Пошел второй год войны.
Кремниста земля от Миуса через Красный Луч до Штеровки. Но и здесь нужны были противотанковые преграды. Поэтому днем и ночью долбили неподатливый грунт у Красного Кута. Здесь доставала дальнобойная артиллерия врага. Больше всего донимала фашистская авиация: самолеты налетали стаями. Кружились над степью, бомбили. Бомбы они сбрасывали куда попало, лишь бы страху нагнать. Очень надеялись напугать красноармейцев.
Особенно свирепствовала авиация 13 и 14 июля. Неспроста, конечно: враг перешел в наступление. На юге своим Рубиконом, который надо во что бы то ни стало перейти, Гитлер назвал Миус.
Ночью в третий батальон прибыли представители пехоты. Майор 383-й стрелковой дивизии обратился к комбату Семятковскому:
— Посмотрите, пожалуйста, рубеж нашей обороны северо-восточнее Красного Кута.
— Евтушенко! Сходите с майором, посмотрите и посоветуйте товарищам.
Евтушенко оценивал местность опытным глазом инженера-фортификатора, делал замечания, давал советы, как улучшить огневые точки. Потом к пехотинцам-воинам шахтерской дивизии, которой командовал генерал Провалов, присоединились саперы. Их помощью пехотинцы всегда охотно пользовались. Вот и на этот раз оборудовали все так, что оборону трудно было обнаружить даже на близком расстоянии.
Загрохотали фашистские танки. Над возвышенностью с южной стороны вздыбилась черно-бурая пыль. Из нее, качаясь, будто на волнах, стали выползать вражеские машины. За ними шла пехота. Дорогу танкам преграждал рубеж контрэскарпа. Машины ударились о стены рва и остановились — враги не хотели пятиться!
В это время из-за терриконов грохнула наша артиллерия, заставила-таки гитлеровцев дать задний ход. Танки направились в обход. Однако пехота, следовавшая за ними, оторвалась, сбилась в кучу. Потом двинулась по взгорью левее котловины.
Бойцы приготовились, но не стреляли.
— Ишь, как идут, — заметил Сергей Иванчиков. — Будто подкрадываются.
— Мы их встретим, — сплюнув, пообещал Костя Козлов.
В передних рядах блеснули байонеты — плоские штыки. Гитлеровцы сжимали их в зубах, засучив рукава. Для устрашения, что ли?
— Давай, давай, черт намалеванный, — прошептал Иванчиков. — Подходи поближе…
Огонь наши бойцы открыли с близкого расстояния, расстреливали напирающую ораву в упор. Фашисты думали, что заходят во фланг, а вышло наоборот: свой фланг поставили под удар.
Противник залег. Однако скоро опять зашевелился, приободренный: приближались танки с крестами и пустоглазыми черепами на бортах. Танки устремились к Штеровке, где располагался тыл дивизии. Генерал Провалов встревожился, приказал саперам взорвать мост под Ивановкой, чтобы не допустить выхода немецких танков к Штеровке.
Семятковский и Евтушенко выделили команду подрывников и поставили перед ней задачу. Анатолий Романовский, Павел Черкасов, Николай Завальнюк, Степан Чумаков и остальные нагрузились толом. Направились к Ивановке. У небольшой речушки сунулись было к мосту, а пули вокруг так и затянули: «тю-у», «тю-у»… Треск такой, будто кто в костер сухие сучья подбрасывает.
Поползли саперы и тут же в траву уткнулись: невозможно голову поднять, «тюкает» над ней. И все же Романовскому и Чумакову удалось вырваться вперед. Установили заряд благополучно. Отползли, а конец бикфордова шнура дымится в стороне — пуля будто ножницами срезала его под самый корешок.
Из-за лысого холма уже показались гремящие машины врага. Нельзя мешкать! Чумаков кинулся к заряду. Его обогнал Завальнюк. Короток остаток шнура, подпаливать такой никакими инструкциями не разрешалось. Но до правил ли сейчас? Не то что минута — секунда дорога. Завальнюк чиркнул спичкой, поджег шнур и повалился на бок.
— Николай! Да отползай же быстрее! — крикнул Романовский.
Завальнюк не шевелился. Тогда Романовский и Черкасов подхватили его с двух сторон и сползли вместе с ним в канаву. В тот же момент раздался взрыв. Мост рухнул. Успели все-таки!
Танковая колонна остановилась, сжалась гармошкой. Произошла заминка. Этого было достаточно, чтобы «катюши» дали по танкам сокрушительный залп.
— Коля! — затормошил Завальнюка Романовский. — Ну, что ты, Коля?
— Убили его, — глухо сказал Черкасов.
«Катюши» продолжали палить. И после каждого залпа друзья повторяли:
— За нашего товарища!
Гвардейские минометы не умолкали до тех пор, пока в небе не появились стаи фашистских самолетов.
Эпицентром грозного сражения стала шахта под номером двадцать один: трое суток длился здесь непрерывный бой. Воины-шахтеры дивизии Провалова остановили гитлеровцев, но те не пожелали отступать, заупрямились. Дорого же обошлось им это упрямство! Многие из них полегли, блестя бляхами с роковой надписью: «С нами бог». Не помог им и сам бог, в которого верили.
Донбасовцы так дрались, что фашисты в суеверном страхе стали называть 383-ю шахтерскую дивизию «Черная дивизия».
Немало сынов Донбасса было и в комсомольском полку. Анатолий Греков, Михаил Тарасевич, Филипп Смирный, Александр Перескок, Григорий Мигуля, Николай Палеха, да разве всех перечислишь? Конечно, они гордились земляками-проваловцами.
Когда началось наше отступление, донбасовцам пришлось покидать родные места с надшахтными копрами и темными курганами терриконов. Приказ есть приказ. Комсомольский полк должен был отойти из района наибольшей опасности. И время точное указали. Да только как тут отойдешь, если дорогу беспрерывно бомбят вражеские самолеты?
Батальоны свели в придорожные кустарники. Насонов поглядывал на них в бинокль, то на один, то на другой, то на третий. Заметил над третьим четверку «юнкерсов». Шныряют над перелеском и стреляют из турельных пулеметов. Но в кого? Ведь третий батальон надежно укрыт и замаскирован.
Вот в чем дело: боец бежит. А его преследует самолет. Отстал лишь тогда, когда тот упал на траву, пробитый пулями.
Примчался санитарный автобус.
— Медсестра, примите раненого! — сказал санинструктор Устинов.
— Что с ним? — Оксана склонилась к носилкам, куда уложили раненого бойца. — Как тебя зовут?
— Октябрем, — отозвался он, сдерживая стоны.
— Где остальные?
— Я один был.
— Столько самолетов кружилось тут, что мы уж думали: многие пострадали…
Подошли товарищи раненого. Объяснили.
— Октя сообразил: нельзя бежать к своим окопам, раз «юнкерсы» напали. Представляете, что было бы с батальоном?
Комсомолец по имени Октябрь ни за что не хотел расставаться с батальоном. Но бедро ему прострелили, ходить не мог. И его понесли на носилках к автобусу.
— Черкасов! — закричал Октябрь. — Скажи нашим, что скоро вернусь! Слышишь, Черкасов?!
Оксана так и замерла на дороге. Растерянно оглянулась.
— Что стоишь? — налетел на нее Устинов. — Живо садись! Надо успеть, пока самолетов нет.
Подтолкнул ее к автобусу, где уже стояли носилки с раненым, помог сесть, забрался сам. И они поехали.
— Октя, — тихо позвала Оксана. — Скажи, пожалуйста, как зовут Черкасова? Ну, того, которому ты кричал…
— Павлик Черкасов.
«Он!» Сердце у нее сжалось, потом зачастило. Нашла все-таки! Нашла и тут же потеряла… Да когда же они, наконец, встретятся?
Кто-то застонал. Оксана встрепенулась. Принялась уговаривать раненых:
— Потерпите немножко, родные. Приедем скоро, недалеко уже.
О чем она только думает? У людей раны болят, столько крови потеряли; автобус подпрыгивает на кочках, беспокоит их. А она размечталась, как в мирное время. Но что сделаешь, если живет в ней это чувство, несмотря ни на что? Видно, никакой войне не убить любовь…
Автобус качнулся и помчался еще быстрее. Оксана приоткрыла дверцу, выглянула. Опять немецкие самолеты! Пролетают совсем низко, ну всего метрах в десяти от автобуса. Один, два, три!
— Что там, сестра? — спросил Зайченко.
Он не был ранен, просто торопился в штаб и попросил подвезти его. Сейчас Федя Зайченко сидел рядом с Октябрем. Пристально смотрел на Оксану. — Самолеты, да?
Оксана молча кивнула. Какой смысл скрывать, если слышно угрожающее гудение? Раненые забеспокоились. Федя прикрикнул на них:
— Там и наши есть, что паникуете!
Не было там наших. Ни одного. Но как успокоить беспомощных, истекающих кровью людей? В конце концов автобус санитарный, летчики видят это на таком расстоянии. Погудят-погудят и улетят.
— В санитарную машину стрелять не имеют права, — уверенно сказал Зайченко. — Международное соглашение…
Он не закончил свою речь, потому что взорвалась бомба. Людей побросало друг на друга, оглушило. Зайченко тоже упал. Когда он поднялся, перед ним зияли дыры в стенах салона, пробитые кусками рваного железа. Еще взрыв! Людей снова подкинуло. Мотор чихнул и заглох.
— Да что ж они делают, злодеи? — спросил кто-то тоскливым голосом. — Второй раз ранили…
— Потерпи, родной, — пробормотала Оксана, чуть не плача.
Она стала заново перевязывать бойцов. Федя помогал ей. Кругом — стоны, скрип зубов, проклятия. На ладонь Феде Зайченко упала капля крови. Чья? Глянул на медсестру, а у нее пилотка пробита, юбка разорвана. Сама едва держится на ногах. Он заставил ее присесть, один добинтовал раненого.
И тут грохнул третий взрыв. Застучала пулеметная очередь. Федя Зайченко прижал руку к груди и стал медленно, очень медленно опрокидываться навзничь. На юном лице его застыло выражение бесконечного удивления Словно хотел в тот последний для себя миг понять: за что? За что его убили?
Оксана больше не владела собой — по щекам струились слезы. Не вытирая их, она распрямилась во весь рост. Стреляйте, фашисты!
Но вражеские самолеты развернулись и полетели прочь. Наверное, полагали, что с русских и так достаточно. Прибежал Устинов, которого выбросило из автобуса первой взрывной волной, поцарапанный, в синяках и ссадинах. Принялся хлопотать возле раненых.
— Где? — спросила его Оксана. Она уже не плакала — не было слез.
— Что где?
— Где мы находимся? Хочу знать, где это произошло.
— Красная поляна, — подсказал Октябрь. — Сестричка, меня бы еще перевязать…
В хуторе Курячем похоронили трех однополчан. Один из них был отважный разведчик, юный коммунист Федор Зайченко.
Сергей Иванчиков шагал в переднем ряду. Рядом с ним Барлит, Алейников, Козлов, Яценко, Свешников, Злой, Дорогих, Лихачев… Все насупленные. Уже Боково-Антрацит позади. Родные города и села еще дальше стали.
Так успешно сражались под Красным Лучом, а пришлось отходить. Пусть временно, но все же отступать. И главное без выстрелов: вроде бы добровольно… Не слышно пальбы. Даже самолеты преследовать перестали. Только потом, уже в подразделениях, ребятам объяснили, что противник пошел в обход, а комсомольский полк остался, как в мешке, под угрозой окружения.
До чего же тихо. Мертвая, давящая на психику тишина. Кажется, начнись стрельба — и то легче станет. Хоть ясно будет, где враг, с кем драться. Но ни выстрела. Скорее на восток, чтобы не попасть в плен. Лучше умереть в бою, чем в плену оказаться.
Горяча земля под ногами. Сверху солнце свирепо жжет, будто дотла спалить хочет. Почернели уж, обуглились, как головешки. Пить! До чего же мучает жажда.
— Павлик, там ничего в твоей фляжке не осталось? — спросил Толя Романовский, хотя сам в последний раз к ней прикладывался. — Во рту сухо, словно в пустой ложке.
— В селе напьемся, земляк.
— Далеко еще!
Но до поселка добрались скорее, чем предполагали. У дороги маячит журавок над колодезным срубом. Рванулись к нему те, что шагали первые. Там вода. Бадью бы только.
Старшина Король схватил с повозки ведро, заторопился к колодцу. Но кто-то раньше него прицепил котелок к цепи и спустил вниз. Уже вся рота теснилась тут, задыхаясь от жажды. Вот-вот покажется котелок с водой. Холодная, должно быть, вкусная водичка.
Старшина сам потянул котелок со дна — тяжелый! Глухо стукнулся о сруб, и все враз затихли: не вода в алюминиевой посудине, а грязь. Жидкая грязь. Попили, называется…
Люди зароптали.
— Высохла?
— Да нет, до нас выпили!
— Эх, не повезло…
— Ну, комиссар, говори, что делать.
Евтушенко и Юрасов переглянулись.
— Вода обязательно должна быть где-нибудь недалеко, — громко сказал Юрасов, успокаивая бойцов. — Спускайте раненых на траву. Так, а теперь двое ко мне! Ведра с собой возьмите!
Сели на полуторку возле бочки и поехали.
Батальон, между тем, продолжал двигаться. Разомлев от жары, бойцы и командиры еле переставляли вялые ноги. Колонна растянулась. И вдруг Король крикнул:
— Хлопцы, грузовик!
Общее оживление сразу пресек какой-то скептик:
— Пустой! Небось с водой не летел бы так…
И тут несколько человек одновременно выдохнули:
— Вода-а-а!
Да, это привезли воду. Люди ринулись навстречу машине, облепили ее.
— Стойте на месте, — приказал Евтушенко. — Подойдут старшины с ведрами.
Старшинам выдали по ведру на взвод. Они старались капельки драгоценной не пролить. Саперы напились, отдохнули и пошли дальше. Теперь и настроение другое. Не таким безнадежным все представляется. Они, да чтобы попали в лапы врагу? Никогда!
На четвертые сутки похода саперы заметно устали, лица осунулись, зрачки потускнели. А тут поступило распоряжение: сократить привалы до пяти минут. Надо идти! Из последних сил. Иначе плен. И люди шли. Шатались, падали, снова поднимались и шли, хоть ноги подламывались в коленях и собственное тело казалось непомерно тяжелым грузом.
Бугриев, Никоян, Холоденко и Холодов помогали нести ручные пулеметы, коробки с магазинами. Евтушенко забрал у ослабевшего бойца вещмешок. Тот запротестовал:
— Не надо, товарищ замкомбата! Я сам…
— Не стесняйся. Сегодня я тебе помог, завтра — ты мне, так оно у людей.
Отставшие подтянулись. К месту следующего привала пришли даже раньше, чем намечали. Здесь Черкасов стал объяснять товарищам, как разглаживать рубцы на портянках, чтобы ноги не натереть. Сам когда-то сильно натер, теперь предостерегал других. Устинов бродил от взвода к взводу, требовал показать подошвы. Панасюк встретил его стихами. В лучшие времена не сочинял, а сейчас, измученный, ни с того, ни с сего заговорил в рифму:
— Что ты время тратишь даром? Смажь мне пятки скипидаром!
— Я тебе смажу, — погрозил ему пальцем Устинов. — А ну, протягивай ноги ко мне!
Комсорг девятой роты Анатолий Панасюк запыхтел и растянулся на траве. Дурашливо замахал руками. Нет, такого человека, наверное, ничто не могло привести в уныние. И остальные ребята тоже заулыбались. Трудно? Ничего, перетерпят! А от немцев уйдут.
Снова орудийные раскаты. Уже не в стороне — впереди. Страшно подумать: неужели перехватят горло, завяжут мешок? Только не плен!
— Быстрее, быстрее! — подгонял бойцов Евтушенко. — Шире шаг!
Приближались к поселку. Из крайней хаты выскочил адъютант Семятковского Резник. Засеменил, преградил дорогу:
— Товарищ комиссар, мы окружены…
Такие слова, да громко сказанные! Замерли люди.
Юрасов взял Резника за локоть, сжал и тихо предупредил:
— Попрошу молчать. Вы мне всех перебаламутите.
Отодвинул его в сторону и крикнул:
— Товарищи, не волнуйтесь! Скоро все выяснится.
Но в колоннах уже встревоженно переговаривались. Как не волноваться? Успокоил бойцов Насонов. Нет, не окружены, однако еще десять минут назад считали, что это так. Ошиблись, к счастью.
— Евтушенко! В станице Генеральский Мост будем отдыхать целый день, — объявил Насонов. — Передайте батальону.
Саперы воспрянули духом. Скорее бы заветная станица! Привалы сократили до минимума. Всю ночь шагали.
На востоке посветлело. И тогда из-за пригорка показались острые верхушки пирамидальных тополей, затем трубы хат, а там и сами хаты. Рассыпаны хаты по склону вплоть до моста, под которым журчит-переливается прозрачная речушка, затонувшая в травянистых берегах. В траве цветы разноцветные, над ними пчелы да бабочки. Благодать.
— Лейтенант Резник! — крикнул Семятковский. — Располагаться ближе к воде, там прохладнее.
Юрасов и Евтушенко направились в колхозное правление. Отыскали завхоза. Степенный такой, круглолицый, щеки тугие. Не так уж, видно, голодно в этом колхозе, если люди сытые.
— Покормили бы наших бойцов, — сказал Евтушенко. — Неделю на сухарях сидят.
— Могем, — охотно согласился завхоз. — Правда, овечек и телят уже нет, запродали тем, которые до вас проходили. А поросят могем под расписку с печатью. И хлеба свежей выпечки.
— Да меду, — подсказала кладовщица, тоже спокойная и полная.
Послышался гул самолета, потом засвистели бомбы. С криком: «Ложись!» Евтушенко прыгнул в канаву. Юрасов за ним. Три бомбы грохнули одна за другой прямо под окнами. Осколки исковеркали стену. А людей обсыпало землей и слегка оглушило.
— Теперь жди карусели, — заметил Евтушенко, помогая подняться кладовщице.
Так же цвели цветочки. По-прежнему кружились над ними нарядные бабочки. За камышами булькала мелководная речка, будто бульон в котелке. На левом берегу в нескольких местах дымилась прошлогодняя солома — ее принесли женщины, чтобы палить поросят, которых пообещал завхоз.
Пахло жареным. Огромные жирные туши блестели, когда с них соскребали ножом щетину. «Ничего себе „поросята“, — подумал Евтушенко. — Наедятся ребята досыта. Только бы желудки себе не попортили после сухарей-то».
В тени под раскидистыми кустами Король раньше других старшин устроил пир. Заострил ножом палочку, наколол на нее облюбованный кусок и широко раскрыл рот. Да так застыл в оцепенении — в небе загнусавили самолеты. На станицу надвигалась туча «хейнкелей».
— Залить огни! — скомандовал Евтушенко.
Тот, кто еще возился, подпаливая туши, схватил ведра и начал опрыскивать горящую солому. Задымило еще гуще. Саперы кидались в отрытые окопы, прижимались к земле.
Побежал и Павел Черкасов к своей ячейке. А там — женщина с ребенком малым. Смотрит на него и дрожит вся.
— Тут никого не было… Я сейчас вылезу…
— Ложитесь!
Искать другое убежище было поздно, и он плюхнулся невдалеке от бугра. Бомбардировщики прошли по эллипсу. Не спеша развернулись и вытряхнули из люков бомбы точно на станицу. Грохнуло совсем близко от Черкасова. Комья земли полетели в воздух, снова упали вниз. Когда пыль рассеялась, он глянул на свою ячейку, где укрывались мать с младенцем. Так и есть — рядом с окопом упала бомба. А в окопе женщина с кровавым пятном на кофточке. Ребенок копошится на ее груди, теребит кофточку, хнычет жалобно. Не понять ему, неразумному, что нет больше у него матери. Сиротой остался.
«Хейнкели» улетели, а бойцы еще долго стояли молча над убитой женщиной. Малыша куда-то унесли. Слушая всхлипы жительниц станицы, ребята сжимали кулаки. Ну разве такое забывается? Фашисты ответят за все сполна. Придет час расплаты, и не уйти им от него.
В поход воины комсомольского полка выступили раньше, чем кончилось время привала. Не до отдыха, пока хозяйничают на нашей родной земле враги.