Сегодня мое звено становится в дозор после ужина. Не успел протрубить горнист любимую команду: «бери ложку, бери хлеб», как мы уже сидели за столом и, густо присолив хлеб, нетерпеливо постукивали ложками. Как в сказке «По щучьему велению» девчонки-поварихи расставляли перед нами тарелки ароматного горохового пюре с мясом и коричневый компот из подгоревших сухофруктов. Быстро расправившись с едой, мы выстроились и под барабанную дробь Пашки Лисицына вышли на улицу.

После случая с мешком все звенья решили выходить только на вечернее дежурство. Пришлось Фаине Ильиничне заставить нас тянуть жребий. В Генкину мичманку она бросила несколько туго скрученных бумажек, на которых было написано: «день», «вечер» и стояла дата. Мне досталось два дневных дежурства и одно вечернее.

За прошедшие дни никаких особенных событий не произошло. Один шофер из городской торговой автоконторы не допустил нас к осмотру машины и, только чуть сбавив скорость, сказал, чтобы мы не мешали на пути, иначе он отвезет нас в милицию. Лена записала номер его самосвала, и Генка на велосипеде отвез мою докладную в контору совхоза. Больше мы этого шофера на своей трассе не встречали. Зато на витрине сатирического листка «Крокодил» к вечеру уже была нарисована карикатура, на которой некий водитель М. Фомин в тельняшке и серой кепочке с малюсеньким козырьком, высунувшись из кабины, гонит грузовик на полном газу, веером разбрасывая направо и налево зерно. Пионеры с красными повязками в страхе разбегаются в стороны, а благодарные мешочники набивают свою тару зерном.

Говорят, что Журавлев лично предупредил нарушителя и обещал отправить его к автоинспектору.

А в остальном наши дежурства на заставе проходили спокойно. Мы даже умудрялись по очереди ездить на попутных машинах обедать и купаться.

Когда наше звено поравнялось с домом Тарелкиной, я сказал Лене, что они со Светой могут уйти. Мы же договаривались освобождать девочек от вечерних дежурств. Но Лена недовольно поморщилась и отказалась:

— Это же нечестно, Сеня. Почему-то вы считаете, что только одни мальчишки могут совершать подвиги.

Раньше я не любил, когда она читала мне мораль, но теперь готов слушать ее весь вечер. Я даже испугался, когда она замолчала.

— Ты намекаешь на тот мешок? — спросил я.

— Конечно. Разве это честно, что вы вдвоем с Синицыным просидели под мостом до полуночи. А если бы он был не потерян, а украден и на вас напали бандиты?

В это время Генка остановил меня и сказал, что он сходит за велосипедом и догонит нас. Велосипед ему отец привез из города позавчера, когда отвез на базар почти всех уток и поросенка.

После нашего разговора в степи Федор Федорович все-таки сходил к Журавлеву, и тот пообещал в ближайшие дни достать путевку для Анны Петровны. На радостях Синицын-старший и купил Синицыну-младшему велосипед. И это было очень кстати. В других звеньях обязательно был хоть один велосипед, а у нас — ни одного. Я тут же назначил Синицына связным. И еще мы договорились из велосипедистов создать механизированную разведгруппу. Хоть мы и написали письмо во Дворец пионеров и теперь с нетерпением ждали ответа, но и от поисков на месте не отказались. Кто знает, может быть, нам удастся все-таки напасть на след хотя бы одного коммунара. Журавлев и тот не забыл спросить:

— Ну как ваши поиски?

— Пока никак, — признался я и тут же пожаловался: — Нам же никто не помогает, все только мешают. Посылают то на кукурузу, то на очистку зерна.

Дмитрий Петрович тяжело вздохнул, отчего его живот, и без того круглый, стал, как выставочный арбуз.

— Всем тяжело, Морозов, — выдохнул Журавлев после короткого молчания и начал говорить мне о небывалом урожае и коротком лете, о нехватке людей и своих бессонных ночах, потом похвалил нас за пионерские заставы на дорогах и спросил, нельзя ли перенести поиски коммунаров на осень и зиму.

Конечно, можно отложить поиски. Это ведь не хлеб, который нужно быстрее собрать и сдать государству. Но вдруг ребята с других хуторов опередят нас? Зачем вчера приезжал из Любимовского Петька Голубев? Интересовался, как мы живем, что делаем, подежурил вместе с Грачевым на заставе, передал какое-то письмо Фаине Ильиничне и отбыл восвояси. Он про коммунаров не спрашивал. Но может быть, это тактика у него такая?

Я рассказал обо всем Дмитрию Петровичу. Он улыбнулся и ответил, что чем больше пионеров включится в поиски, тем скорее мы найдем коммунаров.

— Кто будет первым, это не так важно, — заметил директор. — Все равно это будут наши, трудрассветские ребята.

С таким мнением я никак не мог согласиться. Это ему, Журавлеву, все равно, потому что он директор всего совхоза, а мы — пионеры своей школы, и у нас, между прочим, есть свои задачи. И нам хочется в соревновании выйти победителями.

— Нет, Дмитрий Петрович, — возразил я. — Мы с вами тут не согласны. Если говорить как вы, какая нам разница, кто первым сдаст хлеб государству: мы или «Красное знамя».

— Ну, Морозов, хлеб — это абсолютно другое дело, это — политика, это — не игра в следопытов.

Мне стало даже обидно, что такой умный человек, как Журавлев, а считает наши поиски игрой. Я понял, что никакой помощи от него не добьюсь, и поэтому быстро попрощался и пошел в лагерь.

— Вот почитай приятную новость, Сеня, — подошла ко мне Лена. — Читай, не стесняйся, — вложила она в мою руку листок с крупными буквами.

Это было письмо, скорее записка, дедушки Терентия Захаровича Тарелкина. Он писал Фаине Ильиничне (думал, что она командир красных следопытов), что одного из коммунаров звали Иваном, кажется, Гостюшиным, он его запомнил, потому что встречался с ним один раз в укоме партии. И был тот парень из металлистов то ли с Французского, то ли с Бельгийского завода.

— Так об этом надо написать ребятам в город, — предложил я.

— А может быть, лучше кому-нибудь из вас самим поехать туда, — загадочно улыбалась Фаина Ильинична.

Кого она имеет в виду? Себя, наверное. Я бы послал Генку. Он уж наверняка все разузнал бы.

— Ну ладно, — сказала учительница. — Мы об этом еще подумаем, а сейчас вам в дозор пора.

Мы уже выбрались на грейдер, когда нас догнал Синицын.

— Семка! — радостно завопил он, прыгая с седла. — Тебе телеграмма.

Я остановился. Сразу подумал, что телеграмма из города, из Дворца пионеров. Они нашли кого-то и теперь сообщили об этом.

— Из города, — продолжал Генка. — От тетки!

Вот тебе на! От кого угодно я ждал телеграмму, даже от Таля, которому посылал один интересный этюд с пешечным окончанием, но от тети Вали — никогда не ждал.

Мне тут же захотелось прочитать самому это необычное известие. Но у Генки телеграммы не было. Просто его встретил мой отец и сказал, что из города от тети Вали пришла приятная телеграмма. Почему приятная? Откуда Синицыну знать. Ему так сказали, он так передает. Я попросил у друга велосипед и пообещал вернуться быстрее, чем Гагарин из космоса.

Интересно, о чем там пишет тетя Валя? Теперь ребята уже дошли до нашего поста и заняли свое место. Отсюда не видно дороги. Но хорошо видны яркие снопы фар, врезающихся в темноту. Машины идут без задержек. Значит, все в порядке. А вот и наш дом. В окнах, выходящих на улицу, света нет. Все на кухне. А может быть, папа и мама еще на работе, дома одна бабушка, у которой нет ни рабочих часов, ни рабочих дней, как говорит отец, но зато нет и выходных, как говорит она сама.

Я ставлю велосипед возле крыльца и быстро вбегаю в дом. Все взрослые в сборе. Они только что поужинали. Папа читает газету. Бабушка моет в тазу посуду, а мама что-то ищет на полке. На мои шаги все поворачиваются, отложив свои дела. На их лицах один вопрос: что случилось? Нет, я должен спросить, что случилось, почему тетя Валя прислала телеграмму? Первым меня понимает отец. Он широко улыбается, отчего ямочка на его подбородке почти исчезает. Опередив мамин вопрос, он говорит с одобрением:

— Хорошо у вас работает связь.

— Что пишет тетя Валя? — обращаюсь я ко всем сразу, но смотрю на отца.

— То же, что и в прошлом году, — отвечает он. И сразу мое приподнятое настроение падает, как флажок часов при блице. Опять зовет бабушку караулить городскую квартиру на лето. А мы здесь должны пропадать. Ну, папа с мамой как-нибудь обойдутся, а я? Сам вставай, сам готовь завтрак, обед. Впрочем, обед дают в лагере. А вот огород и мамины цветники лягут на мои плечи. Не буду же я звать ребят на помощь. Что я пенсионер какой, что ли? Впрочем, чего я расстраиваюсь, как будто сейчас не сам поливаю огород, не пропалываю грядки. Конечно, сам. Но делаю это по просьбе бабушки.

Отец, увидев, как изменилось выражение моего лица, спросил:

— Ты чего загрустил, Семен Михайлович?

— А чему радоваться?

— Да ведь ты еще не знаешь, что за телеграмма, что в ней написано.

Я махнул рукой: ясное, мол, дело.

— Да не терзай ты мальчонку, — сказала бабушка отцу. — Прочти Валину телеграмму.

Отец достал с подоконника маленький листок и протянул его мне.

— Он у нас грамотный. Читай. «Мама, — прочитал я первое слово, — срочно приезжай. Захвати Сему. Дорогу тебе оплатим. Валя». «Захвати Сему». Это, значит, меня. Я снова перечитал: «Захвати Сему». Сема — это я! Я подпрыгнул и закричал: «Ура!»

Папа поднялся, подхватил меня и закружил по кухне. Он кружил меня, приговаривая:

— Как я рад, как я рад, что ты едешь в Волгоград.

— Так надо готовиться, — бросился я в комнату, соображая, что взять с собой.

— Все уже приготовлено, — остановила меня мама. — Ты лучше ложись спать, завтра рано ехать.

— Но я должен предупредить ребят, и потом надо отдать Генке велосипед.

— Ты ночью ездишь на велосипеде? — удивилась испуганно бабушка. — Ведь можно голову сломать. Нет, Миша, ты запрети ему.

Папа сказал, что он не может этого сделать по той простой причине, что завтра меня уже не будет, а сегодня придется не налагать запрет, иначе Генка подумает бог знает что о своем велосипеде. Бабушка согласилась, но просила меня не ехать, а отвести машину.

— Хорошо, — согласился я и, выведя велосипед за калитку, сел и сразу взял бешеную скорость. Смешная бабушка. Пешком. Когда я доберусь до заставы да обратно? Как раз к отъезду. Они тут переволнуются, спать не лягут. И разве можно такую радость доставлять черепашьим шагом. Наоборот, я должен лететь со скоростью ракеты-носителя. Я спутник, а велосипед — ракета. Через несколько минут он выведет меня на орбиту. Тут я вспомнил, что если проехать переулком, то до грейдера можно доехать быстрее, чем по главной улице. Правда, переулок не освещается, но для чего же у меня карманный фонарик. Только я достал фонарик и хотел включить его, яркий свет автомобильных фар вырвался из переулка и ударил меня прямо в глаза. Я резко затормозил и, взяв вправо, привалился к забору. Мимо меня проехал самосвал.

«Странно, — подумал я в первую минуту, — зачем он сюда заехал?». Но потом я решил, что шофер, может быть, как я, торопится куда-нибудь и решил сократить путь. Ковыляя по сильно выбитой колее, я кое-как выехал за огороды и лег курсом к большой дороге. Собственно говоря, я ничего не выиграл, изменив маршрут. Если с таким трудом тут прошла моя машина, то я представляю, как плелся тот самосвал. А перед самым грейдером какой-то умник распахал нейтральную зону и мне пришлось не вести велосипед, а тащить его на себе. Неудобно же возвращать хозяину новенькую машину с оцарапанной краской. И все-таки настроение мое было отличным. Я даже пел песни. Какие приходили на память. И, надо сказать, песни попадались все как на подбор, то про космонавтов и мечтателей, которые утверждают, что на Марсе зацветут яблони, то про Гайдара, всегда шагающего впереди, то про красных следопытов, которые требуют: пусть ветер, ветер, ветер кружится… И почему это так получается, когда у тебя настроение неважное, и тут надо бы поднять дух, песни вспоминаются грустные, унылые вроде «степь да степь кругом».

К месту я прибыл счастливый, готовый, как добрый волшебник, поделиться с ребятами своей радостью. Но они, наверно, решили сыграть надо мной веселую шутку: все куда-то попрятались. Куда же можно спрятаться в степи? Единственное место — под мостом. Под тем самым, где мы недавно с Генкой ждали жуликов, а дождались кладовщика Макеича. Луч моего фонарика проскользнул между балок. Никого. Странно. Неужели они ушли или уехали на ток? Делать нечего. Придется двигаться туда. Хоть пять километров — путь неближний, но благо дорога укатанная, минут за двадцать буду на месте. Но до тока добраться мне не удалось, не потому что сломался велосипед. Просто я встретил на полпути того же Спиридона Макеевича с его неизменным Орликом, впряженным на этот раз в двуколку.

— Куда это ты, Сеня? — спросил кладовщик, когда я остановился, чтобы узнать о ребятах. — Твоих приятелей там нет. Приехали студенты. Работяги, я тебе скажу, трактору не уступят и весельчаки, что твой Аркадий Райкин. А у меня опять же беда, — продолжал словоохотливый Ларионов. — Пропало полтонны пшеницы.

— Как «пропало»? — спросил я без особой тревоги, помня о недавней потере мешка.

— Да так. Отложил я семенное зерно за трансформаторным щитком, под навес. А сейчас приехал, — мешков нет. Или в заготзерно кто-то по ошибке отвез или украли. Сейчас погляжу на складе. Может, я в спешке забыл оприходовать. Если нет, значит, украли.

Ну, конечно, старый Макеич забыл оформить документы и теперь напрасно волнуется. Ведь сам же говорил нам с Генкой, что в совхозе с тех пор, как все включились в соревнование за звание коллектива коммунистического труда, случаев кражи не было. В нашем поселке уже не однажды возникал разговор о том, чтобы лейтенанта милиции Петрова перевели в другое место, где он нужнее. А у нас он только даром зарплату получает второй год. Обо всем этом я напомнил кладовщику. Он согласился со мной, но только заметил, что украсть могли не наши рабочие, а приезжие. Но тут же добавил:

— Греха на душу преждевременно брать не желаю. Вот проверю всю наличность…

На току делать мне было нечего, и я решил вместе с Ларионовым возвратиться в поселок, зайти к Синицыну и узнать, почему звено оставило свой пост?

Возле конторы мы распрощались с Макеичем. Он поехал на склад, а я — к Синицыну. Но Генки дома не оказалось. Анна Петровна приняла велосипед и спокойно сказала, что сын, должно быть, уехал с отцом в рейс.

Тарелкина тоже еще не вернулась с дежурства, недовольно заметила ее мама. Лена вообще за последние дни так изменилась, так похудела, так подурнела, как будто у нее не веселые беззаботные каникулы, а подготовка к осенним экзаменам. Ей даже дня не стало хватать для своих дел. Мать серьезно подумывает взять ее из лагеря и отправить куда-нибудь в настоящий лагерь, например, в «Артек». Вот только она не знает, где и как путевку можно достать.

Я сказал, что тоже не знаю и поспешил на улицу. Это Лена-то стала дурнее. Ну и ну! Да красивее Тарелкиной нет в совхозе ни одной девчонки. И мне очень захотелось разыскать Лену и сказать ей о том, что обязательно напишу ей письмо из города, а она пусть мне ответит. И тут я вспомнил, что так и не выполнил своего решения сочинить специально для нее стихотворение. И снова всплыли первые строчки о чудном мгновенье.

За несколько дворов до нашего дома я услышал в кустах палисадника подозрительный шорох. Хотел остановиться и рассмотреть, но подумал, может, парень с девушкой любезничают, а я буду подглядывать. Я ускорил шаг. И в это время из двора Хамугина, провожаемый лаем волкодавов, быстро выехал самосвал. Ни фары, ни тормозной сигнал у него не горели. Но я узнал его. Это был тот самый самосвал, который чуть не прижал меня к забору в переулке. Машина выехала на дорогу и устремилась к околице, где по распоряжению Журавлева был поставлен надежный шлагбаум и улица перерыта глубоким рвом. Наши шоферы об этом отлично знают. Выходит — это приезжий. Без зажженных фар он, чего доброго, врежется в рельсу или трубу. Надо бы его предупредить. Но разве я его догоню. Вот бы когда пригодился велосипед. И только я подумал про велосипед, как услышал за собой топот и горячие восклицания:

— Скрылся! Не догоним! Догоним!

— Номер заметил? — спросил меня Синицын.

— Нет, — признался я. — Темно, а он свет не зажигал.

— Эх ты, командир разведчиков, — осудил меня Лисицын.

— Нехорошо так, Сеня, — не удержалась Лена. — Нас бросил, номер не заметил…

— А для чего он вам понадобился?

И тут Генка, захлебываясь от торопливости и перебиваемый Леной и Пашкой, рассказал, как Прыщ, проезжая мимо заставы на мотоцикле, уверил ребят, что директор совхоза просил пионеров идти отдыхать по той причине, что сегодня с четвертого тока зерно возить не будут — днем все вывезли. Ребята поверили, а Светка даже приняла приглашение Хамугина и уселась, как барыня, в коляске и уехала домой.

Когда звено уже далеко отошло от трейдера, на нем появился самосвал. Но он не поехал в поселок обычной дорогой, а свернул на перепаханную полосу и старой колеей помчался к переулку. Этот маршрут показался ребятам подозрительным. И они бросились бегом в поселок. Но на улице все было спокойно. Не могла же целая автомашина провалиться сквозь землю. Тут мои друзья решили действовать, как настоящие сыщики. Они шли от двора к двору и заглядывали в щели. Недалеко от дома Прыща они услышали, что за ними кто-то идет, и спрятались в палисадник. Лене показалось, что это иду я (так оно и было на самом деле), и она хотела остановить меня, но Синицын запретил ей демаскировать секрет. А через несколько минут они услышали шум мотора и выскочили из засады. Но… было поздно.

— Не поздно! — сказал я, вспомнив самосвал и рассказ Спиридона Макеевича о пропавшем зерне. Старик сейчас наверняка в своем складе, ищет то, чего там никогда не было. Зерно надо искать во дворе тунеядца Хамугина.

Надо что-то придумать и задержать автомашину. По этой дороге она выйдет из поселка, она обязательно вернется сюда, к переулку. Надо что-то придумать за эти минуты. Если мы просто встанем на дороге и поднимем руки, он не остановится, он может что-нибудь заподозрить. Недаром бабушка говорит, что на воре шапка горит и ему кажется, что все встречные знают о его преступлении. Надо что-то придумать!

— Генка, я побегу к Макеичу, а ты сломай ногу.

Синицын шарахается от меня, как от прокаженного.

— Ты что, обалдел?

— Да нет, не по-настоящему, — злюсь я на его вечную бестолковость. — Понарошку.

— Как это?

В том конце улицы зарокотал мотор. Объяснять некогда.

— Беги на склад к Макеичу, скажи, чтоб он бежал к больнице. Живо! — толкаю я Синицына в спину, а сам, схватив за руки Лену и Пашу, выбегаю на дорогу. Потом кладу руки на их плечи и безвольно опустившись, начинаю стонать, подогнув ногу.

— Кричите, чтоб он остановился, — командую я, увидев в нескольких метрах от нас самосвал.

Лена и Паша быстро сообразили, что от них требуется, и, войдя в роль, отчаянно замахали руками и закричали:

— Стой! Стой!

Перед самым носом самосвал затормозил. Я застонал что было мочи. Почти подтаскивая меня к машине, Лена, задыхаясь, объясняла:

— Подвезите его к больнице, он ногу сломал.

— А, черти носят вас по ночам! — заругался шофер, и голос его показался мне очень знакомым. Он торопливо отворил дверцу и скомандовал:

— Полезай!

Я попробовал подтянуться на одной ноге, но «боль» еще сильнее сковала все мое тело, и я застонал. Сильная рука шофера схватила меня за плечо, и уже через секунду я сидел в кабине. Под ногами у меня было что-то мягкое. На ощупь я старался определить, что это? Лена тоже втиснулась в кабину. Паша хотел залезть в кузов, но шофер обругал его и велел убираться.

— Держитесь, — сказал нам водитель и включил скорость. И машина сразу рванулась вперед. Лена оттолкнулась от меня и чуть не вылетела из кабины — дверца распахнулась. Я прижал ее к себе правой рукой, а левой рванул дверцу. Лена была теплая. И в то же время она дрожала. От страха, понял я: еще бы, ехать в одной кабине с живым вором. В этом нет ничего хорошего. А что он вор и заодно с Прыщом, у меня сомнений не было — под ногами лежали мешки. Я незаметно погладил плечо Тарелкиной: не робей, держись, разведчик. Это наше первое настоящее испытание! Чтобы у шофера не возникло никаких подозрений, я время от времени стонал. После очередной кочки я застонал особенно сильно.

— Как же это тебя угораздило? — спросил водитель. — В чужой сад небось лазил да свалился с дерева?

«Вот паразит, — с ненавистью подумал я. — Думаешь, если сам жулик, так и все такие». А Лена уже объясняла ему:

— Нет, мы не лазили по чужим садам. Мы играли в прятки, а он бежал…

Вон и больница, и свет в приемном покое или в кабинете дежурного врача. Успел ли Генка добежать до склада и сообщить Ларионову о нашей находке? И как задержать шофера хоть на несколько минут? После очередного стона я склонил голову на плечо Лены и прошептал:

— Заметь номер.

На наше счастье, больничный сторож на требовательные нетерпеливые сигналы самосвала не спешил. Может, он вздремнул, а может быть, отлучился куда-то. Наконец он вышел из калитки, узнал о причине позднего беспокойства и только после этого открыл ворота. Самосвал подошел к самому крыльцу. В дверях показалась Клавдия Ивановна, мать Светки Киреевой. Увидев Лену, меня и незнакомого шофера, она страшно испугалась, прижала ладонь к груди и спросила:

— Что-нибудь со Светочкой?

— Да нет, не с ней, — объяснил шофер, глядя на Лену, считая ее Светланой. — Вот с этим героем. Ногу сломал.

— Господи, — всполошилась Клавдия Ивановна. — Сейчас позвоню доктору, принесу носилки.

— Не надо, — запротестовал я. — Я сам дойду.

— И не смей и не думай, — строго предупредила медсестра.

— Зовите доктора, — распорядился шофер. — А носилки не надо. Я его донесу. Вы только скажите куда. Ну-ка, парень, возьмись за мою шею.

Шея у него была короткая, но твердая, как бревно. Он без труда подхватил меня и понес в корпус. Когда мы вошли в светлую комнату приемного покоя, я сразу узнал в моем «спасителе» того самого шофера, который не остановился по нашему требованию и на которого была карикатура в «Крокодиле».

— Куда? — спросил водитель Клавдию Ивановну. Она, держа телефонную трубку, кивнула на белую кушетку.

Положив меня, шофер сказал:

— С тебя кружка пива, герой.

— Не волнуйтесь, дядя, получите, — озорно сказал Лисицын, непонятно как очутившийся в комнате.

— А ты как попал сюда? — удивился шофер.

— На вашем самосвале, — улыбнулся Паша, подмигивая мне.

— А если бы сорвался?

— Что вы, дядя, не в таких переделках бывали, — храбро заявил Лисицын. — Я же потомок коммунаров.

— Каких еще коммунаров?

— Которые наш совхоз создавали в революцию.

— Вот я этому потомку уши надеру.

Пашка тотчас скрылся за дверью. Водитель, пожелав мне скорейшего выздоровления и спокойной ночи сестре, направился к двери. Когда за ним закрылась дверь, я попросил Клавдию Ивановну:

— Остановите его! Задержите!

— Зачем? — удивилась Светкина мать.

— Он вор, — вскочил я с кушетки.

Киреева подбежала ко мне, силой уложила на место и, положив мягкую ладонь на лоб, сжалилась:

— Господи, бредить начал. Человек ему добро сделал, к нам привез, а он его вором обзывает. Успокойся. Сейчас приедет Дмитрий Иванович. Сделаем рентгеновский снимок.

— Не нужен мне снимок. Задержите его, — вырывался я из ее крепкого объятья.

— Я же не милиционер, Сенечка, как же я задержу?

— Как хотите. Позовите его назад.

— Зачем?

— Спросите что-нибудь.

— Господи, какой жар!

— Да нет у меня никакого жара, — рванулся я с кушетки. — И нога у меня целая.

— Едут! — донесся в это время со двора радостный визг Лисицына, и тут же я услышал ровное тарахтение мотоцикла лейтенанта Петрова. Из окна мне было видно, как соскочив с мотоцикла, участковый, кладовщик и Синицын подошли к шоферу. Тот неохотно достал документы, протянул их Петрову.

— Спиридон Макеевич! — крикнул я в форточку. — В кабине мешки!

— Сеня, иди сюда! — позвал Генка.

— Меня Клавдия Ивановна не выпускает.

— И не думай удрать, — предупредила сестра, загородив своей широкой фигурой проем. — Boт придет Дмитрий Иванович, пусть он решает отпустить тебя или в гипс положить.

— Зачем мне ваш гипс. У меня ноги совсем целые. — И я подпрыгнул три раза, а Светкина мать в ужасе закрыла глаза и отвернулась к стенке. Этого было вполне достаточно, чтобы я успел добежать от окна до двери и крикнуть ей: «Привет!».

После обыска и составления акта лейтенант Петров позвонил в районную милицию, попросил выслать оперативную группу и, пригласив шофера самосвала в люльку своего мотоцикла, повез его в комнату штаба добровольной народной дружины, а нас попросил преодолеть это расстояние пешком…

Утром мы с бабушкой на рейсовом автобусе добрались до станции, а еще через час зеленый тепловоз мчал нас на юг, в город, о котором я так много слышал и читал и который давным-давно хотел увидеть.