсанный валун катится туда.
Сверкнуло пламя. Раздался треск камня и металла. Могучий взрыв! И дзота не стало.