Действительно началась карусель, как предвидел Евтушенко. Чем ближе к Ростову, тем больше самолетов фашистских. Они перелетали через Дон, бомбили все живое, что двигалось.
Вот в чистом, без единого облачка, небе проплыла эскадрилья «хейнкелей». Грузовые бомбовозы сопровождали юркие истребители. Звено «мессеров» забавлялось: то взмывало вверх, то ныряло вниз. На пути деревня Круглик. Ее начали обстреливать из крупнокалиберных «машингеверов». Заметались у хат женщины с ребятишками, заголосили.
— Что делают! — возмутился Белоконь, наблюдая в бинокль за происходящим. — Первая рота! Приготовиться к стрельбе по самолетам! Огонь открывать по моей команде!
Рота рассыпалась в степи. Саперы ложились на спину, устанавливали постоянный прицел. И над степью вырос лес винтовок. Среди них чернели стволы ручных пулеметов.
Четверка «мессершмиттов» прогулялась по длинному эллипсу.
— Целиться три фигуры вперед! — скомандовал комбат. — Залпом пли!
В воздухе треснуло, будто кто-то разорвал холстину. Самолеты шмыгнули ввысь, начали юлить и лавировать.
— Лови синицу в небе, — огорченно произнес кто-то.
— Эх, промазали! — досадовал Белоконь, пряча пистолет в кабуру. — Хоть бы одного свалили!
«Мессершмитты» опять появились над батальоном. Но уже не было ни у кого охоты стрелять по ним, посылать пули в белый свет, как в копеечку. А Белоконь не унимался.
— Залпом пли! — закричал он.
Снова над головами треснуло. И тут один «мессер» спикировал, да так, что не вышел из пике. Оставляя за собой шлейф дыма, он клюнул носом у самой дороги, пропахал длинную борозду.
То-то ликовали в первом батальоне! На радостях люди обнимались, кричали что-то. Не все гулять безнаказанно фашистам в советском небе. Один догулялся.
К месту происшествия прибыли представители штаба 216-й стрелковой дивизии. Забрали у разбившегося пилота документы. С трофейным пистолетом Белоконь не захотел расставаться.
— Всю войну с ним пройду, — сказал он.
Батальон двигался медленно. Люди измотались. Было неуютно и голодно. В животах урчало то у одного, то у другого, то у третьего — прямо настоящая перекличка. Ростов близко, да сил нет. Перед станцией Большие Салы двое отстали.
— Пятницкий, узнай, в чем дело, — обратился Белоконь к комсоргу третьей роты. — Почему двое еле двигаются?
— Товарищ майор, сержант Ильченко и рядовой Рыженко совсем ослабли, — объяснил Пятницкий.
— Тогда передай им: пусть задержатся на рубеже заграждения. Отдохнут немного, а заодно понаблюдают за противником. В случае чего предупредят нас выстрелом. Мы остановимся сразу за станцией, недалеко.
Рыженко и Ильченко с облегчением опустились на пыльную траву. Залегли у дороги, замаскировались. Вроде спокойно все. Солнышко светит, ветерок кожу поглаживает. Вот только в головах мутится от голода, никак не поднять их. И рокот какой-то.
Собрался с силами Ильченко, посмотрел на дорогу. Да это же немецкие мотоциклы рокочут! Все ближе и ближе. Надо выстрелить, предупредить батальон.
Но батальон и без предупреждения заметил противника, занял оборону в придорожных лесопосадках. Все бойцы там, а двое, Ильченко и Рыженко, здесь, отдельно от своих. Каково им?
Мотоциклисты проскочили мимо них и скрылись в притихшей станице. Потом промчались грузовики с кузовами, битком набитыми автоматчиками.
— Поползли в коноплю, — предложил Ильченко напарнику. — Ползком нам до батальона не добраться — сразу заметят нас. Придется ждать вечера.
Лежат они в конопле час, лежат другой, третий. Чего бы сейчас не отдали за то, чтобы быть вместе со всеми! Валяйся тут. За стеблями конопли их незаметно. Зато им все видно, что творится у крайних хат. Шныряют по дворам немцы, но нечем им поживиться. Видно, станичники давно уже на голодном пайке сидят. И враги отбыли куда-то.
Стало темнеть. По тропинке рядом с коноплей проехал на велосипеде щеголеватый немец. Он так нажимал длинными ногами на педали, что рама скрипела.
— Вот бы заарканить его! — прошептал Рыженко. — То был бы «язык»…
Ильченко вздохнул:
— Где нам с ним справиться? Видишь, здоровый какой? Верзила!
— А все-таки надо попробовать…
Верзила прислонил велосипед к побеленной стене хаты и отправился в курятник. Там, конечно, никаких кур не было, однако он продолжал шарить по углам. Может, думал, что хозяева припрятали что-нибудь под соломой? Нагнулся, широко расставил ноги. Тут на него и набросились бойцы. Заломили руки, скрутили снятой с гвоздя веревкой, а рот заткнули кляпом из двух носовых платков.
— Тихо, понял? — Рыженко погрозил верзиле кулаком. Возле немца, такого огромного, он казался совсем крохотным. Но откуда только энергия взялась! — Поднимешь шум, пристрелю, понял? — И он для наглядности потряс еще своим автоматом. — Вот что тебе будет, ефрейтор!
Ефрейтор, кажется, понял. Послушно пошел на поводке из курятника. Но на улице заартачился. Рыженко толкнул его в спину. Тогда тот стал брыкаться, как жеребец, выбрасывая почти метровые ноги. Пришлось стукнуть его автоматом, так, слегка, чтобы притих. И действительно смирным стал. Даже когда извлекали из кармана пакет, не сопротивлялся. Только таращил глаза.
В батальоне уже забеспокоились. Куда девались Рыженко и Ильченко? Неужели попались немцам? А они — вот они. Да не одни, с «языком». Привели немецкого ефрейтора к комбату.
— Освободите ему рот, — сказал Белоконь, обрадованный неожиданной удачей.
Вытащили кляп. Ефрейтор сердито залопотал что-то.
— Чем он так недоволен? — поинтересовался у бойца-переводчика Белоконь. — Что он говорит?
— Говорит, товарищ майор, что не имели права на него сзади нападать. Мальчишки, говорит, еще правил не знают…
— Ишь ты! О правилах да правах каких-то рассуждает, надо ж! Не сопротивлялся? — спросил комбат у Рыженко.
— Не успел. Автомат у него на полу лежал, рядышком с ним, а кулаки мы в петлю захватили, связали. К тому же ему, наверно, показалось с перепугу, что нас целый взвод. Он все, знаете, оглядывался.
В пакете ефрейтора оказался приказ из штаба. Важную птицу захватили ребята — связного.
— Ты что ж это, а? — укоризненно посмотрел на ефрейтора Белоконь. — Пакет секретный везешь, а лезешь в курятник. Неважная, значит, у вас там дисциплина.
Пленному перевели его слова. Немец вытянулся, как будто перед ним стоял не советский майор, а немецкий обернст, который распекал за допущенную оплошность.
— Вольно! — засмеялся комбат.
Пакету, добытому Ильченко и Рыженко, цены не было. Из этих документов наше командование узнало о замыслах противника под названием «Эдельвейс».
Нефть Баку и Грозного еще до войны привлекала оккупантов. Гитлер поставил перед группой своей армии задачу: окружить и уничтожить советские войска в междуречье Дона и Кубани.
Ростов держался с трудом. Войска, которые обороняли его дальние и ближние подступы, устремились к Дону.
— Комсомольскому полку приказано обеспечить переправу частей на левый берег, — сказал Насонов Семятковскому.
— Кто знает, Михаил Александрович, сумеем ли мы сами переправиться, — ответил Семятковский. — Город-то горит весь. А ночные бомбовозы добавляют огня каждые пятнадцать минут.
Как раз вспыхнула табачная фабрика — и до нее добрались. Жилые дома трещали, обгоревшие крыши их рушились. Деревья, и те обуглились. Не Ростов, а сущий ад. И сквозь этот ад надо было пробиться во что бы то ни стало.
— Кто же все-таки займется переправой? — задумался вслух Насонов. — Посоветуйте, Семятковский.
— По-моему, надо послать командира взвода седьмой роты, Михаил Александрович. — Он — товарищ решительный, люди за ним пойдут.
— Хорошо. Только вот что: нам придется строить наплавной мост против Зеленого острова, искать строительные материалы. А люди очень устали. Пусть не занятые делом поспят.
Подошел взвод. Семятковский обратился к саперам:
— Товарищи, на том берегу мы отдохнем. А пока нажимайте!
«Нажимать» оказалось не так-то просто: впереди обрушилась горящая стена здания, головешки покатились по мостовой, под ноги саперам. Как тут пройдешь? Жар и дым. Ребята задыхались.
— Назад бы трошки, — робко предложили в переднем ряду.
— Внимание! Укрыть головы плащ-палатками. За мной бего-ом! — скомандовал Ромашков.
Он первым побежал по огненной россыпи, увлекая за собой взвод. А из бездны западного небосклона все выплывали и выплывали бомбовозы. С недосягаемой высоты все сыпались и сыпались проклятые «зажигалки».
Когда Ромашков привел взвод к мосту, там уже орудовали спасательные команды второго батальона. Блажко, словно дирижер, возвышался на видном месте и направлял аварийные команды по назначению.
— Мельников! Бохор! — кричал он. — Смотрите: бомба настил пробила, а вон там опору повредило! Живо действуйте! Не останавливайте движение на мосту!
Дон вскипал и пенился. Брызги воды, осколки гранат летели во все стороны, а поток людей, машин, боевой техники не иссякал. Через мост переправлялись непрерывно, потому что саперы-комсомольцы под бомбами стучали топорами, укрепляли прогоны, штопали настил — устраняли повреждения.
Отделению младшего сержанта Фурманова достался самый тяжелый участок — работать под мостом. Миша Морозов, Федя Хилько и Валя Шибинский обкрутились веревками, спустились под настил. Повиснув над бурлящей стремниной реки, они ремонтировали опоры, крепили устои моста.
Стук инструментов перекликался с нашими зенитками, которые постукивали рядом, отгоняя налетавшие фашистские самолеты. Но самолетов было так много, что от них не успевали отбиваться.
Подошел третий батальон. Те, кому предложили отдохнуть, отказались от отдыха. Не до него! Они присоединились к товарищам на мосту.
Снегура, Алдушин, Колеров, Ромашков и Клейменов возглавили группы по добыче материала. Искали подходящие доски по улицам города, на складах. Однако ничего такого, что послужило бы опорой наплавного моста, найти не удалось.
— Может, где баржи какие, буксиры… — стал перечислять Белоконь.
— Нет их, товарищ майор, — отозвался Евтушенко. — Вот пустые бочки есть. Ребята предлагают использовать их в качестве опор.
— Попробуем.
Евтушенко вернулся на КП батальона. Прилег на песок. Глаза слипались, но не спалось. Валя — писарь, черноволосая девушка, похожая на грузинку, с едва заметным пушком над верхней губой, присела рядом, переплела и с хрустом сжала свои длинные смуглые пальцы.
— Данилыч, взгляни-ка! Дорога-то до самого Батайска горит!
Семь километров дороги, видных отсюда, горели оранжево-синим пламенем.
Ростов с Батайском соединяли две дороги, шоссейная и железная. Их высокие насыпи пересекали пойму и три рукава Дона. Чтобы задержать противника, командование фронтом сочло нужным взорвать здесь все шесть мостов. Поручили это комсомольскому полку. Командир полка Насонов, его заместитель Визиров и начштаба Чемаров подобрали двести подрывников. Уже для огневой поддержки саперов были выделены две стрелковые дивизии и бронепоезд, как перед самым началом операции ее отменили. Приказали разрушить вновь построенные переправы, в том числе наплавной мост против острова Зеленый.
Сюда направилась группа во главе с сержантом Егором Рысковым. Ребята у него были надежные: Степан Чумаков, Павел Черкасов, Анатолий Романовский. Когда приблизились к Дону, за ним уже разгорелся бой. Стучали пулеметы, трещали автоматные очереди.
Подрывники установили заряд, протянули кабельный шнур. И тут их окликнули с берега.
— Погодите, ребята! Нам на ту сторону переправиться надо.
Целая стрелковая часть. Пришлось ждать в укрытии, пока все переберутся.
— Можете уничтожать переправу! — крикнул командир части.
Ну, теперь надо наверстывать упущенное время. Немцы кое-где сумели прорваться к Дону. Пока их сдерживали у моста пулеметным огнем. Рысков повернул рычажок подрывной машинки, но взрыва почему-то не последовало. Что там случилось? Ведь минута дорога. И Чумаков пополз вдоль провода выяснять, в чем дело.
— Кабельная трубка поломана, — передал он Рыскову.
Вот тебе раз. Запасной трубки нет. За другой бежать поздно — противник напирает. А мост должен быть взорван! Ситуация… Чумаков слишком хорошо понимал, в какое положение они попали. Эх, была не была! Схватил зубами пулю винтовочного патрона, раскачал ее и вынул. Проделал пороховую дорожку. Отполз. А гитлеровцы уже топали по настилу коваными сапогами, бежали, стреляли на ходу. Каждый их шаг отзывался в его мозгу. Будто не доски моста топтали — его самого. Скоро ли?..
Взрыв! Значит, задание выполнено. Снова легким, почти невесомым стало тело — напряжение схлынуло.
Степан Чумаков заторопился. Через несколько дней он получит медаль «За боевые заслуги», смущенный, будет принимать приветствия друзей. Сейчас же он с этими друзьями догонял батальон. Далеко, однако, ушли. Солнце клонилось к закату. Дорога виляла между зарослями акаций, взбиралась на пригорки, опускалась в низины. Однополчан не было видно.
— Еще отстанем. Эх, задержались как, — посетовал Романовский.
— Машина! — Рысков вдруг встал, как вкопанный. — Чья это?
— Наша, — приглядевшись, сказал Романовский.
В машине их тоже заметили. Юрасов замахал руками.
— Сюда! Вас ждем! Живо в кузов и поехали!
Полуторка промчалась метров сто. Дальше — дамба. Романовский, который устроился в кузове у самой кабины на каких-то пустых мешках, сейчас поднялся, посмотрел вперед.
— Хлопцы, вижу батальон! — сообщил он. — Побежали врассыпную, ложатся…
— Самолеты, товарищ комиссар! — крикнул Рысков, наклоняясь к окошку кабины.
Юрасов приказал шоферу остановиться. Присоединяться к колонне пока смысла нет — за ней определенно погонятся, начнут штурмовать. Одну же машину вряд ли станут бомбить.
Двенадцать тяжело нагруженных «хейнкелей» проплыли над Ростовом, пересекли Дон. С того часа враги перестали сыпать бомбы на Ростов. Они медленно прошли над городом по смятому кругу, сделали боевой разворот.
Саперы, между тем, выбрались из машины, залегли. К дамбе с обеих сторон вплотную подступала вода. Если начнется бомбежка, можно спастись в воде. Но вражеские самолеты направились в сторону Батайска. Зачем? Так вот в чем дело! Фашистские асы замерли над людской вереницей, протянувшейся от острова Зеленый до Батайского шоссе. Большими и малыми группами через открытую равнину шли старики и женщины, несли малышей. И вот над этими беззащитными людьми засвистели бомбы. Все двенадцать бомбовозов высыпали на них свой смертоносный груз. Где только что были люди, теперь зияли рваные воронки, а над ними стоял непрерывный, рвущий душу на части стон.
Черкасов в исступлении рванул ворот гимнастерки.
— Будьте вы прокляты!
Вот так убили и его брата. Бомбой, в своем же дворе. До каких пор будут глумиться над нашими людьми гитлеровцы?
— Детишек-то хоть бы не трогали, — тихо произнес Чумаков. — Как же можно детишек-то?
Но и он сам, и его товарищи уже знали: фашисты способны на все.
Больше всех пострадала девятая рота — их буквально засыпало бомбами.
— Где ротный? — спрашивал санинструктор Устинов, переходя из одного разрушенного окопа в другой. — Ротного не видели?
Винник лежал за траверсом: сюда выбросило его из окопа. Он пошевелился. Вроде невредим. Но уши словно паклей заткнуты: и колет, и ничего не слышно. Значит, оглушили. Поблизости фельдшер Ануфриев бинтует заместителя Короткова. Что с ним, с заместителем-то?
А Коротков чувствовал себя так, будто свалился в яму и тонул в липкой грязи. Попытался было опереться на руку — та согнулась, как соломинка. Кровь залила грудь и спину — все мокрое, хоть выжимай.
Его, тяжело раненного, отправили в госпиталь. Контуженный Винник категорически отказался покинуть роту. Как же он ее оставит? Ни за что! Вот придет в себя немножко и быстро поправится. Он шагал впереди роты в сопровождении Устинова и Панасюка, которые поглядывали на него с тревогой. Духовные силы его были воистину неистощимы. Однако надломленный организм сдавал. И вскоре ротный споткнулся, осел бы на землю, если б не подхватили его с двух сторон под руки.
Винника уложили на бричку. Когда остановились на станции Бейсугской, он уже умер.
Невинно голубело небо. Пахло медом и перезревшими фруктами. Сочны были августовские яблоки. И до чего же хотелось жить! Вдыхать напоенный ароматом воздух, слушать, как стрекочут неугомонные кузнечики.
Бойцы провожали в последний путь старшего лейтенанта Винника. Пришли и станичники, принесли марлевые покрывала, георгины, дубовые ветки. Украсили гроб, как могли.
Многим хотелось сказать добрые слова о любимом командире. Жители станицы слушали красноармейцев внимательно. А молодая казачка, никогда не знавшая Винника живым, сплела для него, мертвого, венок из полевых цветов.
— Отомстите врагам за этого человека! — сказала она воинам-комсомольцам. — Он за нас воевал, за детей наших малых…
Над могилой прозвучал трехкратный прощальный салют из винтовок.