Полк прибыл в пункт назначения. Пока штаб уточнял полученное задание, доводил его до сведения исполнителей, Киселев собрал заседание партбюро.
Принимали в кандидаты партии Василия Васютина. Парторг Киселев прочитал вслух его заявление. «Мое сердце, моя кровь и моя жизнь принадлежат Коммунистической партии, Родине. Я оправдаю в бою высокое звание коммуниста».
Юноша рассказал, где родился, как рос. Вспомнил мать, отца, младшего братишку. Давно ли, кажется, провожали его с отрядом комсомольцев в Мелитополе, а уж сколько воды утекло… Мчится время, оглянуться не успеешь.
В тот же день в кандидаты партии был принят замполит второй роты Саша Лыжин.
И вот третий батальон вышел по лощине к Дмитриевке, укрытой со всех сторон раскидистыми деревьями, словно огромным зеленым шатром. Само село — как треугольник — располагалось в долине реки Нагольная. Эта речка звенела на каменистых перекатах, отгораживая наших бойцов от ближнего тыла.
Саперы принялись за работу: ставили мины, устанавливали спираль Бруно, так называемые «эмзэпэ», то есть малозаметные препятствия, прямо на нейтральной зоне, под носом у врагов, когда те сладко спали по ночам. Руководил всеми операциями замкомбата Даниил Евтушенко, невысокий, подвижный. Днем требовал от командиров рот и взводов, чтобы подразделения находились в надежных укрытиях и там готовились к ночной работе.
Как-то он позвал к себе Снегуру, Бенецкого, Ромашкова, Тимошенко и других командиров. Собрались в маленькой хатке у шаткого мостика.
— Нам поручено заняться изготовлением осколочно-заградительных мин, — сказал Евтушенко. — Только, пожалуйста, поосторожнее с ними.
Все заранее подготовили, и в скрытые места стали доставлять снаряды, сделанные еще в 1904 году. Снаряды-«дедушки», несмотря на столь почетный возраст, превращенные умелыми руками в мины, поражали врага огромным количеством осколков.
Лейтенант Ромашков, высокий, сухощавый комвзвода, придирчиво щурился, наблюдая за Толиком Грековым и Мишей Тарасевичем, которые вывинчивали взрыватели. Манипулируя ключами и плоскогубцами, друзья старались до испарины. Однако Ромашков ничем не выражал своего одобрения, так как считал, что в таком деле лучше недохвалить, чем перехвалить. Потому и сводил белесые брови к переносице.
— Это вам не в боевом листке рисовать, — усмехнулся кто-то из комсомольцев, оценивая старание редактора боевого листка Миши Тарасевича и художника Толи Грекова.
Но те и внимания на него не обратили — некогда. Наконец взрыватели вывинчены. Корпуса обезврежены. Теперь снаряды смотрят Снегура и Ромашков.
— Этот можно использовать. Погляди-ка, Холодов, — обратился к ротному комсоргу Ромашков.
Илюша Холодов успел прослыть знатоком разных «сюрпризов» — мин, фугасов. Он даже научился укрощать плавучие мины.
— Да, этот можно использовать, — подтвердил Холодов. — Хорошая мина получится.
Никандров, Богач, Протас и Черняк вставляли в заряд модернизированные упрощенные взрыватели.
Точно такие же операции проводились и в соседней восьмой роте.
Взвод лейтенанта Колерова минировал в местах, где скорее всего мог появиться противник, на расстоянии пятидесяти-семидесяти шагов от его передовых окопов. Егор Васильченко и Прохор Гаврилов копали глубокие ямы, опускали в них осколочно-заградительные мины, или ОЗМ, как их кратко называли, и тщательно маскировали.
Такие «сюрпризы» удачно действовали в полосе 353-й, 383-й и 395-й стрелковых дивизий, особенно на участке 723-го стрелкового полка в районе Дубровки.
За ночь Юрасов и Евтушенко так находились по склонам возвышенности, с которой почти непрерывно строчили «машингеверы», что к утру еле ноги волочили. Только они прошли мимо каменного забора на окраине Дмитриевки, как пули высекли из него искры. Навстречу замкомбату и комиссару поднялся политрук Бугриев.
— Пекло у нас тут, — заметил он, здороваясь.
— Предупредите всех, что противник готовится к атаке, — сказал Юрасов. — Так что скоро еще жарче будет.
— Ничего, мы приготовились встретить гостей. Порядочно ловушек наставили.
В восьмой роте Евтушенко и Юрасова встретил коренастый лейтенант Сергей Алдушин, знаток минного дела, отважный разведчик. Он доложил, что немцы как-то оживились.
— Усильте охрану тех, кто работает. — Евтушенко посмотрел на запад. — Не исключена атака с их стороны. Так что будьте начеку.
У ручных пулеметов залегли Сергей Иванчиков и Костя Козлов. На другом пригорке заняли места у пулеметов Анатолий Романовский и Павел Черкасов. Эти были ребята с крепкими нервами, с моментальной реакцией.
Немцы сначала изредка постреливали, затем подозрительно притихли. Но пули все равно нет-нет да пощелкивали. Санинструктор батальона Виктор Устинов курсировал от одной группы к другой, спрашивал озабоченно:
— Не задело?
— Будешь маячить перед зевом амбразуры, тебя первого заденет, — предупредил его Бугриев. — Сядь и будь наготове.
Устинов облюбовал пункт наблюдения и стал присматриваться к точкам, откуда вырывались частые вспышки. Потом показал их артиллеристу из обороны, тот сообщил на батарею. И проснулся «бог войны» — артиллерия. Наши орудия разгромили самый опасный дзот на высотке.
Тогда откликнулся и немецкий «бог». Брызги огня и осколки образовали на передней линии завесу — ни пройти, ни проползти. Между тем надо было выбираться с нейтральной территории. Евтушенко забеспокоился:
— С рассветом обнаружат — посекут осколками. Что делать-то, комиссар? Кроме всего прочего, могут разгадать, где заминировано. А мы-то старались!
— Подавай сигнал, Данилыч, — отозвался Юрасов. — Пусть люди выбираются отсюда мелкими группами, пока не поздно.
Наступал рассвет. Небо заметно посветлело, звезды на нем стали тусклыми, потом совсем погасли. Вот на горизонте оно зарделось, наливаясь краснотой. Пальба же из-за горба горы не утихала. И, наверное, впервые в жизни саперы не радовались восходу солнца.
Там, откуда показался краешек дневного светила, замелькали какие-то точки. Они стремительно увеличивались, приближались. Штурмовики! Наши! Перед неприятельской обороной самолеты резко взмыли вверх и, точно чайки перед дождем, почти отвесно нырнули за бугор. Загремели бомбовые раскаты. Под них и выбрались из опасной зоны саперы, укрылись в садах. Но стоило самолетам улететь, и на гребень возвышенности полезли фашисты. Они рассыпались по склону, сделались незаметными на темном фоне. Лишь пулеметчикам было видно их, как на ладони.
Черкасов и Иванчиков ударили одновременно из пулеметов по атакующим. Однако вслед за этими первыми с возвышенности начали спускаться длинные вражеские цепи. Удалось оттеснить их к лощинке, стреляя короткими очередями. Тут они и запутались в капканах из малозаметной проволоки, многие попадали. А из гнезд выпрыгивали «дедушки»-снаряды, превращенные саперами в грозные осколочно-заградительные мины. На высоте двух-трех метров они рвались и поражали ошеломленных немцев массой осколков.
Неприятельская атака была отбита.
В батальон прибыли командир и комиссар полка. Расспросили все подробно об атаке, узнали, кто из комсомольцев особенно отличился. Потом пошли по подразделениям вместе с Евтушенко и Юрасовым.
В седьмой роте задержались у боевого листка. Такой сразу в глаза бросается — яркий, выразительный. Любитель-художник Толя Греков нарисовал портреты героев роты. Похожи. Только все до одного улыбаются, даже те, кто в жизни хмур. И гитлеровцев он изобразил. Как раз тот момент запечатлел, когда они в проволоке путались. Редактор Миша Тарасевич описал по горячим следам, как была отражена атака.
Вечером Насонов и Демин отправились на передний край — хотели сами посмотреть, как действуют минеры. Ходили почти всю ночь. Присматривались к людям. Потом Насонов вернулся на командный пункт батальона, а Демин задержался.
Положив фуражку с черным околышем на подоконник, Насонов снял сапоги и прилег на лавке. Только сомкнул ресницы, как дверь распахнулась. Вошел сержант-пехотинец. Командир полка сел, борясь со сном.
— Товарищ подполковник, разрешите обратиться?
— Слушаю вас.
— Командир нашего полка просит зайти к нему по важному делу.
— Евтушенко! Сходите с Юрасовым, узнайте, что там такое.
Было довольно светло, потому что луна светила во всю. Облитые лунным светом, стояли вдоль садовой тропинки неподвижные сливы. В траве шуршали какие-то насекомые и никак не верилось, что эта прекрасная ночь — военная, что утром снова запахнет порохом и гарью.
Тропинка вывела Юрасова и Евтушенко к хате с часовым у крыльца. Навстречу вышел майор. Лицо — типично русское, широкое, с едва намеченными скулами. Он поздоровался, щелкнул портсигаром.
— Курите, пожалуйста. Эх, хорошо-то как на воле! Может, не пойдем в помещение, здесь поговорим? — Евтушенко и Юрасов согласно кивнули. Папиросы они не взяли — некурящие оба, и майор тут же загасил свою. — Значит, такое дело… Видели агитацию немецкую? Ну, буквы на горе величиной с оглоблю: «Переходите!» Призыв, так сказать. Так вот, мои разведчики воспользовались приглашением: взяли и перешли. Добрались до самого штаба полка, захватили «языка». И записку там на столе у них оставили: «Мы к вам перешли, но вас не нашли. А кого нашли, с тем обратно ушли». Они у меня веселые ребята…
— И что же? — спросил Евтушенко.
— Так вот, этот самый «язык» сообщил, что его начальство с садов глаз не спускают, оказывается. Приметили, где людей побольше скапливается. В общем, ждите налета. Готовьтесь.
— Спасибо, что предупредили! — горячо поблагодарили майора Юрасов и Евтушенко.
Они возвратились в батальон и обо всем доложили Насонову.
— Да… Надо менять расположение. — Он задумчиво потер щеку костяшками пальцев. — Пусть роты немедленно покинут старые места отдыха.
Седьмая и восьмая роты сделали это сразу. А девятая ничего не знала, потому что уже начало светать — ни пройти, ни проползти туда. В девятую связных посылали только глубокой ночью.
— Как же девятую-то предостеречь? — беспокоился Насонов.
— Разрешите сходить, — сказал Юрасов.
— И я пойду! — Замкомбата встал рядом с комиссаром. — Мне там надо участки заграждения принять. Новые показать, пока вы тут…
— Друг без друга ни на шаг! — засмеялся Демин. — Отпустим их, что ли, Михаил Александрович?
— Пусть идут, — Насонов тоже улыбнулся. — Братья-близнецы.
На перекатах реки Нагольной выступают из воды камни. Одни из них мокрые, скользкие, отшлифованные бока, другие, обращенные к солнцу, — высохли. По ним, по этим сухим сверху камушкам, в густых зарослях и перешли речку Евтушенко и Юрасов. Из-за кустов юго-западной окраины Дмитриевки отлично видны неприятельские позиции и снайперские точки перед ними, прикрытые маскировочной сеткой, забросанные бурьяном. Много ложных, поддельных, а настоящие в промежутках между ними. Их можно заметить, если подождать, когда оптический прибор, направленный контражур, блеснет, как зеркало.
Евтушенко не сводил взгляда с зеленой полянки, такой невинной на вид, прорезанной узкой удобной тропинкой. Прогулка по этой тропинке сулила удовольствий не больше, чем тонкая жердочка, перекинутая через пропасть. Снайперы держали открытую полянку под непрерывным наблюдением.
— Что будем делать, Данилыч? — Комиссар вопросительно взглянул на замкомбата.
— Оставайся здесь, а я проскочу. Вспомню, как бегал когда-то на школьных соревнованиях.
— Нет уж, рисковать, так обоим. Я ведь тоже в свое время бегал. В пограншколе.
Приготовились оба, и — рывок!
Тут же заполошно захлопали выстрелы. А кругом ни кустика, ни кочки. Трава мелкая, ровная, будто коврик ворсистый. На этот коврик и рухнул Евтушенко. Юрасов сгоряча перескочил через него. Однако тут же вернулся, схватил замкомбата в охапку и понес. Стреляли, не переставая. Только не задела их больше ни одна пуля — повезло, значит.
Винник и Король уже спешили на помощь.
Под переплетенными ветками деревьев — как в пещере. Опустил Юрасов Евтушенко на землю, присел возле него на корточки.
— Что с тобой, Данилыч?
— Да ничего серьезного! Нога подвернулась, это ж надо! Потяни-ка за левую, — страдальчески сморщился Евтушенко.
Король опередил комиссара — дернул замкомбата за ногу.
— Ой! Ногу так оторвешь, медведь! — испугался комроты Винник.
Петр Король и в самом деле обладал медвежьей силой, не очень умел соизмерять ее с попадавшимися под руку предметами, отчего те ломались, а боец искренне недоумевал: «С чего бы это они?» Чем не былинный Добрыня Никитич? Недаром же так прозвали.
Однако Евтушенко его натиск выдержал. Мало того — сразу встал на обе ноги. И тогда Винник принялся выговаривать:
— Да куда ж вас понесло? Отсюда полчаса назад лейтенанта пехоты вытащили — наповал его уложили снайперы…
— Ты постой-ка, Александр Дмитриевич, — прервал его замкомбата. — Дай слово сказать. Нужно сейчас же предупредить всех ваших, чтоб к прежним местам отдыха близко не подходили. Чуешь? Противник собирается накрыть саперов огнем за «сюрпризы».
Взводы девятой были предупреждены.
Евтушенко спросил, как насчет задания по изготовлению «козлов», опутанных проволокой. Выяснил, к своему удивлению, что рота сделала больше, чем полагалось.
— Где же вы материал брали?
— У фрицев одолжили. — Винник махнул в сторону немцев. — Фашисты поразобрали пристройки разные, подходящий лес унесли с собой, сложили штабелем, замаскировали. Собирались, видно, блиндажи свои благоустраивать. Но Король — дотошный, выследил. Прибежал ко мне:
— Лес в лощинке за бурьяном.
— Так это под носом у противника.
— Вытащим из-под носа.
— Тогда действуй.
Дальше было так. Подобрал себе Петр Король помощников. Поручили им сращивать трос, соорудили вместе лебедку. Провозились дотемна. Едва замерцали первые звезды, улучили момент — обкрутили штабель проволокой. Потом подали сигнал на лебедку: там, на пригорке, наши бойцы ждали с топорами и веревками наготове. И вдруг, как снег на голову, — немцы. В пяти шагах. Ничего не подозревая, приблизились враги к штабелю, а он возьми да и подпрыгни! Словно живой. И поплыл вниз, зашуршал, лишь трос натянутый поблескивал в темноте.
Что уж подумали тогда немцы — неизвестно, только бросились они врассыпную. А когда пришли в себя и начали стрелять, было поздно: уплыл из рук штабель леса. Был и нету.
Из бревен этих, припасенных врагами, изготовили для врагов же «козлы», опутанные проволокой. Пусть-ка сунутся!
Саперы благоустраивали свои окопчики на новом месте: чтобы и поспать в них можно было, и вести огонь из них, если потребуется.
Романовский набрал пахучих веток, набросал в окоп, сверху траву настелил и плюхнулся животом на самодельный матрац. Хорошо!
— Эй, Павлик, — окликнул он Черкасова. — Ты глянь: оборона круговая — стреляй хоть веером.
— Как думаешь, Толя, наши старые гнезда пострадают?
— Кто ж их знает. Да у нас теперь новые не хуже.
У мостика ухнул снаряд. Саперы насторожились, прислушались. И тут загремело одновременно в нескольких местах, именно там, где раньше бойцы отдыхали.
В беду попало одно отделение. Место, где оно находилось, было накрыто плотным артиллерийским и минометным огнем. После огневого налета гитлеровцев туда прибежали фельдшер Ануфриев и санинструктор Устинов. Взглянули и ужаснулись: воронки вперемежку с окопами. Но бойцы живы, протирают глаза, потягиваются, будто их не взрывы разбудили, а сигнал на обед.
Лишь в одном из окопов лежит неподвижно человек. Рядом ботинки, порванные осколками. Устинов наклонился над солдатом.
— Убит? — спросил Ануфриев.
— Не похоже, — ответил Устинов. — Вроде дышит…
— Сашок! Сашок!
Оглушенного красноармейца подняли со дна разрушенной ячейки, перенесли на траву. Дали что-то понюхать, и он зашевелился. Приоткрыл ресницы, сонным голосом поинтересовался:
— Что, подъем?
Кругом засмеялись.
Фельдшер пощупал у Сашка пульс, покрутил головой.
— Ну и ну! Абсолютно здоров!
Нарочный привез в батальон пакет для Насонова. Его срочно вызывали в штаб армии за получением боевого задания.
Командование 714-го стрелкового полка тепло благодарило саперов комсомольского полка. И было за что. Они оставили здесь после себя километровый каменный забор с бойницами, много баррикад, три километра заградительной полосы, где установлены восемьсот двадцать три рогатки и больше сорока фугасов, до четырех километров эскарпов и контрэскарпов. Кроме того, построили дзоты, прикрытые железобетонными колпаками.